Читать книгу "Странствующий оруженосец"

– Никакой это не сарацин, – поморщившись, ответил Мишель. – И очень надеюсь, что не мертвый… А что ты так на меня смотришь?

– Я вижу перед собой благородного рыцаря, – утвердительно произнес незнакомец. – Глаза мои устали искать честное и благородное лицо среди всеобщей скверны и обмана, и вот теперь, найдя таковое, отдыхают.

– Что же мешает тебе прекратить грабить людей и заняться чем-нибудь полезным? Тогда будешь чаще видеть честные и благородные лица, – усмехнулся Мишель.

Разбойник прикрыл глаза и покачал головой:

– Война с сарацинами – не разбой. Добыча в крестовом походе – не воровство. Это дар Господа своим верным слугам!

Мишель помолчал немного, осмысляя услышанное. Если этот разбойник решил поиздеваться над ним, то лучше ему не отвечать и вообще не обращать на него внимания – хороший способ, опробованный еще с детства. Поговорит с пустотой, да и отстанет.

– Я не участвовал в крестовом походе, – сказал Мишель и отвернулся, давая понять, что не намерен продолжать разговор.

– Я был, – многозначительно произнес разбойник, взял несколько сучьев из принесенной им вязанки и бросил их в костер. – И сейчас я в крестовом походе, и буду исполнять свой христианский долг всегда.

Разбойники, собравшиеся вокруг костра за ужином, по-разному реагировали на странные речи своего товарища. Одни посмеивались, другие раздраженно кривились, кто-то довольно грубо потребовал заткнуть рот, но большинство было равнодушно, как будто они давно привыкли к этим представлениям.

«Может быть, он сумасшедший? Или все-таки хочет меня спровоцировать, чтобы и мне, как Форету, досталось?..» В конце концов, сидеть без дела, наблюдая, как разбойники резво уничтожают его ужин и разоряют запасы еды и вина, ему совсем не хотелось, к тому же надо было хоть как-то отвлечься от нарастающей боли в туго связанных руках, и Мишель решил поговорить со странным разбойником.

– Ты действительно был в Палестине? – спросил Мишель, а сам подумал, могло ли это быть на самом деле. Этот чудак выглядит не таким уж и старым, вряд ли он равен по возрасту барону Александру. Да и кем он там был? Наемником? Слугой, увязавшимся за своим господином?

– Скоро мы войдем во врата святого града Иерусалима! Мы очистим Золотой Город от сарацинской скверны! – неожиданно провозгласил разбойник, с воодушевлением потрясая суковатой веткой в поднятой руке, и Мишель окончательно уверился в его безумии – несчастный в мыслях своих жил в прошлом столетии, в Первом Крестовом походе, и Годфруа де Бульон еще не вступил во врата Иерусалима… Швырнув сук в огонь, как будто это и впрямь была голова сарацина, он вдруг пригнул голову и на полусогнутых ногах подкрался к Мишелю:

– Но тише, рыцарь, тише! Вечно бдит предательское ухо! Вот он – изменник! Он не мертв, он лишь притворялся мертвым!

Мишель оглянулся и увидел, что Матье шевелится, пытаясь приподняться, и что-то бормочет себе под нос.

– Матье! Как ты?

– О, дьявол… – простонал Матье, с трудом подобрался к платану, у которого сидел Мишель, и прислонился к стволу, тяжело дыша. – Хуже некуда… Голова раскалывается от боли, в глазах темно…

– Держал бы язык за зубами – был бы уже далеко отсюда, – покачал головой Мишель. – А ты как всегда…

– Вот еще, стану я куртуазности разводить с этими головорезами… И тебя с ними оставлять не намерен… Ну и что ты на меня так пялишься? – со вздохом произнес Матье, взглянув на притихшего разбойника, который вдумчиво разглядывал его, будто надеялся прочитать мысли.

– Ты сарацин? – сказал, наконец, он и переглянулся с Мишелем.

– Сам ты сарацин! – рявкнул Матье. – Принеси-ка мне лучше воды.

