Читать книгу "Странствующий оруженосец"

– О, Господи, – выдохнул Мишель и перекрестился. Ему пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы удержать упругую волну тошноты. – Как же это случилось…

– Его нашли на стене замка, возле сторожевой башни, вместе с этим вот стражником, – сказал священник и указал на лежавшего рядом с Арсулем солдата с такой же раной на шее. – Не знаю, благородный он или нет, кольчуга ржавая да рваная какая-то… Как вы думаете, сын мой, отпевать его вместе со всеми, или отдельно, как благородного? Впрочем, перед Богом все равны, да и ему уже все равно…

– Делайте, как считаете нужным, святой отец, – тихо сказал Мишель и прикрыл лицо Арсуля синим сюрко. Альмерик поднял к нему красное, распухшее от слез лицо и простонал:

– Зачем вы его убили, ну что он вам сделал дурного, мой любимый, единственный господин?

– Я не убивал его, – медленно произнес Мишель. – Ты должен мне верить. Это просто случайность, кто-то из рутьеров зарезал его, не подозревая… Не повезло твоему хозяину, смертельно не повезло.

Альмерик вновь с воем пал лицом на грудь своего мертвого хозяина, а Мишель направился к выходу.

– Я вам был зачем-то нужен, сын мой? – сказал ему вслед капеллан. – После отпевания я буду свободен…

– Спасибо, святой отец, уже нет, – ответил Мишель и вышел во двор. От недавнего злорадства не осталось и следа, нахлынула дурнота и слабость, захотелось опуститься прямо на черно-белые плиты и лежать без движения целый день, неделю, месяц, год, чтобы никто не замечал и не тревожил. Только желание поскорее убраться подальше от этого замка придавало сил… Кто-то обхватил его руку мокрыми ладонями.

– Сир Мишель, простите меня… – это опять был Альмерик, зачем-то увязавшийся за ним.

– Прощаю, – буркнул он и выдернул руку, но бывший преданный слуга Арсуля вцепился в него вновь. Мишель остановился и грубо бросил: – Что тебе нужно?

– Я не могу один… Мне плохо без хозяина… – пролепетал Альмерик, крепко держась за рукав Мишеля. – А он был хорошим, добрым, но его все ненавидели, все! Один я его любил и понимал, и мне теперь так плохо!..

– От меня тебе что надо? Да отцепись же ты, наконец! – вскричал Мишель и резко дернул рукой, однако, Альмерик, сильно пошатнувшись и с трудом удержавшись на ногах, не отпустил рукав.

– Возьмите меня к себе, пожалуйста, сир Мишель! Умоляю вас! Я для вас все буду…

– А разве ты никогда не слышал о преданных собаках, которые подыхают на могиле своего хозяина?! Убирайся к своему Арсулю! – Мишель ударил Альмерика по руке, высвободил рукав и, пресекая попытки ухватиться заново, с силой пнул его ногой в живот.

Ворвавшись в горницу, в которой ночевал, Мишель грохнул дверью, с лязгом повернул ключ и бросился ничком на ложе. «Большинство вещей в лагере, надо туда вернуться, перед тем, как совсем уйти… Куда угодно, на север, юг, запад или восток, только подальше от этого проклятого места… Как несчастье липнет к греху! Стоит одному совершить клятвопреступление, как всех вокруг начинает преследовать злой рок, беда прочно поселяется вокруг грешника, страдают и гибнут невинные… Дьявол, ведь Эмери непременно за мной увяжется, неужели его придется тоже избить, как этого ублюдка, чтобы отстал от меня раз и навсегда! Не хочу никого видеть, совсем никого, в глубокий дикий лес уйду, где одни только звери… Отец испугается, не поверит Эмери, решит, что со мной что-то случилось, надо написать… Что скажет он… но ведь сам говорил, что многие не придают значения поступкам, за которые получают рыцарское звание, а потом не могут выпутаться из череды грехов и лжи… А я ему еще не верил, когда он рассказывал мне про людей, которые клянутся в дружбе и верности, а потом предают… Нет, я все правильно сделал!.. Домой хочу… Может быть, домой податься или к дядюшке Раулю? Как Гийом, где он сейчас? И Анна? Вот она бы точно одобрила мой поступок, и сама бы сделала то же самое, окажись на моем месте… И Мари тоже не осудила бы меня… Домой… Как там Жак? И Сал, скучает без меня, скулит, спит под дверью в мою комнату…»

