Читать книгу "Странствующий оруженосец"

– Садись, поешь со мной. Когда еще там с охоты дичь всякую привезут да сготовят!

Девочка присела рядом с ним на край постели и отщипнула крохотный кусочек мяса. Мишель расковырял воск на кувшине, вытащил затычку и, поднеся к губам, отхлебнул из узкого горлышка. Он даже зажмурился от терпкого восхитительного вкуса, оставившего после глотка легкое ореховое послевкусье. Вино явно было его ровесником, если не старше.

– А как ты вино такое замечательное достала? Оно, небось, глубоко в погреб запрятано было, – спросил он Маргариту.

– Так, – пожала плечами та, – вошла в погреб да взяла, меня никто и не останавливал, я же хозяйка!

– И то верно! – засмеялся Мишель. Он чувствовал себя так хорошо и спокойно, как не доводилось уже давно. После долгого пути, сидеть с дома сестренкой, болтающей ногами и жующей вместе с ним хлеб и мясо, – что может быть лучше!

Когда от хлеба остались одни крошки, и кувшин был на четверть опустошен, Маргарита, словно вспомнив о чем-то, встала, стряхнула крошки с платья и, нарушив сытое и довольное молчание, сказала:

– Я пойду, мне там… платье дошить нужно. А ты ложись и отдохни.

После вкусного обеда и крепкого вина глаза Мишеля слипались, хотелось опрокинуться навзничь и тотчас же провалиться в сон, но он нашел в себе силы встать и ответить:

– Спасибо тебе, Марго. Знаешь, мне кажется, что мы только что с тобой познакомились. Как будто жили в разных замках, и никогда не видели друг друга.

Маргарита опустила голову, желая скрыть вспыхнувший на щеках румянец, и тихо сказала:

– Хочешь, я тебе котту сошью? Из зеленого камлота, красивую!

– Конечно хочу, – улыбнулся Мишель.

Маргарита засмеялась, помахала ему рукой и тихонько притворила за собой дверь. Мишель услышал, как быстро застучали деревянные подошвы ее туфель – оказавшись в коридоре, Маргарита побежала, едва не взлетая от счастья, к себе в комнату, где в таком же, как у Мишеля сундуке, сколько она себя помнила, лежал аккуратно сложенный отрез сукна из козьей шерсти. Она знала, что камлот принадлежал Юлиане, и она собиралась сшить барону Александру из него что-нибудь, да вот не успела. Что ж, теперь у Маргариты появилась возможность исполнить ее желание, правда, слегка изменив по-своему.

* * *

Оглушительный собачий лай вырвал Мишеля из сна так неожиданно и грубо, что ему показалось, будто бешено заколотившееся сердце вот-вот выскочит прямо из горла. За окном уже смеркалось, в комнате было совсем темно. Собачьи когти яростно царапали дверь, и Мишель сразу узнал голос Сала – его звонкий лай то и дело срывался на визг. Заранее предвидя бурю чувств, с которой пес бросится на него, повалит на пол и примется вылизывать лицо, Мишель приоткрыл дверь, оставив небольшую щелку, и в нее сейчас же просунулась лобастая, улыбающаяся всеми клыками собачья голова.

– Саладин, дружище, если я тебя впущу, ты же меня измажешь с ног до головы своими слюнями.

Пес томился желанием поскорее излить свою радость встречи с хозяином, извивался всем телом, тщась пролезть в узкую щелочку, и, не имея уже сил лаять, тоненько поскуливал.

– Ладно, валяй, – усмехнулся Мишель и широко распахнул дверь. В следующий миг он уже был распростерт на полу, а счастливый пес, утвердив все четыре лапы, на теле хозяина, увлеченно лизал его прямо в губы. Хохоча во весь голос, Мишель слабо отбивался, трепал длинные песьи уши и брыли и пытался спрятать лицо от горячего вездесущего языка.

К дверям подошел Жак и, увидев поверженного Салом Мишеля, тоже засмеялся.

– Ну, Саладин, совсем хозяина замучил! – войдя вовнутрь, он поставил на письменный стол масляную лампаду.