– Сарацины привычны к жажде, они ведь живут в пустыне. Возможно, они вообще никогда не пьют… Но если ты хочешь пить, значит, ты не сарацин, хотя твои темные глаза и волосы наводят на мысли о неверных. Не мудрено, они повсюду, прячутся под разными обличьями, иной раз и христианина разыграют. Но не скрыться им от моего зоркого глаза, потому что я обладаю особенным даром узнавать их всегда и везде, как бы ловко они не скрывались.

Матье выслушал его, переглянулся с Мишелем, тот мимикой дал ему понять, что лучше с этим странным разбойником не спорить, и школяр, поборов желание сказать что-нибудь ехидное, мирно попросил:

– Раз ты убедился, в том, что я не сарацин, а, значит, не могу обходиться без питья, – будь добр, принеси мне воды.

Разбойник на удивление быстро исполнил его просьбу и даже помог ему напиться, после чего удовлетворенно кивнул:

– Не сарацин.

– Эй, ты, Крестоносец, иди, поешь, – крикнули от костра, – одной болтовней сыт не будешь!

– Я еще вернусь, рыцарь, и мы продолжим наш разговор, – пообещал разбойник и отошел к костру.

– Что это за полоумный? – спросил Матье, напряженно глядя, как главарь разбойников складывает его рукопись пополам, чтобы было удобнее положить на нее голову.

– Таких мне еще видеть не доводилось, – ответил Мишель. – Он уверен, что нынче конец прошлого столетия, вокруг – Палестина, и крестоносное войско вот-вот захватит Иерусалим…

– М-да, только безумных разбойников, бредящих крестовыми походами, нам не хватало… Господи, скорее бы они насытились, выспались да и убрались отсюда. И рукопись мою в костер не кинули. Хватит с них еды, твоей одежды, денег и моей чернильницы, да и больше у нас нечего брать.

Мишель мрачно сказал:

– Есть. Главарь забрал у меня золотое распятие, память о матери, и перстень, подаренный виконтом. Перстень мне не жалко, а распятие я должен непременно вернуть.

– И чернильницу не плохо бы отобрать. Она мне тоже дорога, как память… – пробормотал Матье. – Но как это сделать? Насколько я знаю разбойников, а уж мне довелось на них поглядеть вдоволь, наилучшее из того, что нас ожидает – это остаться здесь связанными, раздетыми догола, без лошадей, вещей, оружия и провизии. Такой исход можно считать благополучным. А самое худшее… Дай Бог, если от нас косточки хотя бы останутся. Хорошо бы они перепились до беспамятства, тогда можно было бы развязать друг друга и убраться отсюда. А уж распятие и перстень я тебе достану, пьяного обворовать – что мертвого.

– У нас нет таких запасов вина, чтобы напоить разбойников до беспамятства, – возразил Мишель. – Как раз столько, чтобы они в веселье ударились…

– Дьявол, опять этот сумасброд… – тихо простонал Матье, увидев Крестоносца, как назвали его разбойники, приближавшегося к ним с какой-то снедью и большой деревянной кружкой в руках.

– Мои верные воины решили поделиться с тобой, рыцарь, своей скромной трапезой, – произнес он и поставил угощение у ног Мишеля.

– А развязать веревки твоим воинам не пришло на ум? – проворчал Матье. – Или ты будешь кормить нас с руки, как собак?

Крестоносец покачал головой и обратился к Мишелю:

– Чем недоволен твой оруженосец? Ты недостаточно заботишься о его одежде и пропитании, или не даешь ему проявить свою смелость в бою, или его постигла какая-то личная неприятность?

Мишель бросил насмешливый взгляд на Матье, который только и смог, что растерянно заморгать, и ответил:

– Нет, я очень хороший и заботливый сеньор, моему оруженосцу не в чем упрекнуть меня. У него именно личная неприятность, – один из твоих воинов стукнул его головой о дерево, этим он и недоволен.

Матье скрипнул зубами и приготовился было язвить и возмущаться от души, но Мишель толкнул его плечом и сжал губы, призывая к молчанию.

– Какая досада! – воскликнул Крестоносец. – Я помогу тебе, верный спутник храброго рыцаря!