– Ну все, хватит! – сказал он вслух, вытер ладонями глаза и перевернулся на спину. Взгляд его случайно упал на стоявшие у стены напротив кровати два меча его пленников. Мишель тут же вскочил, поднял клинки, тщательно вычистил присохшую кровь и вышел из комнаты. В коридорах и галереях замка было пусто: бывшие хозяева сидели запертыми в своих комнатах, перед каждой из которой стояли два арбалетчика, новые собрались в зале, слуги попрятались от страха перед неизвестностью. Подойдя к двери, за которой скрылась вчера вечером Гибор, Мишель осторожно постучал, и, услышав голос служанки, назвал свое имя.

– Госпожа велела никого не впускать, – ответила девушка, но Мишель еще раз настойчиво стукнул в дверь:

– Мне очень нужно поговорить с ней!

Служанка начала отвечать, но ее перебил голос самой Гибор:

– Сир Мишель, нам не о чем с вами разговаривать. Вы лишили оружия моих кузенов, так пусть и я вместе с ними буду под арестом. Не тратьте зря время здесь, возле моей двери, лучше идите к своему сеньору и выполните какое-нибудь интересное поручение…

– Дона Гибор, вы можете не открывать мне дверь, но я сяду здесь и буду сидеть до тех пор, пока вы не изволите выслушать меня, – Мишель и в самом деле сел на пол, положил клинки на колени и прислонился спиной к двери.

Некоторое время за дверью слышался шорох и перешептывания, Мишель смутно слышал, как служанка настойчиво пыталась в чем-то убедить свою госпожу, а та односложно отвечала: «Нет», «Ну и что». Затем снова прозвучал голос Гибор, обращавшейся к нему:

– Хорошо, помня о том, что вы спасли мою честь и, возможно, жизнь, я выслушаю вас, сир Мишель. Встаньте, я отворю дверь.

Мишель поднялся, и когда Гибор в скромном домашнем платье, со спрятанными под повязкой рыжими кудрями появилась перед ним, сразу же заговорил:

– Благодарю вас, дона Гибор, за то, что вы, быть может, нарушили обет ради меня…

– К делу, сир, – холодно прервала его девушка.

– Хорошо. Скоро об этом начнет толковать весь Перигор, но вы узнаете первой. Сир Пейре де Бариллет решил удостоить меня и всех оруженосцев, участвующих в захвате, рыцарского звания… – Гибор грустно усмехнулась и опустила голову, но Мишель, пропустив эту усмешку, продолжил: – Но я отказался, потому что не считаю себя достойным стать рыцарем и не хочу принимать посвящение от человека, который подлым обманом захватил замок и толкнул многих, и меня в том числе, на низкие поступки. Сир Готье и сир Бодуэн виновны только в том, что являются детьми врага моего бывшего сеньора, мне же они не причинили зла…

– Бывшего сеньора? – тихо переспросила Гибор, не поднимая глаз.

– Именно. Виконт де Бариллет освободил меня от клятвы верности и выгнал из замка после того, как я высказал все, что думаю о нем, при его свите, прямо в лицо. Так что в самое ближайшее время я намерен покинуть Габиллон и никогда больше не возвращаться в эти места. Но перед этим я желаю загладить свою вину перед Готье с Бодуэном и перед вами, дона Гибор…

Девушка подняла голову и посмотрела на Мишеля, холодное презрение на ее лице сменилось недоумением и растерянностью, глаза чуть увлажнились.

