Читать книгу "Странствующий оруженосец"
Автор книги: Марина Смелянская
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Как-то раз на той неделе
Брел я пастбищем без цели,
И глаза мои узрели
Вдруг пастушку, дочь мужлана:
На ногах чулки белели,
Шарф и вязанка на теле,
Плащ и шуба из барана…
– Эй, Мишель, ты меня слушаешь? – Гийом толкнул его в бок. Мишель почувствовал раздражение – ему удалось составить первый куплет, он готовился уже, как за нитку, вытащить и остальные, но Гийом сбил его.
– Слушаю, слушаю… – проворчал он. – Очень интересно…
Ему захотелось выбраться из-за стола, прочь из шумного и дымного зала, пропахшего копотью и пряностями, но не имел права этого сделать…
– Да ну тебя, – возмутился Гийом. – Вечно на тебя хандра нападает после нескольких кубков вина! А после эля – смех без причины. Не поймешь тебя…
– Было бы желание… – рассеянно проговорил Мишель, и Гийом, махнув перемазанной в соусе рукой, обратился к своему приятелю, сидевшему о другую руку.
…Как там дальше?..
Я приблизился. «Ужели,
Дева, – с губ слова слетели, —
Вас морозы одолели?»
«Нет, – сказала дочь мужлана,
Бог с кормилицей хотели,
Чтобы я от злой метели
Становилась лишь румяна»…
Мишель невольно улыбнулся. Незамысловатая мелодия зазвучала в его голове; двоясь и переплетаясь, возникли перед мысленным взором картины – пылающий в камине Фармера огонь, завывание ветра высоко в бойницах, пахнущий весной лес и растрепанная темная коса через маленькое плечико.
«Дева, – я сказал, – отрада
Вы для рыцарского взгляда,
Как и крепкая ограда
Я для дочери мужлана:
Вы одна пасете стадо
Средь долин, терпя от града,
Ливня, ветра и бурана».
«Дон, – в ответ она. – измлада
Знаю я, чего мне надо:
Чары ваших слов – привада. —
Мне сказала дочь мужлана, —
Для таких, кто ценность клада
Видит в блеске лишь: услада
Их – вдыхать пары дурмана».
«Дева, вы милы, пригожи.
С дочерью сеньора схожи
Речью – иль к себе на ложе
Мать пустила не мужлана;
Но, увы, я девы строже
Вас не видел: как, о Боже.
Выбраться мне из капкана?»
«Дон, родня моя – ни кожи.
Если всмотритесь, ни рожи.
Их удел – кирка да вожжи. —
Мне сказала дочь мужлана. —
Но творить одно и то же
Каждый божий день – негоже
И для рыцарского сана».
«Дева, в вас видна порода.
Одарила вас природа.
Словно знатного вы рода,
А совсем не дочь мужлана:
Но присуща ль вам свобода?
Не хотите ль, будь вы подо
Мной, заняться делом рьяно?»
«Ваши речи полны меда,
Но, сеньор, такого рода
Куртуазность – ныне мода, —
Мне сказала дочь мужлана, —
Прячет наш подход невзгоду.
Так что: ходу, дурень. ходу!
Иль вам кажется, что рано?»
«Дева, этот тон суровый,
Этот ваш ответ бредовый
Не пристал ничуть здоровой
Духом дочери мужлана;
Вежество пускай основой
Станет нам для дружбы новой
Без взаимного обмана».
«Дон, лишь, вовсе безголовый
Соблазняет нас обновой —
Мил сеньор, служить готовый, —
Мне сказала дочь мужлана. —
Но за этот дар грошовый
Шлюхой числиться дешевой?!
Нет, наград не стоит рана!»
«Дева, связан мир рутиной —
Со своею половиной
Ищет встречи всяк: мужчиной
Я рожден, вы – дочь мужлана:
Мне теперь не луговиной,
Но влекущею пучиной
Эта кажется поляна».
«Дон, но следствие с причиной
Связано, дурь – с дурачиной.
Вежество – с учтивой миной.