Услышав его голос, Сал оставил Мишеля и кинулся к Жаку, ткнув его передними лапами в грудь и пытаясь лизнуть в лицо. Воспользовавшись этим, Мишель вскочил, обтер лицо рукавами и оттащил за шкирку обезумевщего от счастья пса.

– Ишь, как истосковался-то, – посмеивался Жак, помогая Мишелю отряхнуть одежду. Только на двор вбежал, так сразу же сюда помчался, к вам!

– Еще бы! – сказал Мишель, поглядывая на Сала, который, наконец, устал от собственных бурных излияний любви к хозяевам и сидел, широко расставив лапы и вывалив розовый язык, весь переполненный счастьем. – Что, Жак, отдал ты барону Александру письмо от сира Рауля?

Жак, приняв такой вид, как будто свершилось то, о чем он давно мечтал, с готовностью ответил:

– Да, ваша милость. Отдал, барон при мне прочитал и тут же велел передать, что желает вас видеть.

– Что, прямо сейчас? – рука Мишеля безвольно соскользнула с собачьей головы, и Сал потянулся носом к его ладони, желая вернуть ее обратно.

– Да, – радостно кивнул Жак. – Сказал, если не спит, то пусть приходит.

– А как он… – замялся Мишель, не зная, как выразиться, но старый слуга мгновенно понял его:

– Когда письмо читал – пару раз улыбнулся, потом отложил пергамент, помолчал немного, вздохнул опечаленно. А после и сказал, зови, дескать, Жак, Мишеля, хочу поговорить с ним, если не спит, пусть приходит ко мне. По всему видно, не сердится он больше на вас, уж не знаю, что ему там сир Рауль написал…

– Тебе бы, Жак, к отцу Фелоту в помощники податься, по лицам читаешь, как по книге, – усмехнулся Мишель.

– Да как же, ваша милость! Мне ли не знать, что у вас, господ, на душе делается, когда оба вы с малолетства у меня перед глазами! Не надо быть отцом Фелотом, чтобы знать наперед, о чем вы радуетесь да печалитесь… Идите, ваша милость, помиритесь с отцом, и путь дальнейший будет легче.

– Хорошо, Жак, я иду.

Жак помог ему обуться, оправил на нем одежду, пригладил волосы и, как в детстве, легонько подтолкнул в спину, направляя к двери.

Когда Мишель вошел в кабинет барона Александра, он стоял в оконной нише, сцепив за спиной руки, и смотрел в ромбическую прорезь между ставнями на темнеющее небо. Увязавшийся за Мишелем Сал подбежал к нему и ткнулся мокрым носом в ладонь. Обернувшись, барон посмотрел на Мишеля, в нерешительности остановившегося в дверях, которые Жак раскрыл перед ним. Все воспоминания, связанные с кабинетом отца, были далекими от светлых и радостных – здесь они занимались разными скучными науками, сюда барон вызывал его для неприятных разговоров, здесь же и произошла последняя ссора, хуже которой, пожалуй, раньше не и было.

– Ну, что стоишь, как неродной? – произнес барон Александр, оглядев Мишеля. – Проходи, садись. Жак, спасибо, ты можешь идти, – добавил он слуге, все еще стоявшему в дверях, будто не решаясь оставлять их наедине. Поклонившись, тот вышел и затворил за собой двери.

Мишель сел на свое привычное место возле стола на неудобном деревянном стуле с прямой спинкой. Отсюда ему были видны хорошо знакомые предметы на столе – ворох гусиных и фазаньих перьев с испачканными в чернилах оконечьями, исписанные свитки, чертежи, бронзовая чернильница в виде головы сарацина, чья зверская ухмылка всегда пугала Мишеля в детстве, небольшая золотая статуэтка римского воина, закрытый ящичек из слоновой кости с тонкой резьбой, изображавшей лес, поющих в листве птиц и конных охотников, преследующих странного зверя, похожего то ли на толстого оленя, то ли на слишком длинноногого кабана. Мишель знал, что в нем хранились украшения баронессы Юлианы. Одна из стен, против которой Мишель обычно садился, была завешана разнообразным оружием и военными трофеями барона, в изучение которых Мишель погружался, когда не желал слушать то, что говорил ему отец. Здесь были его и дедовские старые доспехи, в которых, приняв крест, каждый в свое время отправлялся в Палестину, несколько кривых сарацинских сабель и знамен, отнятых в битве, пара зазубренных мечей и пробитых щитов с потускневшими красками родового герба: красный крест на желто-синем фоне. Стена напротив была затянута шпалерой, которую сама баронесса вышивала в течении нескольких лет. На ней было изображена сложная батальная сцена, и среди многочисленных рыцарей, бьющих страшных уродливых сарацинов, ярче и крупнее всех выделялся тот, в ком без труда можно было узнать барона Александра.