– Вы ни в чем не виноваты передо мной, сир Мишель. Мне и раньше было трудно держать на вас зло и обиду, а теперь, после вашего признания, от них не осталось и следа.

– Благодарю вас, дона Гибор, – Мишель склонил голову, прижав руку к груди. – Я хочу освободить ваших кузенов и вернуть им мечи, но я не знаю, где находятся их комнаты, за этим я и пришел к вам.

– Я провожу вас, сир Мишель, к ним с великим удовольствием! – радостно улыбнулась Гибор.

Комнаты братьев находились одна против другой, и возле каждой стояли по два арбалетчика. Усталые, изнуренные бессонной ночью, проведенной в темных душных минах, и последовавшей после прорыва суетой, они с трудом стояли на ногах, опираясь на арбалеты. Завидев Мишеля и Гибор все четверо выпрямились и приняли на себя бодрый, воинственный вид, однако, серые осунувшиеся лица и темные полукружья под глазами выдавали их усталость.

– Как ведут себя пленники? – спросил Мишель.

– Все тихо, спокойно, – вразнобой ответили солдаты.

– Ну что ж, в таком случае вы можете быть свободны. Сейчас придет ваша смена. Отправляйтесь на кухню, возьмите там себе еды, а потом располагайтесь на отдых в казармах.

– Благодарю, монсеньор! – арбалетчики поклонились великодушному сеньору и даме, после чего торопливо, уже не заботясь о церемониях, удалились из коридора.

– Ловко! – улыбнулась Гибор и тут же постучала по очереди в обе двери: – Готье, Бодуэн, выходите! Вы свободны!

– Гибор, это ты? – послышался голос одного из братьев. – Неужели виконт решил нас помиловать? Отчего такое счастье свалилось на наши головы?

– Это вовсе не сир де Бариллет вас освобождает, – засмеялась Гибор. – Ну, долго вы будете фыркать там, за дверьми, точно барсуки в своих норах?

Обе двери одновременно открылись, и близнецы, увидев Мишеля, замерли на пороге. Не давая троим юношам произнести ни слова, Гибор рассказала о вчерашнем происшествии и все, о чем поведал ей Мишель, при этом, она присочинила от себя немного про сцену отказа Мишеля от рыцарского сана, решительным жестом отклонив его протесты.

– Сир Мишель, неужели вы совершили такой поступок?

– У меня не было выбора. А теперь я хочу вернуть вам ваши мечи. С этого мгновения вы свободны, и, надеюсь, вина моя перед вами загладится хоть на самую малую часть… – Мишель посмотрел на инициалы, отчеканенные на рукоятях мечей, и вдруг понял, что опять не может различить близнецов. Он растерянно улыбнулся: – Я забыл, кому из вас отдать меч Готье, а кому – Бодуэна…

Братья со смехом переглянулись и поменялись местами.

– Как и договаривались: Готье справа, а Бодуэн – слева!

Передав братьям мечи, Мишель протянул руку ладонью вверх и сказал:

– Мне хочется, чтобы мы расстались друзьями и навсегда забыли о произошедшей между нами неприятности. К тому же я таким образом избавлюсь от косвенной вины перед вашим отцом – оружие при вас, вы свободны, действуйте!

Готье и Бодуэн положили руки на ладонь Мишеля и соединили в крепком рукопожатии.

– Мы всем будем рассказывать о вас, сир Мишель, о вашем благородстве и бесстрашии, о том, как вы не пожелали начинать свой рыцарский путь с вероломства.

Один из этих клинков в ваших добрых руках совершил справедливую кару, и этого достаточно, чтобы больше не вспоминать о вчерашнем. И какие бы сплетни не начал распускать о вас виконт де Бариллет, мы всегда готовы отстаивать вашу честь и, если потребуется – с оружием в руках.

– Думаю, виконт уже забыл о моем существовании, – усмехнулся Мишель. – А теперь мне нужно идти, – он повернулся к Гибор: – Дона, будь в моем сердце место для прекрасной дамы, я непременно бы поселил в нем ваш образ.

