Читать книгу "Странствующий оруженосец"
Автор книги: Марина Смелянская
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
– Никто иной, как сам нечистый дух явился забрать твою ведьму в ад, чтобы сделать ее своей прислужницей…
– Угу, сатана разъезжает по белу свету на белом коне и в расшитых золотом одеждах… – передернул плечом Мишель и язвительно усмехнулся.
– Запомни, сын мой, враг рода человеческого может принимать самые невинные обличья, чтобы вершить свои богопротивные дела! – назидательно произнес отец Фелот. – Он появляется там, где его меньше всего ждут!
– Святой отец, – устало поморщившись, сказал Мишель, – сейчас не время и не место для проповедей! И… я не хочу в это верить! Мари не могла продать душу дьяволу, я это знаю точно. Это не он приходил за ней…
– Э-э, сын мой, – протянул отец Фелот, – время и место для богоугодных бесед нарочно не выбирают. И потом, я имею все основания подозревать, что ты до сих пор находишься под чарами этой ведьмы. Вещие сны благочестивым христианам не снятся, разве что блаженным! Ну, ты-то к таковым не относишься…
– Нет, отец Фелот, это вы до сих пор находитесь в своем привычном образе святого отшельника и не желаете говорить со мной откровенно, хотя я от вас ничего не скрываю. Оставьте эту благообразную личину для простолюдинов, я же знаю о вас нечто большее…
Отец Фелот медленно поднялся с бревна, потирая ушибленный бок, сделал несколько шагов к лесу, и Мишель уже подумал, что отшельник, окончательно обидевшись на него, решил уйти и оставить его одного, как тот повернулся и вытянул палец:
– Что это у тебя в руках?
– Подсвечник, – сказал Мишель и открыл ладони, показывая кованное кольцо.
– Он был в доме?
– Да, висел над постелью, где спала Мари…
– Хорошо, бери его и пойдем, – отец Фелот мотнул головой в сторону леса и, не дожидаясь Мишеля, решительно направился к тропинке. Мишель вскочил, догнал его и ухватил за рукав.
– Куда вы, святой отец?
– К себе домой, – коротко ответил отшельник. – К ночи поспеем. Откуда в твоем сне появился всадник, не помнишь?
Мишель огляделся, восстанавливая в памяти расположение дома на поляне, и протянул руку, указывая направление.
– Но зачем все это? Что вы задумали?
Отец Фелот остановился, поднял с земли обломившуюся тонкую ветку бузины и со вздохом спросил:
– Хочешь знать, что с твоей Мари случилось?
– Да, но как…
– Увидишь. Идем.
Глава тринадцатая
Колдовство отца Фелота
Сквозь дремоту Мишель слышал перестук глиняных плошек, которые отец Фелот расставлял на стол. Завернутый в теплые шкуры, он сидел на лавке, прислонясь к прогретой бревенчатой стене и вытянув все еще гудящие от долгой ходьбы босые ноги; мокрая одежда сушилась перед очагом, испуская струйки пара.
Они добрались до домика отца Фелота затемно, когда на небе уже появились первые звезды, но луна еще не поднялась из-за деревьев. Мишель валился с ног от усталости, его била дрожь от холода в вымокшей под дождем и сыпавшимися с ветвей каплями одежде, и отец Фелот первым делом раздел его догола, завернул в шкуры и напоил горячим травяным отваром.
– Ешь, – отшельник придвинул ему плошку с дымящимся варевом и наполнил кружку элем. Очнувшись, Мишель придвинулся к столу и, не обращая внимания на пресный, чуть горьковатый привкус похлебки из каких-то кореньев и травы, заработал ложкой.
– Ну, и как же вы расскажете мне про Мари? – спросил он и отодвинул, наконец, пустую миску, которую отцу Фелоту пришлось наполнять трижды.
– Всему свое время, – ответил отшельник. – Ты лучше ложись да поспи немного, а я тут кое-что приготовлю. Потом разбужу, когда время придет.
Мишеля и вправду сильно клонило в сон после сытного ужина, да и действие успокоительного отвара начало сказываться. Он лег на лавку, подогнув ноги, накинул на голову шкуру и заснул, едва закрыв глаза. Он спал так крепко, что не слышал, как отец Фелот долго рылся в сундуке и шарил по полкам, роняя на пол склянки, бронзовые ступки, медные миски и бормоча под нос ругательства.