И с мужланом – дочь мужлана:
Золотою серединой
Курс держать, борясь с судьбиной. —
Вот суть жизненного плана»
Глава девятая
Разговоры
Ночной сад дышал свежестью, пронизанной тонкими цветочными ароматами. Воздух звенел от пения соловьев, словно многократное эхо повторяющих друг за другом посвисты, пощелкивания и переливчатые трели. Мишель бродил взад-вперед неподалеку от широко распахнутых дверей в зал. Всякий раз проходя мимо, он чуть замедлял шаг и вглядывался в задымленный полумрак в глубине зала, где смутно виднелись засидевшиеся за столом барон Рауль и сир Пейре. К концу пира, когда каждый из присутствующих исполнил песню, все ждали, что знаменитый трубадур окажет гостям и хозяевам честь и что-нибудь споет, наконец, но тот лишь извинился, сославшись на больное горло, которое он застудил во время вынужденной ночевки в лесу по дороге в замок Небур и перевел разговор на другую тему. Мишель еще тогда заподозрил виконта в том, что отнюдь не теплые весенние ночи помешали ему петь, не болезнь тела, а боль души. Конечно, он и мечтать не смел проникнуть в ее глубины и вытащить на свет божий то, о чем беспокоился и печалился Пейре де Бариллет, но уже успел дать себе слово помочь ему любой ценой, отозваться на его любую просьбу. Теперь, когда он украдкой следил за его уединенной беседой с бароном, уверенность в существовании какой-то беды, тяготившей виконта, укрепилась окончательно. Мишель мог бы под каким-нибудь предлогом войти в зал и выловить хоть одну фразу или намек, но сомневался, что при нем разговор продолжится, ведь не зря же они дождались, когда зал опустеет. Так он и прогуливался перед дверьми, пытаясь распознать обрывки слов, прилетавшие к нему сквозь рыжеватую дымку.
Рядом послышался женский смех, зашуршали кусты шиповника и акации, окружавшие полукругом небольшую площадку перед дверьми, выложенную серо-белыми плитами. От площадки отходили лучами ведущие в глубь сада узкие дорожки, посыпанные песком, почти не видимые за ветвями.
Мишель оглянулся и увидел Анну с Матильдой, которые, весело переговариваясь и смеясь, ступили на каменные плиты. Анна нагнулась, отряхивая подол от песка и не заметила Мишеля сразу, Матильда же наклонила голову в приветствии и звонким насмешливым голосом спросила:
– Сир, что же вы скучаете здесь в одиночестве? Или какой-то невежа увел вашу даму сердца?
Анна резко выпрямилась, коротко взглянула на Мишеля и опустила голову.
– Я не скучаю, – пожал плечами Мишель и оглянулся на двери. Пейре де Бариллет встал со своего кресла и расхаживал перед камином, скрестив руки на груди.
Матильда хихикнула, жеманно передернула плечами и, подмигнув Анне, проворковала:
– Так уж и быть, не буду вам мешать. Пойду поищу Гийома.
С этими словами она повернулась и быстро пошла по одной из садовых дорожек. Ветки акации, усыпанные желтыми гроздьями цветов, сомкнулись, покачиваясь, за ее спиной.
– Ты ждешь меня? – спросила Анна, перебирая руками вышитые концы пояса. Мишель сказал ей правду:
– Сир Пейре с дядюшкой о чем-то беседуют наедине, и я вижу… виконт чем-то озабочен… с ним приключилась какая-то беда. Мне хочется быть полезным ему.
– И долго ты здесь намерен стоять? – спросила Анна, и в голосе ее прозвучала плохо прикрытая досада.
Мишель подумал, что и вправду незачем бродить перед дверью, пытаясь подслушать разговор, который явно не предназначен для его ушей. Во всяком случае, завтра он сможет выпытать хоть что-нибудь у дядюшки…
– Пойдем в сад? – сказал Мишель, протягивая Анне руку. Она вложила свою грубоватую, жесткую, с выделяющимися жилами и узловатыми пальцами кисть в широкую ладонь Мишеля, и они пошли по желтоватому лучу дорожки прочь от дома.
В глубине сада, под ветками яблони, усыпанными маленькими, источавшими сильный ароматный запах, белыми цветками, была спрятана узкая каменная скамейка. Мишель хорошо знал ее – неприметную, похожую на прилегшего отдохнуть зверя из-за приземистых ножек, выделанных в виде толстых львиных лап. Спрятавшись в полумраке веток, Мишель и Анна всегда вели здесь самые сокровенные разговоры. Не сговариваясь, оба они остановились перед скамейкой, собираясь предложить друг другу сесть, улыбнулись этому совпадению и сели на все еще хранящий солнечное тепло гладкий камень.
Некоторое время они сидели молча. Наконец, Анна осторожно сорвала с ветки, касавшейся ее плеча, белый цветок, поднесла его к лицу, вдыхая аромат, а потом протянула Мишелю.