Сал, все еще находясь в радостном возбуждении, схватил барона за рукав и с рычанием потянул, пытаясь вовлечь его в игру, но тот, отдернув руку, строгим голосом приказал ему лежать, и пес, прижав уши и опустив хвост, послушно отошел от него и улегся у ног Мишеля. Отец, подойдя к столу, взял знакомый Мишелю свиток со сломанной печатью – письмо сира Рауля, – пробежал глазами по строкам и бросил обратно на стол.

– Если бы хоть одно слово из тех, что написал о тебе сир Рауль, соответствовало действительности… – со вздохом произнес барон Александр и сел в кресло у стола, напротив Мишеля. – Вернее сказать, слова эти вполне могут быть правдивыми, но ты своим поведением постоянно доказываешь обратное. Не понимаю только, для чего это тебе нужно?

– Не знаю, – тихо сказал Мишель. – Так получается…

– Ладно, не буду я тебе читать нотаций, большую часть ты все равно мимо ушей пропустишь, – со вздохом продолжил барон, не обратив внимания на его реплику, – да и возраст у тебя уже такой, что пора на собственных ошибках учиться. Из письма барона де Небур я узнал, что ты едешь с неким вельможей в качестве его оруженосца отвоевывать какой-то замок. На мой взгляд, много чести и славы это дело тебе не принесет, я не сторонник междоусобных распрей…

– Виконт пообещал посвятить в рыцари и приставить ко двору короля нашего Анри Плантагенета наиболее отличившихся, – вставил Мишель, но отец только лишь усмехнулся:

– Многие не придают значения поступкам, за которые удостаиваются рыцарского пояса и шпор, надеясь дальнейшими делами подтвердить справедливость выбора, сейчас принятие рыцарского сана воспринимается как нечто естественное, проистекающее из одного только благородного происхождения. Это только кажется, что стоит свершиться обряду, и едва меч сюзерена коснется твоего плеча, как произойдет чудо, и из обыкновенного человека, подвластного слабостям и грехам, ты станешь чуть ли не святым. На самом деле люди меняются далеко не так легко и просто, как им этого хочется, и очень трудно свернуть с однажды выбранного пути. Стоит единожды обмануть, поддаться слабости, струсить или предать, как тяжесть греха будет упорно тянуть за собой, вовлекая в новые. И после каждого раскаяния ты будешь уверен, что это последнее грехопадение, что завтра ты проснешься другим человеком и начнешь новую жизнь, будешь откладывать день за днем свое возрождение: с Рождества, с Пасхи, с Троицы, с собственных именин, но на самом деле этого уже не случится никогда. Знаю, что библейские легенды говорят об обратном, что у человека всегда есть шанс спастись, но… пусть мои слова покажутся тебе кощунством, отец Фелот наверняка бы возмутился, – раз согрешив, человек никогда уже не сумеет подняться. Я видел это своими глазами, и не один раз, и именно там, где люди в виду смертельной опасности теряют все напускное, представая в истинном своем обличье… И тогда грош цена всем красивым словам… А услышать их на своем веку тебе придется немало, и самому в совершенстве овладеть куртуазным языком. Но не следует думать, что красота и лестность речи – свидетельство прямодушия и честности. Мне доводилось встречать людей благородной крови, которые признавались в преданности и искренней дружбе, делили со мной походный шатер и последний глоток воды, а потом позорно бежали перед врагом, или совершали гнусное предательство, или лгали ради достижения своих корытных целей. Трусость и малодушие зачастую прячутся в самых гордых и благородных словах, но это вовсе не означает, что нельзя доверять людям. Рано или поздно ты научишься чувствовать ложь. Впрочем, это мой опыт, моя жизнь, и только Господь докажет или опровергнет мою правоту на Страшном Суде…

Мишель напряженно слушал его, возможно, впервые в жизни вникая в смысл каждого слова, понимая, что вряд ли кто-нибудь еще скажет ему подобное, будет втолковывать ему то, о чем никто, кроме родного отца, не захочет с ним поделиться. А сколько еще таких неповторимых откровений он пропустил мимо ушей, развлекая себя рассматриванием сарацинских трофеев?..