Мишель долго не мог проснуться, когда глубокой ночью отец Фелот стал будить его. Сначала он недовольно мычал и отмахивался, потом, смирившись с непонятной необходимостью вставать, кивал головой и бормотал: «Сейчас, сейчас…", в конце концов, поднялся и сел на лавке, не открывая глаз.
– Просыпайся, просыпайся, – услышал он насмешливый голос отца Фелота, – а то самое интересное пропустишь.
– Что такое?.. – уныло протянул Мишель, с трудом вспоминая, как и зачем он оказался у отца Фелота, и медленно разлепил веки.
Отшельник сидел за тускло освещенным масляной лампадкой столом напротив Мишеля и чертил углем на пустом, чисто выскобленном столе. Чуть поодаль лежали пять новых восковых свечей. Посмотрев на Мишеля, готового упасть обратно на лавку и продолжить спать, он со стуком положил уголь и строго спросил:
– Так тебя уже не интересует, жива ли твоя девчонка и кто ее спас?
– Конечно, интересует, – зябко передернув плечами, сказал Мишель, – только я не могу вот так сразу проснуться…
– Иди умойся, оденься – одежда твоя уже высохла – и садись сюда, – проворчал отшельник и, высунув кончик языка, вновь принялся сосредоточенно рисовать на столе какие-то знаки. – Времени мало, так что поторапливайся.
Мишель сбросил шкуры, и, шлепая босыми ногами по земляному полу, посыпанному давно не сменявшейся подгнившей соломой, подбежал к очагу. С трудом натягивая задубевшие, пересохшие шоссы, он посмотрел через плечо на стол:
– Что это вы там чертите? И почему надо торопиться?
– Не задавай дурацких вопросов, – неучтиво отозвался отец Фелот.
Мишель пожал плечами и, накинув вместо плаща поверх котты сложенное вдвое шерстяное одеяло, висевшее рядом, вышел во двор. Лес был освещен голубоватым светом полной луны, стоявшей высоко над деревьями. Мишель поднял голову и посмотрел в ее давно знакомое, словно бы подернутое дымкой грусти, лицо – чуть повернутое в сторону и вверх. Где ты сейчас, Мари, смотришь ли ты сейчас с небес на меня… Когда из приоткрытых дверей послышался сварливый голос отца Фелота, он вздрогнул так сильно, что с плеч соскользнуло шерстяное одеяло:
– Что ты там застрял? Может, тебя крушинным отваром напоить?
– Иду, иду, – буркнул Мишель, не поняв издевки отшельника, подобрал одеяло, подойдя к кадке с дождевой водой, ополоснул лицо и вошел в землянку, плотно притворив за собой дверь.
Отец Фелот был занят тем, что зажигал от лампадки приготовленные свечи и, оплавив нижний конец, устанавливал их прямо на стол. Подойдя поближе, Мишель увидел начертанный углем кривой круг, в который была вписана пятиконечная звезда. Правый луч ее не был дорисован – линия, идущая к левому нижнему концу пентаграммы отсутствовала, но под горизонтальной чертой, делящей круг пополам, была проведена еще одна. Отшельник ставил свечи точно на концах звезды, а в центре круга лежала подобранная Мишелем деталь подсвечника.
– А где черный петух или кот? – иронически спросил Мишель, удивленно оглядывая творчество святого отца, но тот, не отвечая на вопрос, указал ему на лавку и отрывисто произнес:
– Садись и не мешай. Будешь делать, что я скажу, и без лишних реплик, понятно?
– Слушаюсь, – буркнул Мишель, усаживаясь на свое место, и стал наблюдать, как отец Фелот принялся рисовать возле каждой свечи какие-то замысловатые знаки, отчасти похожие на сарацинские письмена, которые Мишель видел в отцовских трофейных книгах, чьи обложки были инкрустированы драгоценными камнями и золотом. Все это действо, вызвавшее поначалу насмешку и недоумение, становилось понемногу зловещим и отталкивающим. Он невольно посмотрел в тот угол, где на полочке стояло распятие с фигурками святых, и ему захотелось прикрыть крест какой-нибудь тряпкой, а святых положить лицом вниз.