– Помнишь? Расскажи мне что-нибудь…
Взяв душистый венчик, Мишель улыбнулся, вспомнив, как в детстве, устав от шумных игр, набегавшись и накричавшись, они с другими детьми, в ожидании ужина, усаживались перед камином, и, передавая по кругу какую-нибудь вещицу: бусину, цветок или разбитую костяную фигурку от шахмат, рассказывали по очереди истории, правдивые или, что бывало чаще, выдуманные. Кончалось обыкновенно тем, что вещица, добравшись до Мишеля, так и оставалась в его ладошке, – истории его всегда были длинные, запутанные и с продолжениями.
– Что же тебе рассказать? – спросил Мишель, осторожно сдувая желтую пыльцу, просыпавшуюся на лепестки из сердцевины цветка.
– Эта странная песня… про дочь мужлана, – осторожно заговорила Анна, – почему ты спел именно ее?
– Потому что это случилось со мной на самом деле, – ответил Мишель.
Анна усмехнулась:
– И что, она тоже сказала тебе «ходу, дурень, ходу»?
– Представь себе нет, – Мишель почувствовал легкий укол от этих слов, но тут же вспомнил ее обычную манеру вести разговоры на грани болезненной остроты, задавать прямые и зачастую не слишком тактичные вопросы. Не каждый мог выдержать душу открытой в разговоре с ней, однако Мишель обычно пропускал колкости мимо ушей, зная, что к самой себе она еще более беспощадна и иронична. Тем более, что «колола» Анна метко и правдиво.
Легко и неторопливо Мишель принялся рассказывать про свою первую встречу с Мари, про позорный поединок с ломбардцем, про «красного петуха»…
Когда он упомянул, как Мари вырастила на его глазах цветы, Анна остановила его:
– И ты поверил? Цветы могли под листьями скрываться, ты не заметил, а она углядела, в лесу ведь живет. Придумала нарочно, чтобы ты испугался и «ходу, дурень, ходу» поскорее…
Не отвечая, Мишель продолжил рассказ, и Анна больше не перебивала его до самого конца. Она с удивлением и досадой обнаружила в себе жгучую обиду. Необъяснимую, нелогичную, идущую как бы не от нее самой, а откуда-то из глубин ее существа. Всякий раз, когда Мишель осторожно, намеками, касался близости с Мари, Анна чувствовала боль и раздражение.
– Ну, что ты скажешь? – спросил Мишель, окончив свою повесть.
– Скажу, что из-за дикой простолюдинки, может быть, ведьмы, ты погубил двух ни в чем не повинных человек, пусть даже и низкорожденных: ее дружка и того рыжего.
– Они могли причинить ей несчастье, и я счел своим долгом защитить ее, не вдаваясь в подробности ее происхождения… – Мишель с досадой подумал, что Анна опять видит во всем только голую правду. Он ожидал от нее совсем другого…
Они помолчали, и Мишелю казалось, что молчание это с каждым мгновением становится все более враждебным и напряженным. Почему Анна так резка, чем он мог ее обидеть? И неожиданно догадался, и даже невольно улыбнулся, удивляясь простоте и естественности этой догадки. Он рассказал ей свое любовное приключение как мужчине, как он рассказал бы это Гийому, совсем не подумав о том, что Анна может оскорбиться и даже ревновать… Ревность? Ревновать его к Мари?
Мишель внимательно посмотрел на Анну, которая, поджав губы, завязывала в узлы и распускала снова длинные хвосты рукавов блио, и решил спросить напрямую:
– Анна, ты злишься, потому что ревнуешь?
– Я? Ревную? – голос Анны чуть дрогнул, но она тотчас же взяла себя в руки. – Вот еще! Как можно ревновать к какой-то «дочери мужлана»?
– Я же сказал, что думаю об ее происхождении… Прости меня. Я был не прав, рассказывая тебе все это, будто своему дружку за кружкой эля.