Он отошел к костру, и Мишель, воспользовавшись этим, быстро заговорил, наклонившись к Матье:

– Послушай, я кое-что придумал. Этот Крестоносец… Нам нужно подыграть ему. Я назовусь рыцарем, а ты уж, будь добр, стань ненадолго моим оруженосцем. Будем соглашаться с любым его бредом, всячески заговаривать ему зубы, и попробуем сделать так, чтобы ему захотелось освободить нас. Постарайся не ерничать с ним, говори уважительно, как будто он на самом деле крестоносец.

Матье ухмыльнулся:

– Хорошо, так даже интереснее! Ему повсюду сарацины мерещатся, может быть попытаться внушить ему, что эти разбойники, которых он своими воинами называет, – неверные?..

Мишель не успел ответить, – вернувшийся Крестоносец принес плошку с теплой водой и ветошь.

– Рыцарь, разреши мне помочь твоему оруженосцу! Я ведь и сам оруженосец. А рыцарь мой – Господь…

«А не проще ли было развязать меня и предоставить самому позаботиться о нем? Похоже, он думает, что я родился связанным…» – усмехнулся про себя Мишель и утвердительно кивнул. Матье наклонил голову, подставляя ушибленный затылок, и страдальчески сморщился. Крестоносец осторожно смыл кровь и перевязал голову, бормоча под нос оправдания своим воинам, которые измучены затяжной борьбой с неверными и иной раз могут быть резки и невежливы, но это им можно и должно простить.

– Эти люди уничтожили тысячи сарацин, прошли многие лье по пустыне, пролили немало крови и пота, страдали от лишений и болезней, и никогда не роптали, понимая, какая святая обязанность на них возложена… – Крестоносец так увлекся, что забыл про еду и вино, принесенную пленникам, и продолжал живописать трудности, сопровождающие каждого благочестивого христианина, отправившегося в Палестину, дабы очистить ее от сарацинской скверны. Казалось, он даже перестал замечать своих невольных слушателей. Мишель и Матье уныло переглянулись – если так будет и дальше продолжаться, то им трудно будет добиться задуманного…

Главарь разбойников, посмеиваясь, наблюдал за Крестоносцем, потом поднялся и, пошатываясь, подошел к пленникам. Бесцеремонно перебив говорившего, он подбоченился и сказал:

– Ну что, пленнички, не порадовали вы меня ни богатством, ни учтивостью, ни сытным ужином… Может быть, хотя бы развлечете?

– Нет настроения тебя развлекать, – ответил Мишель, а Форет прикрыл глаза и прошептал: «Начинается…»

– А это самое интересное в развлечении, – оскалился в недоброй усмешке главарь и ткнул локтем примолкшего Крестоносца: – Эй, рыцари, не желаете ли устроить поединок нам на потеху?

– Зачем? Этот благородный юноша не причинил мне никакого зла, не оскорбил и не затронул мою честь – мне незачем вызывать его на поединок, – с наивной честностью ответил Крестоносец, не подозревая подвоха.

– А вы деритесь как на турнире – за приз, – хитро ухмыльнулся главарь разбойников.

– Не хочу, – коротко бросил Мишель. – И ты меня не заставишь.

– Ты уверен? – разбойник не спеша достал нож, поиграл им, подкидывая и ловя на ладонь, и неожиданно схватил Матье за волосы, запрокинул ему голову и приставил лезвие к горлу. – А вот так? Откажешься – перережу школяру глотку.

– Зачем тебе все это нужно… – начал было Мишель, но главарь раздраженно оборвал его:

– Хватит болтать! Эй, кто-нибудь, развяжите его и дайте ему меч! Только без глупостей, я все равно успею первым, – он прижал нож к горлу Матье, и из-под лезвия проступили капли крови. Форет застонал сквозь зубы и отрывисто прошептал:

– Мишель… пожалуйста…

Выхода не было. Пока развязывали руки, Мишель прикинул в уме несколько молниеносных движений мечом, которыми он мог бы достать и ранить главаря прежде, чем он сообразит, что происходит, но, когда попробовал пошевелить руками и почувствовал прорезавшую от плеча до кисти острую боль, понял, что не сможет ничего сделать. Руки совсем не слушались его, он не мог даже сжать рукоять своего меча, который со смехом совали в его деревянную ладонь разбойники.