– Разве бывают такие люди? – не удержался и спросил Мишель. – Как можно говорить о дружбе, биться бок о бок, делить пищу и кров, а потом вдруг предать? Мне кажется, такие свойства натуры видны сразу, и я никогда не подпущу к себе такого человека, назовись он хоть моим братом. Их надо лишать жизни, не дожидаясь божьего суда…

Барон Александр чуть улыбнулся и провел ладонью по бороде, в густом темном волосе которой уже сквозила седина:

– Уверяю тебя, что прежде, чем взяться за меч, ты сто раз простишь своему мнимому другу, вняв его мольбам и оправданиям, а в сто первый он возьмет оружие первым, и тут уж Господь вас рассудит… Но вернемся к началу разговора. Ты еще слишком молод и в твоей жизни не было непоправимых грехов, но я не зря ругал и сердился на тебя из-за мелочей, потому что, как из отдельных камней слагается непробиваемая стена, так из-за мелких потворств своим слабостям, маленьких поблажек самому себе строятся ступени к большему греху. Ты можешь не заметить, как подберешься к самому краю пропасти, где малейший неверный шаг повлечет за собой неминуемое падение… Как бы мне этого не хотелось, я не могу быть все время рядом с тобой и отслеживать каждый твой поступок, не могу уберечь тебя от всех неверных шагов, которые могут привести тебя к краю пропасти. Любой родитель желает, чтобы чадо избежало его ошибок и промахов, но судя по всему, осуществить это желание напрямую невозможно, иначе мне пришлось бы заключить тебя в клетку и приковать цепью к ее прутьям. Я могу только предупредить тебя, помочь советами и искренне желать, чтобы ты внял им. И все же, только собственные ошибки, а не чужой пример, пусть даже трагический и тяжкий, учат мудрости… Ну, хорошо, все это слова, мало что значащие, – барон поднялся с кресла, вместе с ним вскочил и Сал, с надеждой завиляв хвостом. – Пойдем поужинаем, сегодня была прекрасная соколиная охота. Ты когда уезжаешь?

– Виконт отпустил меня на неделю, – ответил Мишель, тоже вставая. Он вдруг посетовал на себя за то, что не пожелал дольше оставаться в Фармере, теперь ему хотелось все дни и ночи сидеть в кабинете отца и слушать его.

– Значит, завтра сможешь поехать со мной на охоту…

– Хорошо! – Мишель едва не подпрыгнул от радости, а Сал, услышав знакомое слово, стремглав выскочил из кабинета, едва барон Александр отворил двери, и бросился вниз. На лестнице отец сказал:

– А я, между прочим, до сих пор с бароном де Бреаль разбираюсь по поводу убитого тобой мужика. Вот, послал Жозефа с очередной запиской. Кстати, сир Рауль написал мне, что вы вместе с его старшим сыном поступили на службу к виконту. Что-то не припомню, чтобы ты с Гийомом де Бреаль был в дружеских отношениях.

– Мы встретились случайно в Аржантане, и я сам был удивлен, с какой радостью он меня принял. Мы давно не виделись, да и выросли, наверное, из детских обид.

– Это радует, – усмехнулся барон.

– Но Гийом, к сожалению, упал с лошади и сломал лодыжку, ему пришлось вернуться в Небур, так что я теперь один, – добавил Мишель.

Они вступили в пропитанный вкусными запахами зал, где возле стола уже стояли в ожидании отца Маргарита и младший Эдмон. Средний брат Робер два года назад, когда ему исполнилось семь лет, по настоянию отца Фелота, был отдан в монастырь.