– А я разве тебе уже не друг? – тихо спросила Анна. Задумавшись о своей невесть откуда взявшейся злобе на Мишеля, она тоже подумала о ревности, и мысль эта вновь всколыхнула в ней тяжелый осадок постоянной внутренней борьбы. Ревность принадлежала ее естеству, с которым она тщетно боролась разумом…
– Конечно, друг и, надеюсь, всегда им будешь, – ответил Мишель, осторожно беря ее за руку. – Но… понимаешь, мы уже не дети, время игр прошло. Нам пора уже становиться самими собой, перестать придумывать себя…
– Придумывать… – задумчиво повторила Анна. – Знаешь, еще год назад я бы, наверное, и не подумала сердиться на тебя за то, что ты делишься со мной своими любовными похождениями, как с Гийомом, например. А теперь… Это происходит против моей воли, само по себе…
– Бессмысленно бороться с Господом в великой милости своей создавшем тебя такой, какая ты есть.
– А разве Господь никогда не ошибается? – спросила Анна.
– Ошибаешься прежде всего ты, – горячо возразил Мишель. – Ты просто сама себя не знаешь и не хочешь знать. А вот я вижу: за те годы, что мы не виделись, ты стала совсем другой, изнутри, и внешне. И зачем-то пытаешься противиться этому. Ты – красивая, умная девушка, тебе нужно любить и быть любимой…
– Да кто ты такой, чтобы решать, что мне нужно? Почему все готовы решать за меня, почему все считают, что знают лучше меня?! – резко вырвав свою ладонь из руки Мишеля, Анна вскочила. – Вот и дядюшка сегодня… И раньше он мне без конца твердил, что мне надо замуж да замуж… Будто ничего в жизни не существует, кроме любви!
– Не кроме, но без нее, – спокойно поправил ее Мишель.
– Ну и пусть… – Анна вдруг резко повернулась к нему и, прищурив глаза, проговорила: – И потом, может быть, я уже люблю!
Повисло молчание. Мишель и Анна словно вынырнули из глубин своих душ и услышали тихие ночные звуки, соловьиные трели, сливавшиеся с далекими отголосками женского смеха, шорох чьих-то шагов по песку. Свежий ночной воздух, пропитанный цветочными благоуханиями, запахом остывшей и уже покрывшейся капельками росы листвы, приятно холодил кожу; лунный свет покрыл серебристой дымкой яркие краски одежд. Сонное спокойствие сада никак не вязалось с душевной бурей…
Шаги приближались, до слуха Мишеля донеслось тихое покашливание.
– Сюда кто-то идет… – не успела Анна произнести эти слова, как послышался дядюшкин голос:
– Мишель, где ты?
Они переглянулись, и Анна первой опустила взгляд. Выпустив из руки замусоленный цветок яблони, она вздохнула и повернулась, чтобы уйти. Мишель встал и удержал ее за рукав:
– Мне кажется, мы не договорили?
– Да… Потом… – Анна, прислушиваясь к шороху песка совсем рядом с их укромным местечком, быстро высвободила рукав и сделала шаг в сторону от Мишеля.
– Я приду к тебе, когда выясню, что дядюшке понадобилось от меня, хорошо?
Анна кивнула и, подобрав подол, легко побежала прочь.
– Мишель, да где же ты? – вновь раздался голос сира Рауля, и Мишель двинулся на его голос, откликаясь на ходу.
– Ну, где ж ты ходишь? – едва увидев вышедшего ему навстречу племянника, заговорил барон. – То трешься возле дверей, как гончая в ожидании охоты, то пропадаешь где-то!
– Я не… – смутился Мишель, но сир Рауль с усмешкой махнул рукой и обнял его за плечо:
– Да ладно, ладно, от старого дядюшки ничего не скроешь. Будет тебе охота, пойдем!
Камин в большом зале прогорел и потух, дым понемногу рассеялся, через широко распахнутые двери вливался прохладный ночной воздух, вытесняя пряные запахи. Слуги неторопливо убирали посуду и остатки трапезы, не трогая лишь хозяйский стол, уставленный кувшинами с вином. Развернув кресло боком к столу, Пейре де Бариллет сидел, вертя в руках пустой серебряный кубок и рассеянно разглядывая вышивку на шпалере, и напевал что-то вполголоса. Чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, стоял Гийом. Он чувствовал себя страшно неловко после того, как дядюшка отловил его с Матильдой в глубине сада, прервав своим внезапным появлением интересный и многообещающий поворот в их разговоре, привел в гостевой дом, заинтриговав по дороге какими-то великими делами, и бросил одного рядом с изрядно захмелевшим виконтом, погрузившимся глубоко в себя. Гийом не смел заговорить первым, а трубадур, похоже, и не заметил его присутствия, уйти тоже не решался, так что чувствовал себя неловко и глупо. Увидев вошедших в зал сира Рауля с Мишелем, он облегченно вздохнул – если дядюшка опять убежит, то хоть будет с кем разбавить молчание.