– Простите, что столь бесцеремонно пытаюсь пробраться к вам в душу, сир Мишель, но это место уже занято другой дамой? Впрочем, не отвечайте – не надо! И потом, стань я вашей прекрасной дамой, вам пришлось бы прицепить к шлему рыжий лисий хвост, – засмеялась Гибор.

– Не забывайте, сестра, что вы помолвлены, – с шутливой строгостью сказал Готье, но Гибор лишь недовольно махнула рукой, будто прогоняя назойливую муху:

– Подумаешь… Я вовсе не собираюсь выходить замуж за этого ленивого и толстого поросенка, пусть он даже и таскает повсюду за собой лисий хвост в знак любви к моим волосам!

– Хорошо, дамы и господа, я вижу, вы уже заняты вашими семейными делами и не хочу слушать то, что не предназначено для чужих ушей! – сказал Мишель и поднял руку вверх в прощальном жесте. – Что ж, прощайте, дона Гибор, прощайте и вы, сир Готье и сир Бодуэн!

– Нет, не прощайте, – запротестовала Гибор. – До свидания!

– На все воля Господа…

Они еще раз закрепили свой союз рукопожатием, и Мишель ушел, не оглядываясь, чтобы прощание не затягивалось больше.

Войдя в конюшню, он невольно огляделся, вспомнив вчерашнюю кошку, но ее нигде не было видно. Кроме конюха, спавшего на тюках соломы возле входа, в конюшне был только мальчишка лет десяти, возившийся с двумя щенками. Мишель попытался разбудить конюха, и это стоило ему больших трудов, тяжелый винный дух, исходивший от него, говорил о том, что тот недурно отметил возвращение прежнего хозяина замка. Не добившись от конюха ничего, кроме невнятного мычания, Мишель оставил его в покое. В конце концов, лишние сплетни ему были не нужны. Велев мальчишке принести скребницу и ведро с водой, Мишель сам почистил Фатиму, которая в предвкушении свободы довольно фыркала и толкала хозяина мордой в плечо, будто торопила.

– Сейчас, сейчас, Фатима, ты поскачешь так быстро, как тебе захочется. Надеюсь, хотя бы тебе здесь было хорошо и спокойно, – говорил Мишель, похлопывая лошадь по упругой шее. Мальчишка тем временем притащил седло и сбрую, помог оседлать и, когда Мишель вывел лошадь во двор, выжидающе встал за его спиной. Доставая из кошеля пару-тройку денье, Мишель спросил мальчика:

– Послушай, а где ваша кошка?

– Какая кошка? – проговорил мальчишка, проворно запихивая монеты за щеку.

– Серая такая, я видел ее вчера вечером здесь, на конюшне, – уточнил Мишель, подтягивая подпругу.

– Нет у нас никакой кошки и никогда не было, – пожал плечами мальчишка и подсадил Мишеля в седло. – Да мы их и не держим – вредные они твари, сатанинские…

Мальчишка продолжал еще рассуждать об опасной природе кошек, но Мишель, не слушая его, тронул лошадь, подъехал к воротам и, бросив стражникам первое пришедшее на ум объяснение насчет срочного письма виконта де Бариллета, благополучно выбрался наружу. Подождав, пока опустится мост, Мишель крепко пришпорил Фатиму, и она понеслась вперед, выгнув шею и высоко подняв развевающийся хвост.

Лагерь был уже наполовину разобран, – еще до рассвета туда был послан гонец с известием об удачном захвате. Теперь суетливо жгли орудия, снимали шатры, собирали вещи и засыпали спуск в подземный переход. Никто не обратил внимания на оруженосца, стремительно ворвавшегося в бывшие ворота палисада, ныне большей частью сломанного. Мишель осадил Фатиму перед своей палаткой, спрыгнул на землю и вошел вовнутрь. Эмери как обычно возился с соколами – кормил их кусочками мяса, которые аккуратно вырезал из голубиной тушки и давал с рук. Не говоря ему ни слова, Мишель стал собирать разбросанную повсюду одежду и прочие вещи – Эмери не утруждал себя излишними заботами о порядке.