Когда Мишель прошел к своему привычному месту за столом – по правую руку от отца, брат и сестра по очереди склонили головы, приветствуя его и барона Александра, после чего приготовились слушать молитву. В конце ее отец как всегда помянул покойную баронессу Юлиану и собственноручно наполнил вином бокал, стоявший перед принадлежавшем ей серебряным прибором. Отец Фелот никогда не одобрял эту привычку барона во время каждой трапезы садиться рядом с пустовавшим вот уже шесть лет креслом своей жены, наливать вина в ее бокал и класть на тарелку лучшие куски ее любимых блюд. Но сколько не твердил лесной отшельник о язычестве, совсем не приличествующем воину войска Христова, барон еще ни разу не изменил этому обычаю. Более того, в день именин Юлианы к ее креслу приносили подарки и цветы, устраивали пир и заказывали жонглеров, которые пели в ее честь кансоны, как будто она была жива и веселилась вместе со всеми в празднично убранном зале. К ночи подарки и корзины с цветами уносили в семейный склеп, а что с ними случалось потом – старались уже не думать. Скорее всего, украшения, вышитые кошельки, резные деревянные шкатулки и статуэтки растаскивались деревенскими ребятишками, а потом продавались коробейникам. Что ж, баронесса Юлиана и при жизни всегда старалась помогать бедным…

Глава двенадцатая
Пожар

Цепкие колючие ветки царапали лицо и руки, путались в волосах, цеплялись за рубашку, разрывая ткань в клочья, длинные извилистые корни под ногами мешали двигаться вперед. Мишель продирался сквозь кустарник и низко опущенные ветви деревьев, то и дело натыкаясь на упавшие древесные стволы, густо опутанные плющом, и чем быстрее он двигался, чем отчаяннее ломал гибкие прутья, выраставшие прямо на его глазах, тем тяжелее ему это удавалось. Казалось, уже целую вечность он преодолевает сопротивление дикого ночного леса, силы его были на исходе, хотелось опуститься в мягкую лесную подстилку и уснуть, но Мишель боялся, что вездесущие прутья прорастут сквозь него. Он никак не мог понять, откуда взялся этот непроходимый заросший бурелом, ведь прошлый раз они с Мари добрались до ее жилища по чистой лесной тропе. Впрочем, кто знает, какие бури и ураганы случились здесь за время его отсутствия…

Наконец, его руки, покрытые мелкими кровоточащими царапинами, осветились рыжеватыми отблесками, жесткая путаница веток понемногу поредела, он выбрался на лесную опушку, где спрятался домик Мари, и замер в ужасе от увиденного.

Вокруг дома, показавшегося маленьким, сжавшимся от страха, суетилось множество простолюдинов, горело несколько костров, отблеск которых Мишель увидел, когда еще был в плену веток. Дверь дома была подперта снаружи двумя бревнами, узкие окна наспех заколочены крест-накрест досками, вырванными из низкого заборчика вокруг огорода. У стен были разложены пучки соломы, навалены кучи хвороста и сухой листвы. На этот раз людей было намного больше, чем той апрельской ночью, были женщины, дети и даже какой-то монах. Все они кричали, и среди общего гомона Мишель отчетливо слышал одно и то же бесконечно повторяемое слово: «Ведьма!» Монах – тучный, раскрасневшийся от жара костров, в сбившейся на бок рясе, – горячо спорил с рослым мужиком, в котором Мишель сразу же узнал Пьера. Монах хотел вначале подвергнуть ведьму ордалиям, чтобы доказать ее причастность к дьявольскому колдовству, а Пьер говорил, что это не зачем, только время зря терять, всем уже давно ясно, что Мари – ведьма. Большинство явно поддерживало Пьера, поддакивая ему и крича, что ведьму нельзя выпускать, иначе она превратится в ворону и улетит невредимая. Рыжего мужичка, которому Мишель отрубил руку, видно не было: то ли, преподанный урок поминая, второй раз к ведьме не стал соваться, то ли не выжил…

Первым движением Мишель схватился за пояс, но обнаружил, что одет в одну лишь нательную рубашку – ни меча, ни кинжала. Оставалось только надеяться на собственные силы. Мишель закричал, рванулся вперед, но ноги его словно налились свинцом – он не смог сделать и шага, вдобавок, почва вдруг стала мягкой и податливой, как песок. Сколько не пытался сдвинуться с места, он все больше увязал в земле.