– Вот, сир Пейре, те самые люди, о которых я вам говорил, – нарочно громко произнес барон де Небур. Виконт слегка вздрогнул, точно пробудившись от дремоты, и чуть не выронил кубок.
– Да-да… да, – он встал и взглянул на Мишеля с Гийомом. – О, я уже знаю этих молодых людей, они отлично воспитаны и имеют прекрасные манеры. А этот… простите, не помню вашего имени… – виконт протянул руку к Мишелю, – да-да, Мишель де Фармер, еще и обладает глубокими познаниями в куртуазной поэзии! Ту пасторель, которую он спел во время обеда, я не слышал уже лет пятнадцать, а сочинена она и того ранее. Уж и автор почти предан забвению, однако, я кое-что знаю о нем.
– О, сир, это было бы очень интересно, – осторожно попросил Мишель, недоумевая про себя: неужели только за этим позвал его дядюшка?
– Маркабрюн было имя этого пиита, – виконт, увлекшись, принялся неторопливо ходить взад-вперед перед камином, изящно жестикулируя и явно получая удовольствие от собственного рассказа, – и был он родом из Гаскони. Существует несколько версий его происхождения, однако, все они сводятся к его безродности. Кто-то говорит, в том числе и он сам, что был он сыном бедной женщины по имени Маркабрюна; некто считает, что его подкинули к воротам богатого и знатного сеньора. Искусству стихосложения он, возможно, научился у Серкамона, так же почти забытого трубадура. Был он злоречив, язык его был витиеват и остер. Не исключено, что именно острый и неугомонный язык довел его до смерти…
Сир Рауль растерянно слушал его и недоумевал – совсем недавно виконт горько жаловался на свои беды, просил помощи и поддержки, а теперь увлеченно рассказывает о каком-то стихоплете, жившем чуть ли не сто лет назад. И кто только Мишеля за язык потянул! И как теперь его остановить?
Сир Пейре уже был готов исполнить кансону Маркабрюна и оглядывался в поисках разбредшихся кто куда музыкантов, как барон, наконец, решился перебить его.
– Сир, простите, что я посмел прервать вас, но мы с вами хотели…
Виконт будто яркий плащ, сбросил с себя восторженное, певучее настроение, и вновь облачился в темные одежды печали.
– Ах да… Когда я говорю о поэзии, я забываю обо всем. Впрочем, довольно часто она служит мне единственно верным оружием… Итак, молодые люди, садитесь, я расскажу вам, зачем барон позвал вас ко мне.
Развернув кресло, он сел во главе стола, Мишель с Гийомом пристроились по обе стороны от него, барон, расположился чуть поодаль, предоставив своим воспитанникам самим разговаривать с сиром Пейре.
– Суть дела, молодые люди, я изложу вам вкратце, надеясь на то, что в дальнейшем у нас будет возможность поговорить о нем во всех подробностях. Есть у меня родной брат, младший, имя которого Константин де Бариллет, добрый рыцарь и воин, однако, не слишком пекущийся о чести и благородстве и всегда желающий мне зла. Черная зависть к моим удачам в свете, любви и стихосложении застилает ему глаза и сводит на нет все мои попытки задобрить его и мирно договориться. Мы с ним сообща владеем замком Габиллон в Перигоре, и вот однажды брат мой Константин, поправ все законы родства, вероломно захватил Габиллон. И пришлось мне силой отбивать то, что принадлежит мне по праву, и, отвоевав замок, я лишил брата его доли во владении и прогнал его вместе с его сыновьями. Так поступил бы любой справедливый и благородный рыцарь. Но Константин с замутненной завистью и злобой душой, отправился к виконту Аймару Лиможскому, прося помочь ему найти управу на меня, и виконт, с которым у нас был заключен клятвенный союз, поддержал его. Константину удалось так же добиться поддержки у графа Талейрана Перигорского, воина, надо заметить, неважного: трусливого, беспечного и ленивого; а так же у Ришара, графа Пуатевинского, не слишком достойного отпрыска Плантагенетов. Так, те, кого я любил и считал своими друзьями, предали меня, заключили союз, и устроили затяжную войну, в результате которой отбили у меня Габиллон и передали его Константину. Мне пришлось бежать одному, покинутому всеми, и путешествовать инкогнито, собирая по крохам еще оставшихся мне верными друзей и родных!