– Ты же видишь – я не смогу драться, – проговорил Мишель. – Мне слишком туго связали руки…

Главарь с молчаливой усмешкой надавил на лезвие еще раз, и Матье, зажмурившись от боли и ужаса, выкрикнул сорвавшимся голосом:

– Можешь! Дерись, дьявол тебя разорви!..

Все это время Крестоносец стоял, не шевелясь, и пристально вглядывался в главаря, как будто хотел рассмотреть что-то внутри него, скрытое под внешностью разбойника. Он переводил взгляд на Матье, хмурился, глядя на ползущие по его вискам слезы и залитую кровью шею, потом опять поднимал глаза на разбойника. В какой-то момент он как будто увидел то, что искал, прищурил глаза и тихо спросил:

– Зачем ты причиняешь страдания оруженосцу благородного рыцаря? Ты – верный предводитель моих храбрых воинов…

– Заткнись! – прикрикнул главарь. – Делай, что я тебе сказал! Доставай свой меч и сражайся с этим вот «благородным рыцарем»! Ну?

Крестоносец неожиданно погасил свой проникающий взгляд, послушно развернулся и дернул за рукоятку, торчащую из ножен. В его руке оказался ржавый обрубок меча с зазубренным огрызком лезвия. Увидев это, Мишель почувствовал, как перехватило дыхание, и к горлу подскочил тугой комок то ли истеричного смеха, то ли рыданий бессильной злобы. Он стиснул зубы и сжал в онемевшей ладони рукоять меча. Оглушенный грянувшим хохотом разбойников, он медленно, будто бы сквозь толщу воды, поднял клинок и расставил ноги, приготовившись к бою. Его противник сделал то же самое – выставил заржавленный обрубок, нашел удобную опору ногам в расползающихся башмаках и кивнул головой, уступая первый выпад. Мишелю ничего не оставалось, как изобразить удар в левое плечо. Крестоносец в ответ сделал такое ловкое движение, что Мишель забыл про обрубок меча, и отступил назад так, будто получил крепкий удар по своему клинку. На миг ему показалось, что в руке противника целый настоящий меч, красиво отразивший его выпад. Дальше Мишель забыл про свои непослушные руки, увлекшись странным поединком, похожим на танец, который завязался между ним и безумным разбойником. Оба делали выпады, отражали удары, уводили меч противника в сторону, наносили раны – Мишель то слегка касался острием клинка одежды Крестоносца, то словно бы чувствовал на себе такое же легкое прикосновение невидимого лезвия. Эта игра завладела обоими настолько, что они не заметили, как перестали хохотать и умолкли в изумлении разбойники, как главарь опустил нож, а Матье, дрожа и извиваясь всем телом, отполз от него подальше. Неизвестно сколько бы еще продолжался мнимый поединок, если бы главарь первым не вышел из охватившей всех оторопи. Шумно выдохнув, он сунул нож за пояс и размашисто захлопал в ладоши:

– Ну, братцы, не ожидал я от вас такого представления! Вот уж повеселили!

Мишель вздрогнул, как пробудившись ото сна, и опустил меч. Крестоносец вложил свой обрубок в ножны, склонил в знак благодарности голову и направился прямо к Матье.

– А теперь связать нашего баронета, – сказал главарь и толкнул в плечо стоявшего рядом с ним разбойника.

– Почему связать? – воскликнул Мишель и хотел было остановить направлявшихся к нему с веревками двоих громил, выставив меч, но рука вновь стала чужой и непослушной, и выбитый ударом ноги клинок зазвенел о выступавшие из земли корни. – Ты разве не отпустишь нас?

– А я обещал кого-то отпустить? – осклабился главарь. – Я обещал прирезать школяра, если ты не будешь меня развлекать. Ты с этим замечательно справился, и я сдержал свое слово, – вон твой дружок, живой, только немного испуганный. Больше мы не о чем не договаривались. Вам почудилось, мой сеньор! – главарь отвесил учтивый поклон и громко расхохотался.

