Читать книгу "Странствующий оруженосец"

Глава одиннадцатая
Снова дома

Не всяк есть друг, про дружбу говорящий,

Не всяк есть враг, про то молчащий.

Делами токмо доказать возможно,

Да долгим временем, что истинно, что ложно.

Жан де Жуанвиль88
  Перевод А. Г. Наймана


[Закрыть]

К развилке дорог, одна из которых уводила в Фармер, а другая – в Бреаль, Мишель подъехал с одним Жаком. Ближе к концу первого дня пути виконт послал Мишеля с Гийомом вперед найти подходящий постоялый двор для ночевки. Пришпорив лошадей, они понеслись наперегонки, но рослый жеребец Босан неожиданно споткнулся, попав ногой в чью-то нору, и упал, кувырнувшись через голову и едва не свернув шею. Лошадь осталась невредимой, лишь разбила морду, однако, Гийом, не успев при падении вовремя вытащить ногу из стремени, пострадал гораздо больше. Когда Мишель попытался помочь ему подняться, выяснилось, что Гийом не в состоянии даже наступить на ногу, не то, чтобы идти. Стянув с него сапог, он увидел на глазах наливающуюся сизым отеком лодыжку, и, несмотря на протесты приятеля, побледневшего от сильной боли, но более ничем не выдававшего своих страданий, оставил его в поле и поскакал назад к виконту за помощью. После осмотра лекарь виконта сообщил, что у Гийома сломана лодыжка и дальнейший путь для него окончен. Выслушав его вердикт, сир Пейре де Бариллет объявил, что с величайшим сожалением вынужден освободить Гийома от принесенного ему оммажа и отправить его домой лечиться. Бедный уволенный оруженосец с трудом сдерживал слезы досады и боли, и пока лекарь фиксировал его ногу свинцовыми пластинами и перевязывал пропитанными маслом бинтами, умолял оставить его, пытался убедить виконта, что это вовсе не перелом, а просто вывих – он не первый раз падает с лошади и подворачивает ногу, однако, тот, больше доверяя своему лекарю, был непреклонен, и убитый горем Гийом, даже не простившись с Мишелем, в сопровождении своего слуги Поля отправился обратно в Небур. Мишель был расстроен ничуть не меньше, ему было обидно за друга, чей только начавшийся славный путь так нелепо прервался, а также грустно и неуютно остаться вдруг одному среди малознакомых людей, в какой-то миг он даже подумал о возвращении в Небур вслед за Гийомом, но Пейре де Бариллет, догадавшись о его душевном смятении, проявил к нему неожиданную заботливость и сочувствие, держал его все время при себе, не обременяя распоряжениями, много разговаривал с ним и рассказывал увлекательные истории о знакомых и незнакомых трубадурах. Видя такую расположенность виконта к своему новому оруженосцу, остальные рыцари и оруженосцы его свиты, поначалу относившиеся настороженно к Мишелю с Гийомом, не зная, как себя вести с «суровыми нормандцами», прониклись к нему симпатией, и от тоски не осталось и следа.

Остановившись в аббатстве Святой Троицы, виконт отпустил Мишеля домой на целую неделю, но он не собирался так долго задерживаться в доме, откуда его выгнали.

Проезжая мимо того места, где был убит Жан, Мишель вспомнил Мари. Образ ее всплыл вместе с ледяной тоской, точно такой же, какая дважды, без всяких причин, наплывала на него в Небуре. Он совсем забыл о ней, увлекшись новыми переживаниями, и теперь чувствовал, что совершил предательство. Почему-то вспомнились ее последние слова: « …пожалуйста, не забывай меня. Просто не забывай – и все…» Именно эту единственную и такую простую ее просьбу он не выполнил, и от этого ему сделалось тоскливо и тревожно. Одно только и успокаивало его, что возможно Мари пришла с письмом в замок, и он сейчас увидит ее в добром здравии… Но тем не менее, он решил заехать к ней прямо сейчас. Мишель велел Жаку отправляться домой, а сам направил Фатиму к лесу.