Сир Пейре раскраснелся от бередивших его душу неприятных воспоминаний, голос его звенел и дрожал. Встав с кресла, он, откинув голову назад и угрожая далеким врагам вытянутой рукой, сжатой в кулак, пропел отрывок из своей сирвенты на провансальском наречии:
Всю жизнь я только то и знал,
Что дрался, бился, фехтовал;
Везде, куда ни брошу взгляд,
Луг смят, двор выжжен, срублен сад,
Вместо лесов – лесоповалы,
Враги – кто храбр, кто трусоват —
В войне со мною все удалы…
…Вот Талейран, бессилен, вял,
Проспал воинственный запал,
Стал лежебокою солдат:
В домашний кутаясь халат,
Он, как ломбардец, копит сало:
Пусть за отрядом в бой отряд
Идут – он подождет финала.
Пока Байард мой не устал,
Взлечу на перигорский вал,
Пробившись через сеть засад:
Пуатевинца жирный зад
Узнает этой шпаги жало,
И будет остр на вкус салат,
Коль в мозги покрошить забрало…
Сир Пейре де Бариллет с лязгом вложил в богатые ножны выдвинутый в прочувственный момент песни меч, и опустился в кресло. Мишель сидел, не в силах произнести не слова, с трудом осознавая и понимая услышанное. Насколько же должен быть знатен, смел и независим этот человек, если позволял себе в таких выражениях судить о сильных мира сего – правителях, вельможах, могущественных и доблестных рыцарях, как будто и он, и они были мелкими бедными баронами, рвущими друг у друга подачки сюзеренов! Неужели в мире тех, кто держит в руках власть, обладает несметными богатствами, является цветом рыцарства и образцом мужественности, щедрости, вежества и благородства, примером для подражания, точно так же правят алчность, зависть, корысть и месть? Неужели Виглаф был действительно прав?
Осушив кубок с вином и успокоившись, виконт извинился за излишнюю горячность и продолжил своим привычным голосом – ровным и певучим:
– Я не ошибся, отправившись искать помощи и поддержки к потомкам храбрых норманнов, к тем, кто всегда чтит память великого и доблестного Гийома Завоевателя. Их набралось немного, чуть больше дюжины рыцарей, каждый со своими оруженосцами и отрядом лучников, однако, я уверен в них куда больше, чем в сотне изнеженных аквитанских вельмож. Сам же я тоже нуждаюсь в верных и смелых помощниках, и барон де Небур любезно предложил мне своих лучших оруженосцев – вас, Гийом де Бреаль, и вас, Мишель де Фармер. Теперь дело за вами – решитесь ли вы поступить ко мне на службу, быть мне поддержкой и опорой в несомненно праведном деле, ибо с клятвопреступниками и предателями следует поступать по делам их. Готовы ли вы ответить мне сейчас или же дать вам время на размышление? Сам я не сомневаюсь в моем желании видеть вас своими оруженосцами и жду лишь вашей доброй воли, ибо принуждать людей служить себе – это все равно, что воспитывать врагов…
Не успел виконт де Бариллет договорить последнюю фразу, как Гийом с Мишелем, не сговариваясь, хором воскликнули:
– Да, сир, мы согласны!
Все одновременно встали. Барон де Небур подошел к Мишелю с Гийомом и, встав между ними, положил им руки на плечи.
– Что ж, настало время соколам вылететь из кречатни и сесть на перчатку доброго рыцаря! – сказал он, и сир Пейре тут же отозвался:
– Уверен, что они натасканы отлично и ни разу не проловятся!
Барон и виконт рассмеялись, а новоявленные оруженосцы виконта лишь вежливо улыбнулись, хотя у обоих сердца радостно прыгали, и кровь шумно стучала в висках. Потом Мишель и Гийом по очереди преклонили колени перед виконтом де Бариллетом и, вложив свои руки в его ладони, произнесли клятву верности, после чего виконт сказал:
– Ну что ж, верные мои оруженосцы, я вынужден покинуть вас и отправиться в свои покои, чтобы, наконец, выспаться – теперь сон мой будет безмятежен. А с вами, Мишель, у нас еще будет возможность побеседовать о славных провансальских пиитах, и я расскажу вам о них много интересных, поучительных и забавных историй. О, как мне не хватало понимающего собеседника!.. Спокойной ночи, сеньоры!