– Мерзавец… негодяй… – задыхаясь от ярости, Мишель безуспешно сопротивлялся вязавшим его с привычной сноровкой разбойникам. – Ты ограбил меня, лишил самой дорогой вещи, унизил, покалечил моего друга… Что же тебе еще надо?

Главарь подошел к нему вплотную, обхватил широкой рукой горло и резким движением посадил его на прежнее место, придавив к стволу платана.

– Что мне надо? Ты будешь сидеть здесь тихо, как мышка, пока мы заночуем здесь, и останешься здесь сидеть связанным, когда мы уйдем. А вот студента я отпущу сейчас, он не опасен, тем более теперь, после того, как я поучил его уму-разуму… Эй ты, книжная крыса, слышишь? Убирайся, куда хочешь и не попадайся мне больше на глаза, понял?

– Так ты боишься меня? – засмеялся Мишель, но главарь оборвал его смех ударом в скулу, и, потирая кулак, подошел к Матье. Крестоносец уже успел промыть ему тонкий порез на шее от крови и перевязал куском ветоши, оставшимся от повязки на голове. Все это время Матье тщетно пытался унять дрожь и успокоить судорожное, прерывистое дыхание, когда главарь приблизился к нему, доставая нож, чтобы перерезать веревки, он, хотя и слышал, что его отпускают на волю, замер и закрыл глаза, окаменев в ожидании смертельного удара.

– Да не бойся ты, – ухмыльнулся главарь, освобождая его от веревок. – Я же просто пошутил, нужно мне тебя убивать, тоже мне важная птица…

Он протянул руку, чтобы помочь ему встать, но Матье вдруг вскочил сам, покачнулся от нахлынувшего головокружения и крепко вцепился в плечо Мишеля.

– Будь проклят тот день, когда я заговорил с тобой в лиможском трактире! – торопясь и глотая слоги, как тогда, у столба с приговоренной ведьмой, прокричал он, наклонившись к самому уху Мишеля. – Бес попутал меня зачем-то таскаться повсюду с тобой, ввязываясь то в одну, то в другую дурацкую историю, как будто мало мне их было до встречи с тобой, вместо того, чтобы давно уже добраться до города Альби и… Но теперь все. С меня хватит!..

В отчаянии, не находя больше слов, он ударил Мишеля своим острым кулаком в спину и, с трудом справляясь с кидавшим его из стороны в сторону головокружением, подобрался к своим вещам, раскиданным возле сумки.

– Матье, Матье, ты совсем не прав… как всегда… – тихо проговорил Мишель, не надеясь, что тот его услышит, и устало закрыл глаза.

– А вот и прав, – сказал главарь, обрадованный очередным представлением. – Я ж говорил тебе – нечего связываться с благородными, не доведут они до добра. Вот и получилось…

Матье, задохнувшись яростью, швырнул в него обитый кожей сундучок, но промахнулся, от удара о землю деревянный футляр треснул, крышка отлетела далеко в сторону, застряв в ветках кустарника.

– Потише-потише… – засмеялся главарь, не разозлившись на эту выходку школяра, поднял футляр и вытащил из кустов крышку. Матье наскоро покидал разбросанные инструменты, пузырьки и коробочки в котомку и, спотыкаясь, пошел прочь из разбойничьего лагеря. Главарь шагнул ему вслед и взял за плечо. Матье резко развернулся:

– Ну, что тебе еще, что?..

– Держи, – разбойник сунул ему в котомку треснувший сундучок. Озлобленно дернув плечом, Матье повернулся и быстро скрылся в лесной темноте.

Разбойники укладывались на ночлег. Вытряхивали последние капли из пустых фляг и с руганью швыряли их в сторону «небогатого баронета», устраивались поближе к костру, перебранивались друг с другом, кто-то затянул тоскливую песню с непонятными тягучими словами. Главарь расстелил у самого костра плащ Мишеля, положил под голову забытую рукопись Матье, и вскоре раскатисто захрапел. Постепенно разбойники угомонились, и у костра остались сидеть только двое часовых. Мишель вытянул ноги и прислонился головой к стволу. Тяжелая дремота накатывала на него душными волнами, в короткие промежутки прозрачного сна забывалась ноющая боль в сдавленных веревками руках и возвращалась вновь, когда он, вздрогнув, просыпался от ночных шорохов и доносившихся от костра кашля, ругани и громких зевков разбойников. Пробудившись в очередной раз, он ощутил чье-то присутствие рядом, повернул голову и увидел Крестоносца.