Едва очутившись в лесу, Мишель обратился к ожившим воспоминаниям. Он отпустил повод, предоставив Фатиме самой искать дорогу к жилью, и лошадь быстро вышла на неприметную тропинку, ведущую напрямик к лесной избушке – умное животное всегда отыщет путь к заботливым человеческим рукам.

Углубляясь в густой дикий лес, Мишель вновь испытал необъяснимое ощущение, странную перемену вокруг, – воздух, казалось, сгустился, а солнечные лучи, тонкими прозрачными лезвиями вонзавшиеся в землю, стали ярче и виделись приоткрывшимися щелями в тайный мир, откуда льется свет, насыщенный золотой пыльцой. В тоже время черные провалы между корней, дупла и трещины в стволах хранили в себе ночную тьму и холод, терпеливо ожидая, когда солнце скроется за холмами, чтобы медленно, будто дым из прогоревшего камина, выпустить прохладную звездную ночь.

И всюду мнилась странная жизнь. Не скрытная, но все же понятная звериная жизнь леса, а иная, непостижимая умом, только сердцем и душой, и то – далеко не каждыми. Стоит войти в солнечный луч, оказаться в преддверии запредельного мира, и можно будет увидеть и понять все, что скрывается в этом лесу, что пока доступно только трепетному предчувствию. Но перед этим необходимо изменить свою сущность, настроить душу на этот волшебный лад. А как это сделать? Мишель вдруг с уверенностью подумал о том, что Мари умеет соскальзывать в кисейные щелки световых лучей, обращаясь в одну из их обитательниц. Когда-нибудь она научит его этому, и они вместе будут бродить там, хотя никакое самое богатое воображение не в состоянии представить себе, на что оно, это там похоже… Мишель вспомнил, как мысли об этих тайнах отождествились с дьявольским наваждением, с темной силой, уже потянувшей к его душе цепкие паутинные нити, и улыбнулся: нет места искусителю в солнечном свете!

Фатима коротко заржала и прибавила шагу – услышала овечье блеянье. Сердце вдруг дало знать о себе частыми, сильными ударами – сквозь молодую поросль деревьев он разглядел старые обомшелые бревна дома Мари.

Неказистая дверь была прикрыта щеколдой. Войдя в дом, Мишель сразу же успокоился, увидев чистоту и порядок, – это значило, что с Мари ничего не случилось, она все так же живет в своем лесном мире, и никто не посмел потревожить его покой. Мишель переступил порог, прошелся вдоль стен, вживаясь вновь в этот уютный маленький мир, потом сел за стол, и ему показалось, будто он и не уезжал никуда, не был и не будет больше нигде, это не нужно – весь мир сжался, сосредоточился в четырех стенах, прямо отсюда можно узнавать все, что было и еще случится…

Мягкие лапки коснулись бедра, опустив глаза, Мишель увидел знакомую мордочку – белую с черной отметиной. Котенок уже успел заметно подрасти, но любопытство его нисколько не уменьшилось, а храбрости даже прибавилось: без лишних церемоний Пятик запрыгнул на колени и по-свойски устроился, подогнув лапки и обернув лоснящееся тельце хвостом. Посмотрев по сторонам, Мишель заметил серую кошку, свернувшуюся клубком на лавке, остальных котят не было видно.

– Ну и где же хозяйка? – спросил ее Мишель, и кошка приподняла голову, навострив уши и щуря спокойные глаза. Глядя на нее, трудно было поверить, что с Мари что-то случилось, она лишь ненадолго вышла из дома, и вот-вот вернется. Одновременно Мишель понял, что и в Фармер она не уходила: немногие вещи оставались на своих местах, никаких следов сборов не было заметно. Посидев еще немного, Мишель все же решил отправиться домой, а завтра с утра вернуться сюда, убедить Мари перебраться в замок и помочь ей перевезти вещи. Пересадив котенка на лавку, он встал и вышел из дому. Котенок резво побежал за ним, но Мишель быстро затворил дверь, не давая ему выйти наружу. Настойчивый зверек все равно вылез через какую-то щель и поскакал за Мишелем, хватая его лапами за сапоги, как будто стараясь удержать. Вскочив в седло, Мишель посмотрел на котенка и со смехом сказал:

– Передай Мари, что я вернусь завтра утром!