По очереди распрощавшись с виконтом и еще раз поблагодарив его за доверие, Мишель и Гийом развернулись и, будто возложенные на них благородные обязанности утяжеляли шаг, медленно вышли из зала. Но едва повернув в сторону от дверей, оба, не сговариваясь, сорвались с места и сломя голову помчались к донжону.
– Мишель, ты – ходячая винная бочка, – понимаешь? Мы отправляемся в настоящий военный поход, понимаешь ты или нет?! – со смехом выкрикнул Гийом, на ходу подпрыгнув и сорвав с ветки сморщенное перезимовавшее яблоко
– Как ты меня назвал? – Мишель скачками догнал Гийома и дернул его за развевающийся хвост белокурых волос. – А ты бочонок-переросток с кислым сидром! – добавил он сквозь хохот и ловко увернулся от брошенного в него яблока.
Продолжая смеяться и выкрикивать друг другу шутливые прозвища, они вбежали в зал донжона. Спавшие в сене на полу собаки вскочили и взвыли тонкими спросонок голосами, но, увидев хорошо знакомых им людей, подбежали и, не переставая гавкать, принялись радостно прыгать вокруг. Не обращая внимания на беснующихся псов, Гийом с Мишелем наперегонки добежали до лестницы, ведущей на второй этаж, опрокинув по дороге несколько скамеек и сбив с ног пару гончих, вбежали наверх, толкаясь и хохоча, поднялись по узкой винтовой лестнице и вломились в горницу Мишеля. Раскрасневшиеся и запыхавшиеся, они одновременно рухнули на сундук.
Некоторое время они молча сидели, отдыхая от беготни и смеха. Гийом первым нарушил молчание:
– Ну, что ты про все это скажешь?
– Скажу, что не зря приехал к дядюшке, – пожав плечами, ответил Мишель. – Все благородные и возвышенные мечты должны сбываться.
Гийом осторожно усмехнулся:
– Виконт, конечно, наговорил много лестных и правдивых слов о нас, нормандцах, однако, кто знает, как эта история с захватом замка звучала бы в устах его брата. Может быть, он как раз по праву захватил его…
– Послушай, это не наше дело – решать, кто прав, а кто – нет. Бог им судья, и если виконт покривил душой, говоря, что брат его силой захватил то, что не принадлежит ему по закону, Бог покарает его, и никакие доблестные и бесстрашные нормандцы не помогут ему.
– Но ты же сам говорил, что рыцарь, или тот, кто желает им стать, должен помогать только честным людям и в честных делах…
Мишель нетерпеливо перебил Гийома:
– То, что сир Пейре де Бариллет нечестен – это только твое предположение. И мне кажется, что ты зря на него наговариваешь, мне он показался вполне искренним…
– Это потому что он отпустил тебе кучу комплиментов и благодарностей по поводу твоих глубоких познаний в куртуазной поэзии, – желая перевести неприятный разговор в шутку, усмехнулся Гийом и обнял Мишеля за плечо: – Давай споем что-нибудь героическое!
– Нет, давай лучше ляжем спать, – отмахнулся Мишель. – Скоро уже рассветет, а мы так и не ложились.
Гийом, будто вспомнив вдруг о чем-то важном и неотложном, быстро встал и оправил на себе одежду.
– Да уж, засиделись…
Когда Гийом ушел, Мишель посидел некоторое время, перебирая в мыслях минувшие разговоры, пока не вспомнил беседу с Анной и свое обещание прийти к ней. «Она сказала, что влюблена уже… В кого? В меня, в Гийома, в кого-то из обитателей замка? Или опять придумала себе новую игру, несуществующий образ?.. Надеюсь, она будет так же откровенна, как я с ней».
Мишель вышел из горницы в пропахший горелой смолой коридор. Анна жила в небольшой деревянной пристройке с одним узким окном, выходящим на восток. Она очень любила свою горницу, чье скромное убранство молчаливо хранило все ее тайны, старалась никого не пускать без надобности (повелось так, что на Мишеля этот запрет не распространялся), хотя ничего интересного и привлекательного там не было. Каждый раз приезжая в Небур, Мишель видел одни и те же деревянные мечи, разбитые, потрескавшиеся щиты, ветшавшие и выцветавшие год от года шпалеры: одну, изображавшую римских легионеров в сражении, другую – битву рыцарей на турнире; простое ложе с навесом и деревянную статую святой Анны, на которую Анна сущая имела обыкновение вешать все подаренные ей женские украшения.