– Не волнуйся, они привыкли. Еще и не такое видели, – хмыкнул отец Фелот, проследив взгляд Мишеля. – Так, все, хватит болтать. Смотри на эту железяку и старайся не думать ни о чем, кроме своей девицы. Постарайся представить то место, где висело это кольцо.
– Ее зовут Мари, – серьезно сказал Мишель, но отшельник уже не ничего слышал: взгляд его остановился на кованых листках, освещенных дрожащими язычками пламени, и он повторял какие-то беззвучные заклинания или молитву. Мишель, подавив нахлынувшую волну ужаса, тоже уставился на подсвечник и без труда представил лицо Мари, в обрамлении темных волос, ярко выделявшихся на белой простыни, освещенное пламенем свечи, вставленной в кольцо из двух листьев…
В воздухе свершилось какое-то неуловимое движение, и огненные языки в пяти свечках на лучах пентаграммы затрепетали и вытянулись в вверх, разгоревшись ярче. Но Мишель этого не заметил – он будто ослеп, и стал видеть только то, что предстало перед его мысленным взором.
Из-за занавески, прикрывавшей спальный угол, ему была видна только половина тускло освещенной комнаты: часть двери, прибитый к стене двуногий столик с кухонной утварью, длинная полка, заставленная стеклянными и глиняными пузырьками, и под ней – низкое окно, сквозь которое в полумрак дома проникал шафранный свет от костров снаружи. Мари в длинной полотняной рубашке сидела на полу, прислонившись к стене между кухонным столиком и окном, и смотрела на дверь, за которой слышалась возня и отвратительная ругань. Она крепко прижимала к себе черно-белого котенка, настороженно крутившего острыми ушками. Два тяжелых удара в дверь испугали его так сильно, что он, расцарапав в кровь руки Мари, вырвался и куда-то убежал.
– Окна заколачивай, а не то змеей просочится! – крикнули снаружи, и тотчас же застучали обухом топора по оконному вырезу. Мари обернулась, вскочила на ноги, и Мишель увидел ее бледное напуганное лицо, перечеркнутое выбившимися из заплетенной наполовину косы прядями волос. Она продолжала прислушиваться к криками снаружи, а когда была дана команда поджигать дом, и в комнате стало еще светлее от вспыхнувшего вокруг стен огня, подбежала к двери и стала толкать руками, пытаясь сдвинуть бревна, подпиравшие дверь, потом биться плечом, пока не порвалась рубашка и показалась кровь. Дальше Мишель увидел все, что было скрыто от его глаз во сне. Мари подбежала к окну, бычий пузырь, затягивавший его, лопнул, мгновенно скрутился и обуглился, и в освободившееся отверстие тут же выметнулись огненные языки и потянулись вверх по стене. Мари опять бросилась к двери, стала биться в нее всем телом и кричать. Дым начал заполнять избу, Мишель видел, как Мари опустилась на пол у порога, схватившись обеими руками за горло и кашляя, как промелькнула серая тень кошки, ищущей своих котят. Когда распахнулась дверь, и на пороге показался рыцарь в черном с золотым шитьем блио, дым немного рассеялся, и Мишель вот-вот увидел бы его лицо и смог бы разглядеть Мари, но крыша провалилась внутрь дома и все застлала огненная пелена…
Отец Фелот и Мишель были поглощены колдовским действием настолько, что не видели и не слышали, как из темного, захламленного угла, пофыркивая и встряхиваясь, выбрался маленький зверек с рыжей полосатой шкуркой и черными лапками. Он уселся на короткий пушистый хвост, прижал розовые мышиные ручки к подвижному усатому носу и уставился широко раскрытыми янтарными глазами на стол. В тот миг, когда обвалилась крыша, и перед глазами Мишеля заколыхалась сплошная огненная стена, домовой тихо охнул и закрыл глаза лапками.
Видение исчезло так же быстро, как и появилось. Мишель вновь обрел зрение, оглядел грязную внутренность землянки отшельника, откинул голову назад и закрыл глаза. Отец Фелот медленно поднялся из-за стола, шатаясь, добрел до стоявших на полу кувшинов с элем и напился прямо из горлышка, пролив добрую часть на рясу. Оттерев ветошью струившиеся между складок грубой ткани ручейки, он вернулся к столу и хриплым голосом проговорил:
– Увидел?