Словно отвечая его словам, котенок уселся на хвост и беззвучно разинул розовую пасть, обнажив крошечные острые клычки.

* * *

Замок Фармер был выстроен чуть более восьмидесяти лет назад прадедом Мишеля, Александром, в честь которого был назван его отец, на широком пологом холме с плоской вершиной, на которой удачно уместился четырехугольный каменный донжон, разделенный на два этажа, со всеми хозяйственными пристройками. Скрывая башню наполовину, склон холма опоясывала стена, образуя неровный многоугольник, в толще одной из граней которого находились ворота, стиснутые с обеих сторон двумя высокими узкими башнями. От них к подножию холма спускался каменный коридор, упиравшийся в две других башни, между которыми находился подъемный мост через ров, окружавший замок. Когда Мишель подъехал к Фармеру, мост был опущен и по нему медленно двигалась телега с сеном, запряженная двумя волами, чьи широкие копыта гулко стучали по деревянному настилу. Повозка заняла собой весь мост, и Мишель, резко натянув повод, осадил Фатиму, едва не ударившую грудью в задок телеги.

– Эй ты, а побыстрее нельзя? – крикнул Мишель, нетерпеливо дергая повод, и заставляя кобылу топтаться на месте и взбрыкивать. Крестьянин, сидевший в телеге, медленно оглянулся, приветственно снял чепец, обнажив нечесаные космы, пригнул голову к коленям в вежливом поклоне и, пожав плечами, проговорил:

– Волы, они же не кони, скакать не могут, ваша милость. Да и сено развалится, собирай потом… Не, ваша милость, никак нельзя быстрее…

Мужик опять ткнулся лбом в колени, водрузил на голову свой засаленный чепец и отвернулся, продолжая объяснять самому себе под нос разницу между лошадями и волами, почему последние не могут скакать так же быстро, и как нехорошо будет, если сено, которое он так долго и бережно вез из деревни рассыплется. Телега, между тем, въехала в узкий коридор, ведущий наверх, к воротам в замок, и обойти ее не представлялось возможным. Мишелю пришлось плестись позади, ругая на чем свет стоит тупоголовое мужичье, в конец обнаглевшее за время его отсутствия. А все добренький барон Александр! Столько повинностей отменил, почти век назад установленных его предками! Считает, что ежели с крестьянами обращаться мягко, от них пользы больше будет. А вот ничего подобного – наглеют они от свободы и вседозволенности, себя самих забывают, того и гляди в замках жить захотят и не работать. Нет уж, коли случится такое несчастье и придется мне управлять этим чертовым, прости Господи, хозяйством, будет все иначе. Низкорожденных надо держать в узде, иначе бед не оберешься! «Рабов увещевай повиноваться своим господам, угождать и всем, не прекословить, не красть, но оказывать всю добрую верность, дабы они во всем были украшением учению Спасителя нашего, Бога».

Едва дождавшись, когда телега, миновав ворота, свернула в сторону, Мишель пришпорил лошадь, сразу направив ее к конюшням.

– Виглаф! – крикнул он на лету и осадил Фатиму, но кобыла, узнав родную конюшню, не пожелала подчиниться руке седока и, упрямо наклонив голову к груди, поскакала прямо ко входу в низкую длинную постройку. Мишелю ничего не оставалось сделать, как, продолжая из всех сил натягивать повод, опрокинуться спиной на круп лошади, чтобы избежать удара о притолоку. Но кобыла не успела заскочить в конюшню, – у самых дверей ее поймал под уздцы Виглаф и остановил. Мишель едва не слетел с седла, но вовремя схватился обеими руками за металлический стержень на луке.

– Зачем же так кобылу гнать? – проворчал Виглаф, оглаживая нервно храпящую Фатиму по взмокшей шее.

– Я нечаянно, – смущенно пробормотал Мишель, как всегда немного робея перед Виглафом. – Не подумал, что она может так ринуться в конюшню…

– Нечаянно, – усмехнулся конюх, – ну, слезайте с седла, что сидеть-то теперь, ваша милость.

Спрыгнув на землю, Мишель помог Виглафу расседлать Фатиму и прошел вместе с ним в конюшню.