Спор между Пьером и священником едва не перешел в драку, несколько крестьян оттеснили монаха и вытолкнули его, проклинавшего уже всех подряд, из толпы.

– Пора красного петуха пускать! Пусть выщиплет перышки ее черному! – крикнул кто-то, и несколько человек тут же с готовностью сунули обмотанные просмоленной ветошью палки в костры.

– Не смейте! Не смейте! – что было сил закричал Мишель, но голос его звучал будто в мягкой пуховой подушке, никто его не услышал, а земля по-прежнему не пускала его. Он увяз уже по колени и с каждым движением оказывался все глубже.

С криками: «Смерть ведьме!» люди швырнули факелы к стенам дома, сухой валежник и солома мгновенно вспыхнули, и длинные языки пламени устремились по углам сруба вверх, к покрытой дранкой крыше. Единый злорадный вопль пронесся по толпе крестьян, кто-то из женщин, утирая украдкой слезы и взяв плакавших детей за руку, пошли прочь с поляны. Монах, ожесточенно махнув рукой, подобрал рясу и быстро скрылся с глаз.

Как только пламя охватило стены дома, дверь, подпертая бревнами, начала сотрясаться от ударов изнутри. Мишель отчаянным усилием попытался вытащить ноги из земли, но тут же опустился еще ниже, высокая влажная трава шевелилась уже у его пояса. Ему показалось, будто сквозь треск разгоравшегося пламени и вопли мужиков, послышался слабый голос, зовущий его, молящий о помощи. Оцепенев от безысходности, Мишель смотрел, как вспыхнул край крыши, сухие щепки быстро занялись, и огненные дорожки, змеясь, побежали наверх. Вдруг из какого-то отверстия под крышей высунулась серая кошка с котенком в зубах, висевшим неподвижно, будто клочок меха. Она стала осторожно спускаться вниз по бревнам, ступила на притолоку и спрыгнула вниз.

«Мари! Это она! Хотя нет, это ее кошка, но почему бы ей не превратиться в кошку, в ворону, во что угодно, только бы вырваться из огня, не дать себе погибнуть?! Почему она все еще там, внутри охваченного пламенем дома, стучится в дверь и просит о милосердии тех, кто пришел сюда, чтобы убить ее? Ведь ее мать Ева смогла в страшную минуту обернуться кошкой! Она, наверное, испугалась, мечется по дому и не может найти нужную травку или просто сосредоточиться, но, Мари, ты это должна сделать, ты сделаешь это! Ты облегчила мои страдания, вернула жизнь Жаку, спасла и утешила еще многих людей, которые тебя сейчас предали, почему же ты не можешь совершить чудо, чтобы спасть себя саму? Сделай это ради меня, я прошу тебя, Мари!»

Кошка вернулась и, незамеченная, проскользнула наверх, в то же отверстие. Почти сразу же она появилась вновь с другим котенком в зубах, спустилась и исчезла в лесу. Котята были уже довольно большими, и ей было тяжело их носить, однако, на глазах Мишеля кошка перетаскала четверых котят, несмотря на огонь, подобравшийся совсем близко к отверстию, через которое она проникала в дом, а жар, исходивший от пламени, Мишель чувствовал уже на своем взмокшем лице. Когда кошка выглянула, придерживая за шкирку последнего котенка, черно-белого, в котором Мишель сразу узнал Пятика, любимца Мари, и стала осторожно, с трудом преодолевая усталость, спускаться по бревнам к притолоке, ее заметили крестьяне.

– Вот она, ведьма! Кошкой обернулась! Гаденыша своего спасти хочет! Бей ее, бей! – завопило сразу несколько голосов, и в кошку полетели горящие головни. Каким-то чудом ей удалось невредимой спрыгнуть вниз, и, она, прижимаясь к самой земле, не заботясь уже о кое-как волочащемся под ее животом котенке, побежала в спасительную темноту лесных зарослей. Но не успела – палка с пылающим концом ударила ее в бок. Кошка пронзительно заверещала, выпустила котенка и покатилась по траве, но тот час же вскочила на ноги и кинулась к своему детенышу. Котенок был перепуган настолько, что шарахнулся от нее и помчался к лесу самостоятельно. Увернувшись сразу от нескольких палок, кошка, припадая на почерневший дымящийся бок исчезла вслед за котенком. Несколько человек с факелами побежали за ней в лес.