– Мы куда-то едем? – Эмери пересадил сокола на шест и поднялся.

– Я – да, а ты как хочешь, – коротко бросил Мишель, кружа по палатке в поисках завалявшихся вещей.

– И куда мы едем? – продолжал спрашивать Эмери, и, не дождавшись ответа, добавил: – Как же ваша служба у виконта?

– Это не твоего ума дело! – не выдержал Мишель. – Теперь я, наконец, избавлюсь от тебя.

– Вы не можете этого сделать, – затянул свою неизменную песню Эмери. – Только ваш отец, барон Александр, вправе отозвать меня…

– Это я уже слышал и не один раз, – отрезал Мишель. – Но если ты попробуешь увязаться за мной, то домой уже вряд ли вернешься. А для барона Александра я придумаю какую-нибудь печальную историю… – и он вышел из палатки, отдернув полог с такой силой, что шест, поддерживающий верх шатра, покосился, и все сооружение осело на землю. Оглядевшись, Мишель бросил взгляд на нечищеный котелок с остатками позавчерашнего супа на дне, махнул рукой и стал беспорядочно рассовывать вещи по седельным сумкам. Когда Эмери выбрался наружу, он увидел только комья грязи, вылетавшие из-под копыт Фатимы.

Некоторое время спустя после отъезда Мишеля в лагере появился сир Акильян де Ладур. Подобно ему, гасконец быстро собрался, велел своим слугам седлать лошадей и следовать за ним, после чего выехал из лагеря и отправился в сторону, противоположную той, куда ускакал Мишель.

Глава семнадцатая
ВСТРЕЧА

Уж если дал Господь

Таланта и ума —

Не стоит избегать

Ни чтенья, ни письма.

Увидел – записал.

И смотришь – семена

Уже взошли, цветут,

Прошли сквозь времена

Мари де Франс1212
  Перевод В. Долиной


[Закрыть]

Мишель ехал по едва приметной звериной тропе, отпустив повод и предоставив лошади самой выбирать дорогу. Ранним осенним утром в лесу было непривычно тихо, всякое живое существо замерло, впитывая последнее солнечное тепло и наслаждаясь покоем перед затяжными осенними дождями и пронизывающими холодными ветрами.