– Нет, – тихо сказал Мишель. – Дым все застлал, а потом крыша обвалилась.
– Я передохну немного, и попробуем еще раз, – отец Фелот взял кованое кольцо и бросил его в угол, а на его место в центре круга положил ветку бузины с опаленными листьями.
– Не надо, – Мишель уже догадался о том, что увидит на этот раз. Как подсвечник показал то, что происходило внутри дома, со своего места в стене, так ветка бузины покажет ею увиденное с места, противоположного Мишелю во сне. Переживать в третий раз этот кошмар у него уже не было сил.
– Надо, – отрезал отец Фелот. – Раз уж заставил меня заварить всю эту кашу, так изволь выхлебать до конца, как бы горька она ни была.
И вновь взметнулись вверх, затрепетав и истончившись, лепестки пламени на свечках, и перед глазами Мишеля опять возникла поляна. Все было ему знакомо и мучительно от того, что он, как и во сне, ничего не мог сделать и вынужден был смотреть на вспыхнувший валежник, наваленный под стенами дома, на прыгавших вокруг крестьян, на покатившуюся по траве от удара горящей палкой кошку… Мишель зажмуривался и открывал глаза, тряс головой, пытаясь избавиться от видения, но оно не исчезло и даже не помутнело от выступивших на его глазах слез бессильной ярости. Когда послышался быстро приближающийся стук копыт, он едва успел сосредоточиться и запечатлеть в памяти лицо пронесшегося мимо рыцаря – смуглая кожа, орлиный нос, впалые щеки и полоска черных усов над тонкими губами. Он приготовился увидеть Мари, как вдруг что-то хрустнуло, и перед глазами оказались длинные травяные стебли.
– Что это? В чем дело? – вскричал Мишель, когда видение исчезло.
– Ветка сломалась, – еле слышно отозвался отец Фелот. Он выглядел так, будто весь день, не разгибая спины, копал землю или таскал тяжести. – Все, я больше не могу. Дай мне эля…
Мишель встал, взял два кувшина, один подал отшельнику, а из другого напился сам.
– Ты видел лицо рыцаря? – спросил отец Фелот, с трудом переводя дух.
– Очень плохо… – Мишель подумал, что вряд ли смог бы узнать его, встретившись наяву. – Было в нем что-то сарацинское… Святой отец, а это не…
Отшельник решительно помотал головой:
– Нет, исключено. Его я хорошо помню, приходилось встречаться…
– Но ведь вы же сами говорили мне про невинные обличья!
– Говорю, что не сатана, значит, знаю! – сварливо огрызнулся отец Фелот. – И не сарацин это, хотя и похож.
– Тогда кто же? – не отставал Мишель.
– Не знаю! – простонал отец Фелот. – Я сейчас, может быть, укоротил свою жизнь лет на десять, а ты лезешь со своими расспросами. Завтра обо всем поговорим, завтра! Ложись спать и отстань от меня, ради всего святого!
С этими словами отшельник с силой дунул на свечки, потушив все пять разом, и в темноте пробрался на заваленную облезлыми шкурами и рваными одеялами широкую лавку. Мишель, расправив одеяло, улегся тоже.
– Я так и не узнал, жива ли Мари… – пробормотал он в наступившей тишине, но отец Фелот ответил ему неразборчивым мычанием.
Когда люди заснули, и стало слышно только глубокое сонное дыхание, домовой вздохнул, потер лапками глаза и потихоньку забрался в свой угол.
* * *
Проснувшись, Мишель увидел узкие солнечные иглы, проникавшие в мутный полумрак жилья отшельника сквозь щели в покосившейся двери. Отца Фелота не было, – на пустом ложе темнели беспорядочным комком наспех сброшенные шкуры. На столе оставались нетронутыми оплывшие наполовину свечи, неровная пентаграмма, закапанная пятнами воска, и ветка бузины, и если не все эти предметы, Мишель подумал бы, что ночное колдовство ему приснилось. Мишель встал с лавки, прошелся вдоль стен, выискивая на полках что-нибудь съестное, нашел зачерствевшую половинку хлебной лепешки и покрытый испариной, подсохший кусок сыра в надтреснутой крынке, и, захватив кувшин с элем, вышел на воздух.