– Ты не спишь, рыцарь? – спросил тот.

– Никакой я не рыцарь, – вздохнул Мишель. – Я всего лишь баронет Мишель де Фармер, оруженосец… впрочем, уже нет, ничей я оруженосец, сам по себе, один…

Крестоносец заглянул ему в лицо, слабо освещенное отблесками догоравшего костра.

– А кто же тот… кого я принял за твоего оруженосца?

– Просто попутчик, – Мишелю совсем не хотелось разговаривать, он бы с большим удовольствием смочил пересохший рот и лег, чтобы уснуть покрепче и подольше. Еда и вино, которую Крестоносец принес ему с Матье, так и стояли рядом, но Мишелю было не подобраться к кружке.

– Меня зовут Гюг де Бове, – произнес Крестоносец, – Я рыцарь… впрочем, это все, что я могу сказать о себе…

– Большего я и не прошу, – нетерпеливо сказал Мишель, не в силах скрывать раздражение. – Будь добр, подай мне вон тот кувшин и помоги напиться.

Крестоносец быстро встал, как будто только ждал этой просьбы, и напоил его. Выпив вина, Мишель немного успокоился, и боль казалась уже не такой мучительной. Матье ушел, теперь и ему надо освобождаться. Он вспомнил, как они решили во всем подыгрывать этому разбойнику, назвавшемся Гюгом де Бове, и пожалел о недавно сказанных словах.

– Тебе лучше, рыцарь? – спросил его Крестоносец, и Мишеля вдруг осенила догадка – он слышит только то, что созвучно его внутренним переживаниям, которыми он живет намного ярче и полнее. Потому он и не замечал или не хотел замечать, что Мишель связан, его воины – грабители и убийцы, а вокруг осенний мокрый лес в одной из южных французских провинций. Все свои странные речи он произносил совершенно искренне, не сомневаясь, что и другие воспринимают все так же, как и он. Можно и не подыгрывать ему нарочно, он просто не услышит тех слов, что не вписываются в его придуманную жизнь. Удивительно, как он до сих пор жив среди своих «верных и храбрых воинов», какая нелепость занесла в разбойничий стан человека благородного происхождения – Мишель твердо уверился в этом, убедившись в его владении мечом… Он вспомнил, как на миг Гюг де Бове засомневался в «предводителе», увидев его неподобающее воину войска Христова поведение, но главарь резким окриком заставил его выполнить свое приказание. Может быть, и в других случаях он действовал так же, грубость или крик выбивают Крестоносца из его игры. Главарь мог так же убеждать, что его жертвы – сарацины, и тогда Крестоносец, не задумываясь, лишал их жизни…

– Да, спасибо, – ответил Мишель. Оба они помолчали немного, потом Гюг де Бове заговорил первым:

– Мне кажется, в войске моем скрывается предатель…

– Вот как? – осторожно спросил Мишель, и, предугадывая ответ, спросил: – Кто же он?

– Гастон… – медленно, по слогам произнес Гюг де Бове. – Предводитель, самый отважный воин, столько раз указывавший мне на спрятавшихся в засаде сарацинов, столько раз спасавший мою жизнь от их подлых ударов. Я очень хочу ошибиться.

«Спокойнее, осторожнее», – увещевал сам себя Мишель, сердце его заколотилось быстрее. – «Только бы не спугнуть, не дать разубедиться…»

– Почему ты так думаешь?

– Гастон странно себя вел сегодня, – продолжил медленно и задумчиво Крестоносец. – Он обидел и испугал твоего оруженосца, так что тот убежал. Бедняга очень испугался, дрожал и плакал… – он повернулся к Мишелю и заглянул в его лицо, – Почему же ты не остановил его, не успокоил?