– Послушай, Виглаф, – нерешительно начал он, – помнишь, ты мне говорил, что у тебя в какой-то деревне живет племянница, ты ходил к ней иногда…

– Ну да, – Виглаф большим пуком соломы протирал мокрые бока лошади, казалось, это занятие поглотило все его внимание, и он слушает Мишеля вполуха, во всяком случае, по этому неопределенному «ну да» он не смог понять, была ли здесь Мари или нет.

– Так вот, мы с ней случайно встретились… – продолжил Мишель, – она живет одна в лесу, вот я и решил послать ее сюда, в Фармер, письмо написал ей с собой и все такое… Она не приходила?

Виглаф отбросил потемневший соломенный пучок, обтер руки о штаны и, облокотившись о перекладину, отгораживающую денник, внимательно посмотрел на Мишеля:

– Нет, не приходила, – и, помолчав немного, быстро добавил: – С ней что-то случилось?

– Не знаю… Нет, нет, конечно же, нет, – Мишель решительно прогнал внезапно налетевший темный рой опасений. – Просто я думал, что она здесь, решила все-таки перебраться в замок от греха подальше.

– От какого греха? – синим глазам Виглафа, проницательным и всевидящим глазам мудрого конунга, трудно было солгать или утаить что-то от них, и Мишель рассказал, как приходили к лесному дому мужики из ближайшей деревни и хотели расправиться с «ведьмой». Одному, особо наглому и рыжему, пришлось даже руку отсечь, чтобы другим неповадно было. Выслушав его, Виглаф вздохнул и проговорил:

– Я давно этого опасался. Говорил же ей… – он махнул рукой и покачал седой головой, потом вдруг положил тяжелую ладонь на плечо Мишелю и будто бы прожег его взглядом насквозь: – А сам-то ты не обидел Мари, а?

– Нет, – спокойно ответил Мишель, не отводя глаз. Виглаф опустил руку и тихо рассмеялся:

– Ну-ну… Идите, вы же и в доме-то еще не были, ваша милость.

Мишель понимал, – когда Виглаф начинает разговаривать с ним, как со старшим сыном хозяина, значит, все доверительные разговоры прекращаются, и каждый должен вернуться к своим делам. Подавив вздох, Мишель, постукивая костяшками пальцев по перекладинам, вышел из конюшни.

В дом как раз идти и не хотелось. Вернее, тянуло больше к привычным вещам, к своей комнате, дневнику, книгам, витражу с красным деревом, а людей видеть совсем не хотелось. Особенно отца. И уже не от обиды за то, что он выгнал своего сына из дома, едва не прокляв, а из-за нарождающегося чувства вины перед ним. Откуда оно взялось, Мишель пока не мог понять, может быть, из-за разговоров с сиром Раулем, просто чувствовал, что не сможет посмотреть ему в глаза, сказать что-нибудь, да особо и нечего говорить… Пусть Жак разговаривает… И письмо.

Махнув рукой, Мишель направился к донжону. Его стремительное появление в замке не произвело ни на кого особого впечатления – ну, явился сынок непутевый, поест, поспит, да опять невесть куда денется. Горбатого могила исправит. Не повезло барону со старшим…

В зале шли приготовления к обеду. Опять Мишеля посетило ощущение, будто путешествие в Небур и обратно приснилось ему, он просто вышел нагулять аппетит, и все еще текут однообразные дни, изредка прерываемые бурными авантюрами. Но это было лишь мимолетное чувство, исчезнувшее сразу же, как только он увидел лестницу, ведущую на второй этаж донжона и вспомнил, как отец тащил его по деревянным ступеням тем злополучным утром за шкирку, будто беспомощного щенка, напустившего лужу в неположенном месте. «Нет, в прежнюю реку жизни уже не войти, русло в ней то же, да вода былая вся утекла, и я уже совсем другой.»

Поднимаясь по лестнице, Мишель столкнулся с управляющим Фармера, Жозефом, который торопливо спускался, засовывая за пояс, свернутый трубкой пергамент. Едва не наткнувшись на Мишеля, тот оторопело уставился на него, пробормотал приветствие, да так и остался стоять, пока Мишель продолжил подниматься. Подумав, Жозеф махнул рукой и поспешил по своему делу.