Третий день Мишель не выбирался из леса, подобно осторожному оленю, сворачивал вглубь всякий раз, когда слышал звон колокола с деревенской часовни или людские голоса. Он выехал из окрестностей Габиллона без всяких съестных припасов, и больше всего его беспокоило, чтобы Эмери не догнал его, в том, что виконт де Бариллет не станет его преследовать, он нисколько не сомневался. В первый же день он покрыл несколько лье сначала по открытому тракту, а потом решил удалиться в лес. Всю дорогу приходилось довольствоваться куропатками и перепелами, пойманными в силки, и жарить их целиком на прутьях над костром, закусывая ягодами и подсушенными над костром грибами. Ночи были уже холодные, и зачастую утепленный мехом плащ, которым укрывался Мишель, на рассвете покрывался прозрачной дымкой инея. Утром, с трудом заставляя шевелиться одеревеневшее тело, он кое-как разжигал костер окоченевшими пальцами и доедал остатки ужина, если их не успевали растащить ласки. Вся походная утварь осталась в лагере, не было даже кружки, чтобы согреть в ней воды и заварить какой-нибудь травки или ягод, или просто выпить пустого кипятку и хоть как-то согреться. Все эти трудности Мишель переносил легко, он, наконец-то, был один, предоставлен сам себе и волен был распоряжаться своим временем, как ему было угодно. К тому же, он так и не выбрал дальнейший путь, однако, невольно двигался на северо-восток, домой, к Нормандии, хотя возвращаться было бессмысленно, до дядюшки слишком далеко, да и не хотелось в преддверии зимних холодов и дождей уходить на север. Так он и блуждал в неизвестном лесу, избегая встреч с людьми, общался только с Фатимой, которая, когда не везла на себе хозяина, паслась на лесных полянах, на ночь укладывалась спать спиной к спине с Мишелем и даже пыталась угощаться жареным птичьим мясом. Упрямилась она только, когда явственно чуяла запах человеческого жилья, свежего сена или слышала голоса своих сородичей, и никак не могла понять, почему же хозяин настойчиво приказывает ей повернуть в противоположную сторону, прочь от сытости и покоя. Единственное, пожалуй, чего не хватало Мишелю в этом безмятежном слиянии с природой, это хорошего вина или, на худой конец, кружки эля, да и хотелось уже некоторого разнообразия в еде, особенно недоставало хлеба. Если бы можно было раздобыть желаемое, не вступая в разговоры с людьми! Но воровать, как в детстве, изображая ограбление сарацинского лагеря, ему совершенно не хотелось. Кроме того, Мишель давно не причащался и не получал отпущение грехов, которых, по его мнению, у него накопилось с избытком, удовлетворяясь, подобно крестоносцам, вечерними молитвами перед воткнутым в землю мечом. Утром третьего дня Мишель решил все-таки выбраться в первую же деревеньку, зайти в церковь, а потом посетить трактир, где как следует запастись провиантом и другими необходимыми мелочами. Поэтому он и предоставил Фатиме возможность самой отыскивать дорогу к жилью.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, прохладный воздух согрелся, и проснулась лесная жизнь. Из-под копыт то и дело выпархивали потревоженные куропатки, по гладким стволам огромных платанов взбегали белки, настороженно разглядывая Мишеля круглыми черными глазами. Один раз громко затрещали ветки, совсем рядом мелькнул рыжеватый пятнистый бок, и крупный олень, напуганный неожиданным появлением человека на дикой звериной тропе, плавными прыжками скрылся в зарослях.

Наконец, тропа соединилась ненадолго с другой, более широкой, а потом вновь свернула в глубь леса. Фатима сама выбрала широкую тропу, которая вывела ее и хозяина к просеке, где хорошо были видны две колеи от тележных колес.

Взгляд зацепился за нечто странное и непривычное для лесной дороги, и Мишель приостановил лошадь перед расчищенной от придорожного кустарника площадкой – широкий прямоугольник хорошо вскопанной земли, засаженный аккуратными молодыми кустиками. Не успел он подумать о том, чтобы это могло быть, как между ровных рядов возникла непонятная фигура в длинных лохмотьях. Человек был настолько перепачкан в земле, что почти сливался с ней цветом одежды, волос и кожи. Выпустив из рук земляные комья, он стянул с головы замызганный чепец и низко поклонился. Фатима вскинулась на дыбы и попятилась на задних ногах, прижав уши и всхрапывая. Огладив ее по шее и немного успокоив, Мишель проговорил:

– Ты кто такой и что здесь делаешь?

Оборванец резко выпрямился, и облачко пыли взвилось над его нечесаными космами.

– Я… – хрипло заговорил он и как следует прокашлялся, вынудив кобылу снова беспокойно затанцевать на месте. – Я – кустовод. Роже-кустовод…

– Кто-кто? – поморщившись, переспросил Мишель, осаживая Фатиму.

– Кустовод, – повторил тот. – Я высаживаю, выхаживаю и продаю кусты!

– Зачем? – невольно спросил Мишель, хотя уже догадался, что первый же встреченный им человек оказался каким-то повредившимся рассудком садовником. Спрашивать у такого дорогу – все равно, что у дерева. Хорошее начало…

Вопрос привел сумасшедшего кустовода в замешательство, и он растерянно повторил:

– Ну как же… Кустовод я. Роже-кустовод. Высаживаю, выхаживаю…

– Понятно, – вздохнул Мишель и послал лошадь вперед. Роже-кустовод еще раз прокричал в след про свои кусты, но Мишель, не оборачиваясь, лишь покачал головой.