«Мари, сделай же так, чтобы земля отпустила меня, чтобы я мог спасти тебя!»

Дом пылал уже со всех сторон, крыша горела с оглушительным треском, роняя горящие куски соломы, из щелей валил густой дым, рев огня заглушал голоса людей, которые начали уже понемногу расходиться. Надежды на то, что кто-то может остаться живым в этом аду, не было.

«Мари, ну что же ты? Почему ты гибнешь молча и покорно?»

Мишель в бессильной ярости ударил кулаком по мокрой траве и прошептал:

– Теперь-то ты можешь отпустить меня? Все кончено…

Пламя гудело так громко, что он не услышал стука копыт, и ему показалось, будто всадник в черных с золотым шитьем одеждах на белом арабском коне, неожиданно появившийся из леса, бесшумно летел по воздуху. Он ворвался в толпу крестьян, разгоняя их рукоятью обнаженного меча. Несколько мужиков упало, получив яблоком меча по лбу, остальные стали быстро разбегаться.

– Дом! В доме девушка! Скорее, скорее! – закричал Мишель, размахивая руками, но звук его голоса потонул в реве огня. Рыцарь как будто услышал его, оставив мужиков, спешился и, прикрываясь черным плащом от разлетающихся хлопьев пепла, стал подбираться к двери, охваченной по притолоке пляшущей огненной бахромой. Рывком отшвырнув одно бревно, он отскочил, сбросив загоревшийся плащ, закрыл лицо согнутой в локте рукой и мечом оттолкнул второе. Дверь тот час же распахнулась сама, и на обугленную траву выпало безжизненное тело Мари в перепачканной золой белой сорочке, с растрепавшимися волосами. Незнакомец подхватил ее под руки и быстро оттащил в сторону, подальше от пожарища. Осторожно посадив ее на холку лошади и придерживая, он вскочил в седло. Едва только конь сдвинулся с места, как раздался бешеный треск, крыша провалилась внутрь дома, обнажив раскаленные докрасна перекрытия, и в потревоженное ночное небо взметнулся вихрь крутящихся огненных искр.

– Она жива? Постойте! Кто вы? – кричал Мишель, закрываясь руками от жаркого вихря, метавшего в него горячий пепел, но рыцарь, не оборачиваясь, удалялся все дальше в лес, унося с собой Мари, живую или мертвую…

Он проснулся от собственного сдавленного крика и резко сел в постели. Что-то теплое и тяжелое лежало на его ногах, и, наклонившись, Мишель увидел Сала, растянувшегося во весь рост поперек кровати. В ушах все еще шумело эхо рева огня, мокрое от пота лицо ощущало горячий воздух близкого пожарища, ослепленные нестерпимо ярким светом глаза не видели ничего, дальше пламени ночника, висевшего над статуей святого Мишеля.

– О, Господи… – пробормотал Мишель, встряхнув головой и растирая лицо руками. – Неужели это был сон?.. Кошмарный, безумный, но все же сон…

Он посмотрел на свои руки, но ни следа от мелких царапин не было на коже, провел растопыренными пальцами по волосам, но они лишь слиплись от пота, и ни одной веточки, ни одного сухого листика не застряло в прядях.

Сал поднял голову, услышав голос хозяина, и, глядя на него прищуренными глазами, зевнул в голос, едва не вывернув челюсть.

Мишель осторожно вытянул ноги из-под собачьего тела, вспоминая, как во сне увязал в земле, подошел к кувшину с водой, стоявшему на скамье рядом с чашей для умывания, и жадно напился. Ополоснув лицо, он подошел к деревянному святому и прочитал краткую молитву. Знакомые с детства черты лица статуи, которые он столько раз своими руками подкрашивал, стараясь повторить собственное отражение в серебряном блюде, и слова молитвы, призывающие Отца небесного защитить его и принять в свои руки, успокоили Мишеля. Согнав с одеяла недовольно заворчавшего пса, он улегся и быстро заснул, больше не вспоминая о жутком сне.