Мишель чувствовал себя как будто с похмелья, усталым, разбитым и не выспавшимся. Сухой хлеб и прогорклый сыр застревали в горле, теплый эль казался горьким. Надо было обдумать, понять, объяснить самому себе все произошедшее этой ночью, но даже думать ему было трудно – вялые и невразумительные мысли тяжело ворочались в голове, вспыхивали отдельные фрагменты ночных видений, вызывая тоску, и хотелось забыть их навсегда. Зачем он ввязался во все это? Не лучше ли было смириться со случившимся, не копаться в собственных снах, не лезть в душу к отцу Фелоту, заставлять его творить богопротивное действо и самому присутствовать при нем? Все ясно и без колдовства. Мари задохнулась в дыму, а рыцарь на белом коне – ангел, забравший ее в царство небесное, и ему, простому смертному, нечего оспаривать промысел божий. Все равно ничего уже не исправить, время не повернуть назад, совершенных поступков не отменить, как бы горьки они не были, так и незачем мучить себя прошлым, пытаться что-то вытянуть и узнать в том, что кануло в Лету. Надо смириться, успокоиться, перевернуть эту страницу в жизни, вспомнить, наконец, с чего все начиналось, когда он ушел из дому. «…нарекаю себя в мыслях своих странствующим оруженосцем и обещаю вершить дела свои именем Господа и только им; быть до конца преданным вере своей и твердым в слове своем; свято чтить обычаи предков; никогда не отступать перед опасностью, даже если имя ей смерть; никогда не прощать предателей, клятвопреступников и вероотступников; всегда приходить на помощь нуждающемуся и молящему о ней…» – вот что он обещал самому себе и запечатлел на бумаге. Впереди его ждет путь подвигов, приключений и странствий, никто не должен ждать его, беспокоиться и тосковать о нем, тянуть его назад. И его сердце должно быть свободно… Собрать в комок волю, забыть про боль, придушить тоску и жить дальше. Все заживет, на пожарище прорастет розовыми рубцами кипрей, а память будет бережно хранить пепел воспоминаний. А помнить нужно только хорошее. Выбросить из головы все сны, и жить реальностью.
Мишель порывисто вздохнул, встал, потягиваясь и расправляя затекшие мышцы, и вернулся в землянку. Взгляд его упал на лежащее в углу возле двери кованое кольцо в виде двух лепестков. Он подошел к нему, взял в руки, подержал немного и положил обратно. Пусть оно останется здесь – чтобы избавиться от тяжелых воспоминаний нужно уничтожать все, что может послужить их источником. Хорошо, что Мари ничего не подарила ему, кроме безликих склянок с лекарствами, – так легче будет процеживать память и оставлять только светлое. Мишель надел пояс с мечом и вышел наружу.
Вернувшись в Фармер, он сразу же пошел к отцу. Тот встретил его без особой радости и начал с расспросов. Мишель сказал только, что поехал к отцу Фелоту и остался у него ночевать.
– Я знаю. Отец Фелот служил сегодня воскресную мессу и сообщил мне, где ты. А что за спешка? – продолжил допрашивать барон Александр. – Вдруг сорвался и прямо в дождь, грозу помчался к отшельнику? Почему ты вернулся пешком, что с твоей лошадью?
– Она упала и убилась… – уклончиво ответил Мишель.
– Хорошо еще, что убилась лошадь, а не ты… Но зачем, зачем надо было так нестись? – недоумевал барон Александр, но увидев, что Мишель тяготится его расспросами и не хочет отвечать, решил больше не допытываться. – Ладно, все это твои дела. Ты уже взрослый, сам разберешься, а мне только остается надеяться, что хоть некоторые из моих слов осели в твоей голове.
– Да, я помню все, – тихо сказал Мишель.
– Сомневаюсь, – покачал головой барон Александр. – Собственно, я хотел поговорить с тобой совсем о другом. Видишь ли, Жак уже слишком стар для того, чтобы сопутствовать тебе в твоих походах, которые, судя по всему, затянутся надолго. Да и пользы от него мало: прислуживать тебе и вести хозяйство он еще может, а вот воевать – вряд ли. Тебе нужен более молодой и обученный военным навыкам помощник, и я рекомендовал бы тебе Эмери.