Спустя некоторое время Мишелю повстречались два виллана, несших на закорках вязанки с хворостом. Увидев благородного путника, они поначалу испугались, а один, помоложе, даже швырнул свою вязанку на дорогу и собрался бежать, но, угадав в нем прибывшего издалека путника, оба осмелели и вежливо раскланялись. Мишель приостановил лошадь и прежде чем задать вопрос, внимательно оглядел мужиков – эти по крайней мере с виду казались обыкновенными крестьянами:

– Далеко ли до ближайшей деревни?

– Езжайте по этой дороге, ваша милость, и она выведет вас прямо к деревне Сен-Мишель.

«Вот ведь совпадение!» – усмехнулся про себя Мишель, а вслух добавил:

– А что это твой товарищ так перепугался?

– Наш сеньор запрещает собирать хворост в лесу, наказывает повешением, – отвечал старший крестьянин и, воспользовавшись возможностью безнаказанно пожаловаться на жизнь нездешнему, сердито добавил: – А что нам делать? Там, где рубить лес можно, дров все равно на всех не хватит, вот и воруем, авось пронесет… Зима-то не за горами, ночами без обогрева никак, дети мерзнут и болеют…

– А кто ваш сеньор?

– Мы принадлежим к фьефу барона Гийома де Анса, вассала виконта Аймара Лиможского, – молодой крестьянин тоже перестал бояться Мишеля и с гордостью принялся рассказывать про своего сеньора, о том, что он недавно вернулся из Святой земли и привез оттуда отрубленную голову сарацина, – об этом сообщила его подружка, которая, в свою очередь, услышала это от своей родственницы, служащей при кухне в замке.

– Так значит город Лимож здесь рядом? – оборвал Мишель его болтовню.

– Да-да, сеньор, всего полдня пути, а ваша добрая лошадка довезет вас еще быстрее!

– Есть ли в вашей деревне хороший трактир? – поинтересовался Мишель.

– В самой деревне нет, есть по дороге к замку сеньора де Анса, прекрасное местечко, называется «Три перепела»…

Вручив мужикам по паре монет и пообещав не рассказывать ничего барону де Ансу, Мишель поехал в указанную сторону. По дороге он вспоминал разговор с вилланами и думал о том, что во фьефе барона Александра нет запретов собирать хворост, а так же грибы, ягоды и все прочее, что растет на земле само по себе, и вообще уже давно никого не вешали. Более того, отец вместе с бароном де Бреалем отдали часть своих лесов в аренду переселенцам из более северных областей, к тому времени, когда Мишель уезжал в Небур, большая часть земли уже была расчищена и распахана, построены дома, и в скором времени Фармер и Бреаль готовились получать первые тальи. Отец любил повторять, что жить нужно по законам природы, ибо все твари земные были созданы раньше человека. Птицы никогда не съедят всех жуков в лесу, а волки никогда не погубят всех оленей, потому что сами погибнут тогда от голода. Так же следует поступать и со своими крестьянами, размер повинностей должен быть таким, чтобы у людей всегда оставалось немного больше, чем необходимо для выживания. Запреты и насилие, как считал барон Александр, только озлобляют людей, толкают их на ложь, воровство и другие грехи, от которых всем будет плохо. В лесах Фармера почти не встречались браконьеры, а если и попадались, то это были в основном пришлые люди, которых сами крестьяне отлавливали и, заклеймив, отправляли на все четыре стороны, барону даже не приходилось вмешиваться в подобные дела. Мишель иногда спорил с ним, доказывая, что излишек свободы делает рабов наглыми, уверенными в своей безнаказанности и точно так же развращает душу, в особенности, это касается низкорожденных, которым неведомо благородство и честность. Да и Фармер был бы побогаче. На это отец отвечал, что всегда лучше скромное, но прочное благополучие, чем несоразмерная с возможностями роскошь и излишество, а затем – долги, нищета и неизбежное стремление к разбою и воровству. Теперь, встретившись с мужиками, воровавшими вопреки запрету хворост в барском лесу, Мишель начал постигать мудрость и правоту барона Александра. Выдели этот Гийом де Анс больший участок леса своим крестьянам, они бы, возможно, не стали рисковать своей жизнью…