Слуги хорошо слушались Мишеля, пожалуй, лишь в одном – не входили в его комнату и не убирались там: сено на полу ссохлось, потемнело и валялось комками как попало, на столе, стульях, большом деревянном сундуке, стоявшем возле двери напротив окна, лежал внушительный слой пыли; с кровати сняты простыни и оставлен один набитый сеном тюфяк да пара подушек. А камин не топился с весны, и его темное нутро было затянуто огромной паутиной, в центре которой сидел упитанный паук, а по краям висели ссохшиеся мушиные тушки…

– Добро пожаловать домой, Мишель, – усмехнулся он, остановившись на пороге, и со вздохом добавил: – Зато хоть клопы с голодухи разбежались…

Расстегнув пояс, Мишель швырнул его на сундук – тяжелые ножны гулко грохнули по гладкой крышке, стащил сапоги, отправив их небрежным броском туда же, и растянулся на ложе.

– В замке полно народу, а выяснить, что здесь творится без меня, не у кого, – сказал сам себе Мишель. – Впрочем, с чего бы им вешаться мне на шею от радости и сыпать новостями?.. Интересно, куда Сал подевался, да и вообще ни одной собаки не видно. А, наверно, на охоте, с отцом… Ну, конечно!

Остро ужалила обида, – охота была его самым любимым занятием из всего, что ему приходилось делать в замке с отцом. Все взаимные обиды и резкие слова оставались за стенами Фармера, в поле, в лесу они становились совсем другими людьми и говорили друг с другом иначе… Вспомнилась первая настоящая охота, когда ему, тринадцатилетнему подростку, только входившему в мужскую силу, удалось самому справиться со старым кабаном, за которым барон давно охотился. И вот Мишель уже не в своей комнате, а на лесной поляне, где собакам удалось обложить и загнать в круг матерого вепря. Следуя за звонким лаем борзых, идущих за кабаном, они с отцом так увлеклись погоней, что, обогнав слуг, вырвались вперед, оставив людей далеко позади. Барон Александр, ослепленный азартом охоты, гнал свою лошадь напрямик и только благодаря ее опытности в стремительном беге по лесу избегал ударов о толстые стволы старых деревьев – кобыла ловко огибала препятствия, чуть отводя корпус в сторону. Мишель пытался не отставать, погоняя своего разгоряченного жеребца.

Когда они с отцом вылетели на поляну, и лошади сами осели на задние ноги при виде серо-черной клыкастой морды, Мишель подумал, что никогда в жизни не доводилось ему видеть такого гиганта. Казалось, ничего не стоит ему подмять под себя исступленно лающих, суетящихся вокруг него собак, в два скачка достигнуть лошадей, вспороть им животы одним движением двух пар желтых, изогнутых к глазам клыков и добраться до всадников… Вспомнились саги Виглафа – так, должно быть, выглядел огромный вепрь Сиримнир, мясо которого едят в Валгалле храбрые воины, павшие в битве с врагом. Каждый день его режут и варят, а на следующее утро вепрь оживает… Барон Александр протянул руку и коснулся локтя Мишеля, проговорив вполголоса:

– Осторожнее, мальчик мой, не делай резких движений. Я сам справлюсь с этой зверюгой.

Борзые плотно окружили кабана и бегали вокруг него, не выпуская из круга. Те, что постарше да поопытнее, свирепо рычали и скалили зубы, отвечая на попытки кабана прорвать кольцо бесстрашными выпадами, но сами не нападали – они потому и остались до сих пор живы, что видели много раз, как отчаянно воющие псы взлетали высоко вверх с распоротыми животами. Вот и сейчас пять или шесть собак уже нашли свой конец на мягкой лесной подстилке, и был он страшен, – вокруг валялись кроваво-серые внутренности, трава залита кровью. Среди них были два великолепных пса, гордость барона Александра – они справились не с одним медведем, затравили не одного бирюка, чьи оскаленные головы красовались в зале замка. Увидев изуродованные тела, барон едва удержался, чтобы не прочесть краткую заупокойную молитву, так он любил этих храбрых и верных псов. Молодые собаки и щенки визгливо тявкали, приседали на задние лапы, едва не валясь на спину, испуганно прыскали в стороны, встретившись взглядом с маленькими, налитыми кровью кабаньими глазками, или, наоборот, лезли под самые копыта. Некоторые, увидев людей, сразу же бросились к ним, поджимая хвосты.