– Он не послушал бы меня, – ответил Мишель. – И потом… посмотри, я связан.

Гюг де Бове с удивлением оглядел Мишеля, потрогал тугие веревки.

– Правда, связан… Кто же связал тебя, рыцарь?

– Гастон, – тихо сказал Мишель и посмотрел Крестоносцу в глаза: – Так поступить может только предатель…

Крестоносец замер, остановив свои волчьи глаза на лице Мишеля, но глядя при этом как бы внутрь себя. Потом он медленно вытянул обрубок лезвия, оказавшийся довольно острым, и принялся было пилить веревки, но Мишель остановил его:

– Лучше развяжи и ослабь немного, так, чтобы не заметно было.

Он развернулся к нему спиной, и Гюг де Бове развязал узлы и немного приспустил веревки. Мишель с трудом сдержал стон, – боль усилилась, но почти сразу же наступило облегчение.

– Сарацин… – прошептал Крестоносец. – Подумать только… Какое испытание послал мне Господь! Я жил на волоске от смерти, и был слеп, как щенок, и верил подлому неверному больше, чем самому себе, – он схватил свой воображаемый меч, резко вскочил и развернулся к костру. – Но добрый рыцарь вовремя раскрыл мне глаза. Теперь я знаю тебя, предатель!

От его крика проснулись задремавшие часовые, посмотрели в его сторону и, отпустив ленивые ругательства, принялись поддерживать почти угасший костер. Главарь разбойников Гастон оборвал храп, поворочался, приподнялся на локте и хриплым со сна голосом проговорил:

– Ты что орешь, дурень?

Мишель сильно толкнул Гюга де Бове носком сапога в лодыжку и прошипел:

– Не сейчас!

Почему-то Крестоносец подчинился ему и, смущенно бросив: «Это сон, спи, воин», сел рядом с ним.

– Зачем ты остановил меня, рыцарь? – немного обиженно спросил Гюг де Бове. – Одним движением меча я бы снес ему голову, и все кончилось.

– А ты уверен, что и остальные воины так же верны тебе? Что если Гастон переманил их на свою сторону? Может быть, они даже замышляют убийство… Если ты сейчас убьешь их предводителя, не нападут ли они на тебя в отместку? Я с радостью помогу тебе, но нас мало.

Гюг де Бове презрительно скривился:

– Двое рыцарей-христиан против своры неверных – это не мало, это, скорее много! Я один могу справиться с ними!

Мишель аккуратно выпростал руки из веревок и пошевелил пальцами. На запястьях виднелись глубокие синие следы от веревок, кое-где из ссадин проступила кровь. Вряд ли он сможет с достаточной быстротой и ловкостью работать мечом, если вся разбойничья шайка разом нападет на них. Он вспомнил, как отбивался от толпы крестьян, подступивших к домику Мари, там даже было труднее – приходилось стараться не ранить сильно, не убить ненароком, а тут церемониться незачем. Будет ли Гюг де Бове хорошим помощником со своим остро отточенным обрубком меча, сумеет ли он не изображать бой, как в недавнем поединке, а разить по-настоящему?.. К тому же, главной целью был главарь, а висящее у него на шее распятье. Достаточно его ранить или связать, срезать шнурок, сесть на лошадь и как можно быстрее ускакать. Мишель подумал о Матье – где он сейчас, далеко ли успел уйти и смог ли вообще, что если обозленные разбойники поймают его… Впрочем, стоит ли о нем беспокоиться? В этот раз его дерзкие слова были слишком уж похожи на искренние.

– Ты все еще сомневаешься, рыцарь? – резкий хриплый голос выбил Мишеля из раздумий, Крестоносец вскочил и вновь поднял обломок клинка. Пожалуй, его не остановить и не переубедить. Мишель выпутался из веревок, быстро огляделся и увидел свой меч, лежавший рядом костром. В два прыжка он достиг его, схватил и тут же кто-то вцепился ему в лодыжку, дернул, и Мишель упал ничком. Проворно перевернувшись на спину, он увидел щербатую ухмылку главаря разбойников, и занесенный нож. Но не успел Гастон опустить свое оружие, как запястье его перехватил Крестоносец, и нож мгновенно оказался прижатым к горлу разбойника. Мишель вскочил и наставил острие меча ему в грудь.