Въехав в деревню, Мишель еще раз убедился в справедливости рассуждений барона Александра, глядя на бедные, кривенькие домишки, крытые гнилой соломой, и вспоминая крепкие, обмазанные глиной, с крышами из дранки крестьянские дома Сен-Рикье. Большинство мужчин были заняты в поле, немногие женщины и дети в страхе разбегались от незнакомого сеньора. Оно и понятно, когда свой собственный обирает до нитки и морит голодом, что уж ожидать от чужака…

Деревянную часовню Мишель увидел сразу, это была самая высокая и наименее запущенная постройка во всей деревне. Спешившись, Мишель оставил Фатиму пастись на крошечной лужайке перед часовней и вошел через кособокую дверь вовнутрь. Сырое, пропахшее гниющей древесиной и плесенью нутро часовни тускло освещала единственная лампада, висевшая над некрашеной деревянной статуей святого Мишеля. У огненного меча был отломлен кончик, круглый щит растрескался, и в трещинах густо пророс зеленый мох, лицо святого было обезображено черными потеками, а извивающийся дракон под его ногами скрылся в траве, проросшей сквозь деревянный настил на полу.

– М-да, – вздохнул Мишель. – Будь я на месте своего святого, непременно бы метнул молнию в это безобразие и заставил нечестивцев изваять что-нибудь поприличнее. Стыдно даже творить молитву в присутствии этого убожества.

Мишель опустился на колени, выбрав место посуше, и заговорил привычные слова, но вскоре, как это часто с ним бывало, задумался о другом, продолжая шептать латынь уже без всякого смысла. Перед этим злым и неказистым идолом, откровенничать совсем не хотелось… Оставалось только разыскать священника и причаститься.

Выйдя из церкви, Мишель увидел кучку детей и совсем древних стариков, молча столпившихся перед выходом. Наверное, не каждый день в их захолустье приезжают благородные незнакомцы, да еще удостаивают своим присутствием убогий храм.

– Где ваш священник? – спросил Мишель, почти не надеясь на ответ, однако, один старик довольно бодро ответил:

– Где ж ему еще быть-то? В «Трех перепелах», известное дело!

– Понятно, – буркнул Мишель. – Как туда проехать?

Старик молча протянул костлявую руку, Мишель подозвал свистом Фатиму и, выбравшись на дорогу, поехал в указанном направлении.

Трактир «Три перепела» чем-то напоминал родной «Серебряный щит»: те же поля по обе стороны, широкая дорога, разве что заведение Рыжего Жиля выглядело несомненно лучше. Позади трактира виднелся небольшой одноэтажный гостевой дом, к которому прижалась избушка хозяина и пара сараев. Миновав щербатый забор, Мишель передал Фатиму подбежавшему мальчишке и выдал ему пару денье, настрого приказав хорошо накормить лошадь. Когда он вошел в низкое, плохо освещенное помещение трактира и в ноздри ударил удушливый, едкий запах, ему тут же захотелось выбежать обратно, и уж тем более не закупать ни эля, ни еды в этой дыре. Мучиться животом хорошо дома, когда все необходимое рядом, а в походе каждый раз слезать с лошади и бежать в кусты весьма неудобно…

«Видимо, все-таки придется ехать в Лимож, как бы этого не хотелось. Там и церковь поприличнее найти можно, и провизии закупить понадежнее…»

Мишель ограничился парой лепешек, и жуя на ходу плохо пропеченное, кисловатое тесто, вышел из трактира и направился в хлев, где Фатима вкусно хрустела сеном. Присев на край яслей, он достал из седельной сумки половинку запеченной на костре куропатки, завернутой в листья мать-и-мачехи, которая осталась со вчерашнего ужина, флягу с родниковой водой и позавтракал.