Вепрь еще не заметил своего главного врага, целиком поглощенный мельтешащими перед глазами клыкастыми пастями собак. Те хорошо знали свое дело – кружили, дразнили, заставляя поворачиваться круг за кругом, ожидая, когда окончательно сбитый с толку зверь не сядет на задние ноги, покачиваясь и не видя ничего перед собой. Тогда человеку остается нанести удар рогатиной в загривок кабана, да такой, чтобы острие вышло наружу. Но и кабан был не менее искушен в правилах охоты. Дважды за свою жизнь он попадался в кольцо, и оба раза прорывал его, давя гибкие собачьи тела и разрывая клыками податливые шкуры, еще то того, как поспевали охотники.

И теперь он спокойно стоял, изредка делая головой роющие движения, словно нарочно пугая щенков.

Барон Александр медленно поднял рогатину, направив раздвоенный наконечник в хребет кабана, тронул возбужденно всхрапывающую лошадь, которая, тем не менее, подчинилась его руке, и стал приближаться к кольцу мечущихся собак. Мишель, придерживая жеребца, как зачарованный глядел на могучего зверя, невольно восхищаясь его величественным спокойствием. На мгновение ему показалось, что вепрь и собаки, сговорившись, разыгрывают какую-то сценку из охоты, и он, человек, здесь только зритель, не имеющий права вмешиваться в ход действия.

И тут кабан, наконец, заметил человека. Он повернул к барону Александру огромную голову, навострив маленькие уши. Лошадь барона вскинула морду, прижав уши и затанцевала на месте, удерживаемая твердой рукой всадника. Некоторое время зверь и человек смотрели друг на друга, не двигаясь, потом вепрь медленно наклонил щетинистое рыло к земле, точно примериваясь к прыжку. Бока его были изрядно покусаны собаками, он чуть покачивался, широко расставив короткие толстые ноги. Гончие притихли, понимая, что дело свое они уже сделали и теперь слово за хозяином, только щенки продолжали егозить вокруг с визгливым тявканьем, заключив в кольцо и человека.

Копье барона де Фармер было достаточно длинным, чтобы достать сейчас до кабана, но он медлил, зная, что перед ним не молодой кабанчик, запуганный собаками до полусмерти, а умный и бесстрашный вожак, который может на долю секунды опередить его руку и сбить вместе с лошадью на землю могучим прыжком.

Мишель, сбросив с себя наваждение, вернулся к реальности и внезапно осознал, какая опасность угрожает отцу. Он тронул коня, тот громко всхрапнул, и короткая цепь дальнейших событий растянулась в памяти Мишеля на целую вечность. Кабан, вскинув голову, перевел взгляд на второго человека, и вдруг одна из молодых собак, не выдержав напряжения, кинулась на вепря и, яростно рыча сквозь сомкнутые зубы, повисла на его шее. Резко мотнув головой с такой силой, что тонкое собачье тело подлетело вверх и в сторону, точно пустая шкура, кабан скакнул вперед, к лошади барона Александра. Блеснул узкий наконечник, барон вскинул руку с рогатиной и вонзил ее в загривок кабана. Раненый зверь издал ожесточенный хриплый визг, рванулся назад, да так сильно, что древко вырвалось из ладони барона Александра вместе с перчаткой. Лошадь поднялась на дыбы, попятившись, и барон, не удержавшись в седле, упал в траву.

Рогатина глубоко ушло в тело вепря, но удар оказался неверным. Отбежав несколько шагов к лесу, кабан остановился, тяжело дыша. Из полуоткрытого рта капали тягучие, темные капли кровавой слюны, но могучий зверь все еще твердо стоял на ногах. Взрыв клыками дерн, он стал приближаться к человеку мелкими упругими шажками, сопровождая каждый коротким низким рыком.

– Мишель, ко мне! – крикнул барон Александр, быстро вскочив на ноги, и выхватил длинный кинжал.