Вокруг было тихо – все или спали уже, или еще не вернулись из сада. Когда Мишель проходил мимо бойницы, сквозь голубоватый луч лунного света, ему послышался странный шорох, будто вдоль стены пробежал кто-то маленький и легкий, еле слышно топоча лапками. Мишель остановился, прислушиваясь. Кто бы это мог быть? Кошек в доме не держат, крысам так высоко делать нечего, летучие мыши по полу не бегают… Топот не повторялся, и Мишель подумал было, что ему просто почудилось, или какой-то звук извне так странно преобразился в каменных сводах донжона, но неожиданно топоток вернулся и затих. Вдобавок к этому послышалось тихое не то хрюканье, не то ворчание. Мишель на всякий случай шикнул и топнул ногой, в ответ ворчание усилилось и резко, будто обиженно, оборвалось. Мишель шагнул назад, в лунную полосу, и посмотрел вниз.
Прямо перед ним сидел небольшой зверек – чуть меньше кошки, приземистый, со слегка вытянутой усатой мордочкой и длинным хвостом, обернувшимся дважды вокруг толстого тельца. Плотная шубка пушистого темного меха переливалась в свете луны сине-зеленым цветом, голые розовые передние лапки, похожие на ручки младенца, только с острыми белыми коготками, неторопливо поглаживали одна другую. Но больше всего Мишеля поразили его глаза: обыкновенные человеческие глаза, золотисто-карие, в обрамлении густых ресниц, смотрели на него кротко, с легкой укоризной; казалось, вот-вот зверек откроет маленький узкий ротик и скажет: «Ну и что же ты на меня уставился? То ногой топаешь, то глазеешь…»
Мишель нагнулся и протянул к зверьку руку, но тот отпрянул назад и сердито заурчал, быстро шевеля носом, руки его сжались в кулачки. Отступив на шаг, Мишель поднял было руку для крестного знамения, и зверек скривил губы словно бы в усмешке, обнажив мелкие и острые зубки, коротко цокнул по-беличьи и быстро порскнул в темноту. Мишель шагнул за ним, но услышал только топоток мягких лапок и недовольное похрюкивание. Прислонившись к стене, он перевел дух, пытаясь унять наплывшую дрожь.
Второй раз в жизни он встретил домового. Первый раз хранитель замка показался пятилетнему Мишелю дома, в Фармере, когда он, заигравшись, оказался под самой крышей донжона, в одной из нежилых пристроек. Когда Мишель вбежал в комнату, голуби, мирно сидевшие под крышей, шумно взлетели и, звонко хлопая крыльями, устремились в узкое слуховое окно. Подняв голову, он увидел потемневшие от времени, покрытые тонкими извилистыми ходами короедов, балки, они были увешаны прядями паутины с налипшими клочьями пыли, которые колыхались от малейшего движения воздуха, и покрыты толстой белесой коркой птичьего помета. Сквозь треугольную прорезь виднелось низкое осеннее небо, казалось, будто сизые клочки облаков вот-вот заденут края, залетят случайно под крышу и растают, пролившись холодным дождем. Осторожно пройдя по изрядно прогнившим доскам пола, Мишель сел на забытый сундук, крышка которого была покрыта разноцветными пятнами лишайников, обхватил колени руками и снова посмотрел наверх. Один за другим возвращались голуби, рассаживались по балкам, сыто воркуя, и, вытягивая шеи, поглядывали вниз, на незваного гостя. Мишель хотел было свистнуть, чтобы вновь спугнуть птиц, как вдруг заметил маленькие черные мешочки, неподвижно висящие на деревянных перекрытиях. Это были спящие летучие мыши. Тут же в памяти вспыхнули страшные истории о вампирах, сосущих по ночам кровь у лошадей и коров, а иной раз и у девственниц и маленьких детей. Соскочив с сундука, Мишель, замирая от страха и боясь поднять голову, на цыпочках побрел к выходу. Тут-то он и увидел первый раз домового. Но тогда неожиданно возникший перед ним пухлый зверек с бархатной серебристо-черной шкуркой и голубыми детскими глазами, который, улыбаясь и помуркивая, как кошка, ковылял ему навстречу, вытянув крохотные лапки, как будто желая успокоить, напугал его пуще прежнего. Забыв о страшных вампирах под крышей, Мишель громко вскрикнул и стремглав выбежал из пристройки, на ходу перепрыгнув заверещавшего от страха или возмущения домового.