Мишель недобро хмыкнул и потер руками колени, но промолчал. Отец, не заметив его недовольства, продолжил:
– Он нетребователен и скромен, отлично стреляет из лука, неплохо обращается с копьем, я уж не говорю соколиную охоту, и может быть полезным не только тебе, но и виконту. Я с ним уже поговорил, и он готов поехать с тобой, благо есть кого оставить ухаживать за соколами.
– Могу ли я сам сделать выбор? – опустив глаза, мрачно спросил Мишель. – В конце концов, мне же жить многие месяцы бок о бок со своим слугой, а с Эмери мне очень трудно общаться, он даже не пытается скрыть своей неприязни ко мне.
– Ну, и кого же ты хочешь взять? – несколько раздраженно спросил барон Александр, не любивший напоминаний о происхождении Эмери, но в то же время всегда старавшийся оградить от насмешек и оскорблений своего побочного сына.
– Да хотя бы Бертрана, сына кузнеца, мы с ним росли вместе, знаем друг друга, как родные братья. Он будет просто счастлив отправиться со мной, столько раз мы об этом мечтали!
– Бертран единственный сын у отца, ему некому больше передать свое ремесло. Он – кузнец, а не воин, и хороший кузнец, мне бы не хотелось терять его. Я не хочу его отпускать, да и отец его не согласится.
«А Эмери, стало быть, потерять не жалко? С глаз долой и с сердца вон?» – язвительно усмехнулся про себя Мишель, но вслух сказал совсем другое:
– Хорошо, пусть будет Эмери.
Когда отец отпустил Мишеля, он спустился во двор и остановился в раздумье. Что если попробовать упросить кузнеца отпустить Бертрана? Ведь он будет несказанно рад воплотить в жизнь детские игры! Но на самом деле мысли эти больше утешали его, чем оправдывали выбор, и Мишель решил даже не заходить в кузницу, чтобы не расстраивать ни себя, ни Бертрана.
Бросив взгляд на конюшню, он вспомнил Виглафа. Лучше будет, если конюх узнает о Мари сейчас, от него, чем, когда придет навестить ее и увидит…
Отыскав Виглафа, Мишель некоторое время говорил с ним о всяких мелочах, в том числе, и о лошади, якобы сломавшей хребет, но от проницательного взгляда конюха не ускользнула некоторая натянутость в его голосе. Мишель твердо решил больше не вспоминать о случившемся с Мари, но чувствовал необходимость рассказать всю правду Виглафу и не знал, как это сделать, с чего начать, чтобы не причинить ему слишком много боли.
– Ну, сломала, так сломала, что уж теперь, – сказал Виглафа, выслушав неубедительную историю с лошадью. Они замолчали, и Виглаф, решив, что разговор окончен, отошел в сторону. Мишель мучительно подбирал слова для начала.
– Лошадь не сломала хребет, – сказал он вослед конюху. – Я ее загнал до смерти.
Виглаф остановился и повернулся к нему, ожидая продолжения.
– Вчера мне приснился сон, в котором крестьяне подожгли дом Мари, и она погибла. Сон этот… он сбылся.
Виглаф, нисколько не изменившись в лице и не переменив позы, спокойно слушал его. Горькие слова отскакивали от него, будто от каменной скалы.
– Сон сбылся, – с трудом выдавливая из себя слова, повторил Мишель, – и Мари больше нет. Там, на месте ее дома, одни уголья и выжженная трава… И ее… ее самой там тоже нет.
Он судорожно вздохнул, загоняя вглубь поднимавшуюся к горлу судорогу. Все, это был последний раз, когда он вспомнил о пожаре, больше не повторится.
– Прости, Виглаф, я не могу больше говорить об этом. И мне… Мне нужно собираться, – наклонив голову и стараясь не глядеть на конюха, он осторожно обогнул его и поспешно вышел из конюшни. На выходе он едва не наткнулся на Эмери, который резким звериным движением отпрянул в сторону и поджал губы в своей кривой полуулыбке. Мишель отвернулся от него, собираясь идти в башню, но услышал за спиной его тихий, вкрадчивый голос:
– Барон Александр сказал мне, что вы хотите взять меня с собой в поход?
– Я еще ничего не решил, – не поворачиваясь к нему, сухо ответил Мишель.
Уже подходя к дверям донжона, Мишель услышал слова Эмери:
– Я согласен ехать с вами!