Мишель соскочил с лошади и в два прыжка оказался рядом с отцом. И тут же кабан, наклонив голову и выставив испачканные в земле клыки кинулся на людей. Барон Александр чудом увернулся и метнул кинжал, вонзившийся в основание короткого хвоста вепря, а Мишель, подпрыгнув, ухватился за рогатину и повис на ней всей тяжестью тела, вдруг оказавшись верхом на визжащем от боли звере. Кабан взвился в воздух, изогнувшись дугой, но Мишель удержался на его крутой щетинистой спине, намертво вцепившись в древко и зажмурив глаза. Он слышал, как барон Александр что-то кричит, как лают с подвыванием собаки, чувствовал, как рогатина медленно входит в загривок кабана, и не разжимал рук, крепко обхватив коленями покатые бока зверя. Теряя силы, вепрь припал на колени, уткнувшись рылом в измятую траву и стал медленно заваливаться на бок.

– Слезай! Слезай же ради всего святого! – прорычал барон Александр, и Мишель внезапно понял смысл его слов, одновременно осознав смертельную опасность, угрожавшую ему, если кабан начнет кататься по земле, желая сбросить с себя ненавистного всадника. Он отпустил древко, отчаянным рывком откатился в сторону и вскочил на ноги. Опоздай он на миг – и тяжелая кабанья туша вдавила бы его в землю, переломав все кости. Вепрь, судорожно молотя ногами воздух, перекатился пару раз с боку на бок, еще глубже всаживая в себя рогатину, изо рта его широкой полосой вытекала кровь, он уже не визжал, а хрипел, выпуская пену между клыками. Заметив людей, зверь попытался встать, но ноги подломились, он снова врылся головой в траву, потом медленно, словно не желая поддаваться смертельной слабости, лег на бок и остался лежать, тяжело и шумно дыша.

– Кончай его, – выдохнул барон Александр. Мишель нерешительно обернулся на него:

– Это же твой кабан…

– Твой. Прикончи его, кому говорю!

Мишель, вытащив из ножен меч, приблизился к умирающему животному и, стараясь не глядеть в маленькие, налитые ненавистью и смертельным ужасом глаза, всадил клинок под левую переднюю ногу. Из узкого разреза мощно хлынула кровь, кабан вытянулся, задрожал и затих.

Когда подоспевшие охотники, держа наготове рогатины и кинжалы, гурьбой выскочили на поляну, они увидели огромную тушу в залитой кровью траве, с торчащим из загривка копьем, разлегшихся на траве усталых собак, которые, вывалив языки и добродушно щуря глаза, поглядывали то на удивленные и радостные лица ловчих, то на любимых хозяев, сидевших на траве, прислонясь спинами друг к другу. Охота окончена. Отличная охота! И тут Мишель почувствовал, как вослед радостной гордости всплывает стылая тоска – пыл охоты, вновь объединивший его с отцом, испаряется, оставаясь навсегда здесь, в лесу, и они подъедут к Фармеру почти чужими людьми… Ну, почему так?

Мысли его уже стали путаться и расплываться в дремоте, как в полусон проник чей-то тихий стук. Вздрогнув, Мишель открыл глаза, приподнял голову и увидел в дверях сестру.

В свои двенадцать лет Маргарита была не по годам серьезна и многое умела: вышивала сложные шпалеры, сама кроила и шила, обеспечивая одеждой себя саму и маленького Эдмона, однако, Мишель почти не интересовался ее жизнью. Детская вражда с возрастом сменилась равнодушием, и все их общение заключалось в том, что Маргарита иногда просила почитать книги, которые были подарены Мишелю и хранились у него, и тот нехотя, цедя сквозь зубы об осторожности в обращении, выполнял ее робкие просьбы. О том, чтобы пригласить его послушать чтение вслух, девочка и не помышляла. Мишель относился к ней так же холодно и слегка презрительно, как и ко всем сверстницам, дочерям соседних баронов, считая, что с этими недотрогами и неженками совершенно не о чем говорить, ведь их интересуют только сплетни об известных и знатных личностях, последние новости из королевского двора об одежде и украшениях, вышивка да будущие мужья, с которыми их обручили еще во младенчестве. Маргарита тоже, кажется, была невестой какого-то баронета, помнится, Мишель расквасил ему нос в поединке, чтобы не мнил о себе слишком много. А, может быть, это был вовсе и не он…