– Ну что, предатель, каково тебе с твоим же ножом у собственного горла? – проговорил сквозь зубы Гюг де Бове. – Ручаюсь, что намного сквернее, чем храброму оруженосцу, над которым ты глумился совсем недавно, потому что ты трус и изменник. Долго же ты прятался под личиной отважного предводителя, подлый сарацин! Но ты выдал себя своим коварством, и добрый рыцарь помог мне раскрыть твой заговор.

Пока он говорил, проснулись остальные разбойники и окружили их плотным кольцом, не решаясь что-либо предпринять.

– Ты с ума сошел, Гюг! – сдавленным голосом прохрипел Гастон. – Выпил слишком много вина, и оно ударило в твою и без того больную голову. А если ты все это устроил ради баронета, то пусть катится куда хочет, и вещички свои забирает, барыша с них все равно никакого.

– Для начала я заберу вот это, – Мишель подцепил кончиком лезвия шнурок, на котором висело золотое распятие, срезал его и поймал в ладонь. – Перстень можешь оставить себе, пригодится еще. Оплатишь собственные похороны.

Отвлекшись, он пропустил знак, который Гастон подал взглядом разбойнику, стоявшему позади Мишеля, тот быстро выхватил из костра горящую головню и с силой ткнул ею Мишеля в спину. Одновременно Гастон ударил Крестоносца локтем в живот, но тот успел полоснуть главаря ножом по горлу, и оба с рычанием рухнули на землю, сцепившись друг с другом. Падая, Мишель не выпустил из руки меч и успел повернуться, оказавшись на боку, он выставил клинок и принял на острие разбойника, который собирался кинуться в драку. Подлетев кверху, головня упала прямо в набросанные беспорядочной кучей одежды, и пламя быстро занялось, освещая огненными языками поляну. С визгом поднявшись на дыбы, перепуганные лошади заметались, и Фатима, разорвав ремень недоуздка, понеслась прочь, в лесную чащу. Пронзенный насквозь разбойник испустил дух прямо на мече и завалился на бок уже мертвым. Резво вскочив, Мишель уперся ногой в его тело и, звучно выдохнув, вытащил клинок. Он выставил окровавленное лезвие навстречу сгрудившимся перед ним разбойникам и проговорил:

– Кто еще желает поиграть в подушечку для иголок?

Глянув вбок, он увидел, как тяжело дыша, возились в отсыревшей гнилой листве Гастон и Гюг де Бове. Главарь явно проигрывал, – из пореза на шее сочилась кровь, и он быстро терял силы, к тому же жилистый Крестоносец оказался сильным и хватким. Несколько раз перекатившись друг через друга, они остановились в таком положении, что Гюг де Бове оказался сверху и пытался прижать отчаянно отбивавшиеся руки Гастона к груди. И вдруг Крестоносец выкрикнул:

– Эй, рыцарь – горишь!

Вместе с его криком Мишель почувствовал острое жжение на спине: соприкоснувшись с горящей головней, котта стала тлеть и быстро прогорела до нижней рубашки. Стаскивать одежду не было времени, Мишель опрокинулся на спину, надеясь, что влажная листва погасит тление, и не смог сдержать крика от боли. Тот час же разбойники бросились на него, один выбил меч, двое других упали коленями на его руки, пригвоздив к земле, со всех сторон посыпались удары. Оглушенный болью, Мишель будто сквозь плотный мягкий ковер услышал крик Крестоносца. Рот и нос его наполнились кровью, спина прогорела до костей, переломанные ребра разрывали внутренности. Балансируя на краешке сознания, Мишель отчетливо услышал характерный свист и упругий шлепок стрелы, вонзающейся в плоть, и увидел прямо перед собой желтые кошачьи глаза с зелеными прожилками вокруг миндалевидного зрачка, пристально смотревшие на него из темноты, в которую он немедленно выпал, даже не успев удивиться, в тот миг, когда кошка прищурилась и исчезла.