Осторожно приоткрыв дверь, Маргарита остановилась на пороге, не решаясь войти в комнату брата без его разрешения. Несколько мгновений Мишель смотрел на нее, затем встряхнул головой и сел, опустив ноги на пол. В краткий миг, когда, просыпаясь, он очутился на границе между снами и явью, он увидел сестру совсем по-иному: бледная, худая девочка с матово-прозрачной кожей, сквозь которую просвечивают на висках и лбу голубоватые жилки, белокурыми волосами, уложенными как у взрослой женщины, голубыми глазами… «Господи, как она похожа на маму! И за что я ее так ненавидел, зачем издевался и злобно шутил, ведь она ничего, ровным счетом ничего плохого мне не сделала! А как она живет, о чем думает – этого я и подавно не знаю… Книги брала почитать, и ведь не только про Тристана с Изольдой да Дафниса с Хлоей, а кое-что и посерьезнее. А я только и мог, что велеть не испачкать, не порвать, мышам не скормить. И как только имя ее еще помню…»

– А, это ты, Марго… – рассеянно пробормотал Мишель. – Здравствуй. Входи…

– Здравствуй, – чуть улыбнулась девочка, осторожно, будто боясь кого-то раздавить на полу или испугать шумом шагов, вошла в комнату и присела на краешек сундука. Некоторое время они неловко молчали: Мишель еще не знал, что ему делать с новым образом своей родной сестры, вдруг открывшимся ему, а Маргарита, как всегда, сильно робела перед старшим братом, который и за живого человека ее, похоже, не считал. Наконец, проглотив комок в горле, она тихо проговорила:

– Ты надолго вернулся?

– Нет, через день уезжаю, – отозвался Мишель, обрадовавшись, что молчание оборвалось, и, чтобы оно не воцарилось вновь, тут же спросил: – А отец на охоте?

– Да, – Маргарита судорожно искала тему для беседы, но Мишель заговорил сам:

– А ты… за книжкой пришла?

– Да я их все уже прочитала, – ответила Маргарита и, застенчиво улыбаясь, добавила: – Ты, наверно, есть хочешь?

– Не знаю, – вопрос сестры несколько ошарашил его и заставил вернуться к прежним своим мыслям. Обедать – значит дождаться отца и прийти к нему, иначе сесть за общий стол он не посмеет. Маргарита заметила перемену в настроении брата и тут же нашла, что сказать:

– А давай я тебе сюда принесу? Возьму что-нибудь на кухне и принесу! Хочешь?

– Принесешь?.. – мучительный вопрос вдруг так просто решился, что Мишель не поверил услышанному.

– Конечно! Я сейчас! – Маргарита вскочила с сундука, легким жестом огладила платье и выбежала из комнаты. Мысленный взор Мишеля задержал это быстрое скольжение ладони по складкам ткани – точно так же делала мама, вставая с поваленного ветром дерева, на котором они обычно отдыхали во время лесных прогулок… А ведь без Маргариты он никогда и не вспомнил бы этой мелочи, одной из множества, которые сгинули уже давно из памяти. Мишель вдруг припомнил себя маленьким, десятилетним, в первые месяцы после смерти Юлианы, когда он с ужасом обнаружил, что не помнит, какого цвета ее глаза – мама исчезала, уходила все дальше и дальше, таяла, как снег на зеленой траве, как дневной свет в сумерках. Он спрашивал отца, но барон Александр вместо ответа брал его на руки и укладывал в постель, наказывая Жаку проследить, чтобы он поскорее уснул…

В коридоре послышался мягкий стук туфелек, и в комнату вошла Маргарита, неся в обеих руках плоский круг хлеба, на котором красивой спиралью были уложены толстые куски холодной телятины, щедро политые соусом. Под мышкой она держала запотевший кувшин, взятый, судя по плотно закупоренному и залитому воском горлышку, прямо из погреба. Мишель встал, взял у нее кувшин и поставил на пол. Положив хлеб на колени, он подмигнул Маргарите: