Читать книгу "Странствующий оруженосец"

Мишель вдруг вспомнил, как весело смеялась Мари над этим приключением, когда они лежали вдвоем после тревожной ночи с «красным петухом». И только сейчас подумал: а ведь она первая и единственная (кроме мамы, конечно), кому он рассказал о встрече с домовым, и вряд ли расскажет кому-либо еще.

Ему захотелось оказаться прямо сейчас в лесной избушке и немедленно рассказать о новой встрече… Почти одновременно он вспомнил об Анне. С ней он не стал бы разговаривать о всяких небылицах и прочем вздоре, которым пугают младенцев и нервных девиц…

Под дверью горницы Анны была видна узкая полоска света: она ждала Мишеля, не забыла и не передумала. Постучавшись и услышав ее голос, он вошел. Анна уже успела переодеться в свои привычные простые одеяния – тунику и шерстяные шоссы, а темно-зеленое блио, небрежно смятое, валялось на сундуке. Она сидела на ложе и при свете ночной свечи расчесывала волосы.

– Как хорошо, когда на голове не громоздятся всякие искусственные косы и тяжелые гребни… – произнесла она так, будто они уже давно болтали о разных мелочах. – А ты так и ходишь в праздничном наряде?

– Он мне не мешает – пожал плечами Мишель, – к тому же, зачем переодеваться, если все равно раздеваться ко сну…

Все трудные и важные разговоры Анна всегда начинала с каких-то малозначительных поверхностных замечаний – о погоде, об обеде и прочей ерунде, и вдруг резко меняла тему, заставая врасплох неожиданной серьезностью.

– Зачем раздеваться ко сну, когда скоро рассвет? – парировала Анна и, прищурив глаза, взглянула на Мишеля, все еще стоявшего посреди комнаты: – Ты спрашиваешь, кого я люблю?

Улыбнувшись про себя знакомому повороту, Мишель пододвинул к кровати обитую истершимся бархатом скамейку и сел напротив Анны.

– Я пока еще ни о чем не спрашиваю, но готов выслушать, если ты захочешь рассказать.

– Давай сыграем в шахматы, – предложила Анна, кивнув головой на резной столик с расставленными деревянными фигурками. Мишель придвинул его и поставил светлым набором фигур к Анне.

– Начинай, я уступаю тебе, как даме, – хитро улыбаясь, сказал он.

Они начали партию и разыграли первые ходы в молчании. Мишель уже начал увлекаться игрой, просчитывать ходы и придумывать хитроумные комбинации, как Анна, наконец, заговорила:

– Я люблю Матильду.

Мишель слегка кивнул, давая понять, что сказать ему пока нечего, но Анна может продолжать. Переставив фигуру, на его взгляд, слишком опрометчиво она сказала:

– Ты… понимаешь, что я люблю ее как мужчина любит женщину, как Анри. Мне стало слишком тяжело одной нести в себе мир моей души, а тебя так долго не было. Я так одинока, хотя здесь всегда много людей. Все друзья, с которыми я так весело проводила время еще совсем недавно, отвернулись от меня, и только из-за того, что я не стала отвечать взаимностью на их намеки… – Анна презрительно фыркнула и передернула плечом, – как будто, отрастив усы, они растеряли весь свой разум, оставив одну похоть… Чувствую себя волком в стае собак, все время должна отбиваться от насмешек и издевок, и чем больнее задевают меня, тем злее я огрызаюсь, и от этого становится еще хуже. Когда я стараюсь быть ласковой, все начинают приставать с расспросами – не заболела ли я, или еще того хуже, не влюбилась ли. Это излюбленная тема всех сплетен, анекдотов, поговорок – «скорее рак на горе свистнет, или Анна влюбится, чем…» Иногда мне кажется, что самый воздух в замке становится горьким от насмешек. Последнее время я стараюсь как можно реже бывать дома – беру собак и уезжаю в лес. Собаки почуют зверя, поднимут его, я погоню его немного и оставлю… Но однажды я поняла, что скоро сойду с ума, если буду по-прежнему всех ненавидеть. Не могу же я любить только собак и лошадей…

– И ты полюбила Матильду, – помог ей Мишель.

– Да… Она меньше всех смеялась надо мной, даже жалела, но не могла обидеть меня этой жалостью. Иногда мы разговаривали о книгах, об охоте, и ни разу она не переводила разговор на своих воздыхателей, как это делали все женщины, с которыми я пыталась разговориться. Да и не было их у нее, она всегда держалась строго и неприступно, ей даже прозвище дали – «Мимоза». Но у нее как-то получалось быть одновременно красивой, нежной, женственной, мягкой, и не опускаться до сплетен и тайных свиданий в саду. Она казалась совершенством, мне хотелось быть все время рядом с ней, видеть ее, слышать ее, любоваться ею. В конце концов, я была вынуждена признаться себе, что люблю ее. Происходящее со мной было так похоже на то, что я читала о Тристане…

– Ты ей все рассказала? – спросил Мишель и добавил: – Разрешаю тебе переменить ход, иначе я тут же выиграю, а это совсем не интересно…

Это было сказано вовремя – внутренне напряжение, нараставшее в Анне по мере ее повествования, уже готово было разорвать ее видимое спокойствие. Она быстро склонила голову к доске, задумалась и сделала правильный ход. После чего посмотрела на Мишеля и улыбнулась:

– Спасибо, а то я совсем было расклеилась… Рассказала я Матильде не все, но многое. И об Анри в том числе, только я не говорила, что он – моя иная, истинная сущность. Я представила его как героя рыцарского романа, который сочиняю в тайне от всех. Она с увлечением слушала его жизнеописание, не догадываясь, что я рассказываю о своей непрожитой, но такой желанной жизни. Уже около полугода мы вместе, гуляем, ездим в лес охотиться, беседуем, молчим… Были моменты, когда я чувствовала себя почти счастливой. Мне кажется, и она меня любит – особенно, не как подругу, отношения наши глубже, чем нам обеим кажется. Если бы я была Анри на самом деле, это назвалось бы любовью, и мы были бы счастливы, как Тристан и Изольда. А что же это на самом деле?

– Ну, положим, Тристан и Изольда вовсе не были счастливы… – вставил Мишель, но Анна сердито отмахнулась:

– Неважно! Я не о сюжете говорю, а о самой любви! Почему между нами стоит это препятствие – мой женский облик? Почему я обречена быть вечной жертвой этой нелепой ошибки, и вовлекать в это несчастье всех, кто любит меня и кому я нужна?

Анна, смешав рукой шахматные фигуры, хотела вскочить, но Мишель придержал ее за руку, заставив остаться на месте:

– Ты опять пытаешься обвинить небеса, и только их, в происходящих с тобой бедах?

– А кого же еще? Никто из сущих не в состоянии проследить, чья душа вселяется в его тело…

– Тебе никогда не приходила мысль о том, что это враг рода человеческого смущает твою слабую душу, внушая такие мысли? Вряд ли Господь допустил бы подобную несправедливость. Если он в милости своей заботится о каждой твари малой, почему ему не позаботиться и о тебе? – Мишель довольно резко пресек очередную попытку Анны вырвать руку и встать.

– Почему?! Не знаю я этой заботы! Меня гонят, как паршивую овцу, лишают самого прекрасного на свете чувства…

– И не познаешь, если будешь прислушиваться только к себе, а враг наготове, он шепчет тебе на ухо, и ты внимаешь его словам, как своим мыслям. Ты читала Книгу Иова? Нет, конечно!

– Читала…

– Ну, и о чем там повествование?

– О человеке, которого Бог покинул…

– Это сделано было, чтобы укрепить его веру. Легко быть праведником, когда все у тебя благополучно, а вот сохранить душу свою в испытаниях может только сильный.

Мишель так сильно сжал руку Анны, что она вскрикнула и, оттолкнув его, вскочила:

– Разве я не сильна? Разве я не терплю ежедневно и не продолжаю жить, несмотря ни на что?

Мишель встал рядом с Анной, положив руки на ее плечи:

– Вот мой тебе совет: перестань плакать над своей загубленной жизнью, посмотри на мир новым взглядом, открой свою душу – прежде всего, самой себе. Тебе нужна не Матильда, а друг, близкий человек, мужчина, который поможет тебе увидеть все по-новому, разбудит в тебе женщину…

Звонкая пощечина обожгла щеку Мишеля. Удар был так силен, что он едва удержался на ногах, отступив назад. Встряхнув головой, он посмотрел в сузившиеся от ярости глаза Анны, и с трудом шевеля онемевшими губами, проговорил:

– Вот видишь, она в тебе уже пробуждается…

На этот раз он все же успел поймать краем глаза молниеносное движение и чуть отклонился назад, смягчая удар по другой щеке. Задыхаясь от обиды, Анна тихо стонала сквозь стиснутые зубы, едва удерживая слезы.

– А с чего ты решила, что этим мужчиной должен стать я?

Третьей пощечины Мишель без труда избежал, схватив Анну за слабеющую руку, и принял в объятия содрогающееся от рыданий тело…

Анна плакала как в первый раз, будто все слезы, накопившиеся за целую жизнь, вдруг выплеснулись и полились неудержимым потоком, вымывая из души все обиды, сомнения и боль. Мишель не успокаивал ее, просто тихо говорил, что само приходило на ум и легко слетало с языка, гладил ее по спутанным волосам и втайне жалел, что у него нет такого чудодейственного средства от всех бед и несчастий, как слезы, и он никогда не может позволить себе вот так же беззастенчиво рыдать в чью-то грудь…

– Анри живет в тебе, но он не настоящий, он – всего лишь твоя выдумка, рисунок, отражение… Разве та, которую ты видишь, наклоняясь к гладкой поверхности воды, настоящая? Она похожа на тебя, она двигается так же, как и ты, в точности повторяя каждый твой жест, и на миг можно даже запутаться, забыть кто настоящий. Но коснись ладонью воды, и отражение исчезнет, а ты останешься, хотя прикосновение было взаимным. Так же и ты незаметно для себя перепуталась со своим внутренним отражением, которое мнилось тебе юношей… Поплачь, это так хорошо, так нужно бывает, а ведь ты никогда не плакала, я ни разу не видел твоих слез, а теперь их так много, что промокла моя одежда… Представь себе, что эти слезы – дождь в твоей душе, он пускает рябь по озерной глади, и ты уже не видишь своего отражения – Анри. Не бойся, он никуда не исчезнет, пройдет дождь, ты успокоишься и перестанешь плакать, рябь исчезнет, и ты вновь увидишь его, но теперь уже не спутаешь с собой настоящей. Пусть он живет в тебе, пусть его история продолжается вместе с твоей жизнью, но ты не должна зависеть от его выдуманной жизни, а обратиться к своей собственной…

Ночная темнота понемногу растворялась; просветлевший воздух наполнялся туманом. Было так тихо, будто весь мир, все живое и мнимое в нем, замерло в глубоком вдохе, чтобы продолжить прерванное на несколько мгновений небытия повествование.

– … Попробуй взглянуть на себя моими глазами – какая ты красивая, милая, добрая, честная девушка, удивительная, создавшая в себе целый мир! Не в каждом человеке может уместиться то, что живет в тебе. Пусть другие пытаются заглянуть в твою душу, а ты, наоборот, отвлекись, подними взгляд изнутри и посмотри вокруг. Хватит смотреть в себя, вокруг ведь столько всего интересного, непознанного, зовущего, загадочного, прекрасного… Посмотри, как красиво, какой чудесный рассвет, нет, ты только посмотри… небо розовеет… солнце подсвечивает облака…

Мысли Мишеля путались, слова становились бессвязными, пока он смотрел, не отрываясь, на неуловимо меняющее цвет небо в узком окне: сквозь предутреннюю серую мглу просвечивали бледно-розовые отблески не видимого за холмами солнца. Над темно-зелеными пологими вершинами собрались тонкие длинные облака, они постепенно наливались охряным светом и медленно таяли в нем, поднимаясь легкой пушистой рябью. Первые лучи выметнулись над холмами, позолотив голубоватое небо, и вытянули за собой сверкающую солнечную горбушку.

Анна затихла, перестала плакать, лишь изредка вздрагивала от последних судорожных вздохов. Мишель, засмотревшись на разгоравшийся рассвет, предвещавший ясный и жаркий день, незаметно для себя задремал, прислонившись к резной деревянной колонне, на которой покоился навес над кроватью. Вскоре оба, так и не разняв объятий, уснули крепко и глубоко.

Где-то наверху, над самым окном, заворковали протяжно горлицы; во дворе запели один за другим петухи.

В коридоре послышались легкие шаги и в дверь горницы тихонько постучали. Не дожидаясь ответа, Матильда чуть приоткрыла дверь, наклонила голову и, выпустив в щелку темную прядь вьющихся волос, негромко позвала:

– Анна, ты спишь?

Приоткрыв дверь шире, она заглянула вовнутрь, увидела Анну с Мишелем, прижавшихся друг к другу и спящих безмятежным сном, и восторженно ахнула, тут же прикрыв рот ладонью. Стараясь не шуметь, Матильда осторожно закрыла дверь, и, продолжая счастливо улыбаться, ушла.

Глава десятая
Помолвка

Песнь, радость, верная любовь и честь,

Приятность, вежество и благородство,

Их затоптало злое сумасбродство,

Предательство и низменная месть.

И мне от скорби сей спасенья несть,

Зане средь воздыхателей и дам

Нет никого, кто не был бы притвора

И лжец во истинной любви, и скоро

Уже не опишу словами вам.

Как низко пал Амор по всем статьям.

Гаусельм Файдит77
  Перевод С. В. Петрова


[Закрыть]

Мишеля разбудил звук охотничьего рога и возбужденный лай собак, доносившиеся со двора. Открыв глаза и посмотрев на окно, он понял, что проспал совсем немного – солнце, сдвинувшись к югу, стояло еще не высоко, лучи его косо спускались по пыльной выцветшей шпалере на посыпанный сеном дощатый пол. Анна продолжала крепко спать, уткнувшись лицом во все еще влажную от слез одежду Мишеля. Он осторожно переложил ее на подушки, встал и подошел к окну, разминая затекшее в неудобной позе тело. Внизу вокруг одетых в охотничьи костюмы верховых крутились собаки, грызлись друг с другом, то и дело ставили лапы на бока лошадей, словно спрашивали всадников: «Скоро едем?»; некоторые просто стояли на месте, задрав морду, и лаяли с подвыванием. Мишель сразу заметил роскошное, расшитое серебром по синему, блио сира Пейре, под ним нетерпеливо перебирала тонкими ногами и грызла удила изящная рыжая лошадь, а на его руке в кожаной перчатке сидел неподвижно кречет в клобучке; дядюшки не было видно – наверное, у него опять разболелись ноги. Вновь протрубил рог, ворота широко распахнулись, и первыми на волю кинулись собаки. За ними, придерживая нетерпеливо танцующих лошадей, устремились и люди, – грохот копыт по каменным плитам двора гулко забился между стенами замка и донжоном.

Проводив взглядом виконта со свитой, Мишель отошел от окна и посмотрел на спящую Анну. Он вспомнил их ночной разговор, как она плакала словно впервые в жизни, и увидел ее совсем другой, будто за одну ночь, за короткий промежуток сна с ней произошла чудесная метаморфоза. В ее душе словно треснула спящая куколка, и из нее выбралась влажная, слабая бабочка, со свернутыми еще крыльями, но Мишель уже предвидел красоту их бархатного узора. Он сам надколол казавшийся таким прочным покров, вытянул на свет слабое существо, и должен теперь оберегать, и защищать его, пока оно не окрепнет. Эта зависимость совсем не пугала его, напротив, вызвала радостный порыв и воодушевление. Ему захотелось двигаться, бежать куда-то, действовать, и он пожалел, что проспал сборы на охоту. Мишель осторожно выбрался из горницы, притворил за собой дверь и, не в силах больше сдерживать распирающее изнутри ликование, побежал по коридору. Возле того места, где вчера ему встретился домовой, он остановился. Вдоль стены нетронутым плотным слоем лежала прибитая сквозняками пыль вперемешку с иссохшими былинками, никаких следов не было и в помине, хотя Мишель хорошо помнил, что именно в этом месте, как раз под залитым смолой пустым кольцом для факела, в полосе лунного света сидел вчера маленький зверек и смотрел на него с недоумением и укоризной. Мишель присел и вытянул одну из сухих травинок – в пыли тотчас же отпечатались кончики его пальцев. Но размышлять над этой загадкой ему сейчас совсем не хотелось. В конце концов, на то они и домовые, а не кошки и не крысы, чтобы не оставлять за собой следов. А вот встреча с домовым всегда означала предвестие счастья, и так оно и случилось. Мишель не мог сдержать улыбку, подумав об Анне, свернувшейся калачиком на своем ложе, о ее чуть припухшем лице с покрасневшими веками и слипшимися от высохших слезинок ресницами. И в тот миг, когда это воспоминание, пробудившее в нем не знакомую доселе нежность и одновременный прилив сил, в пыльном воздухе, слегка пахнувшем смолой и сыростью, дунул легчайший порыв ветра, движение воздуха, похожее на короткий вздох. Этот холодный ветерок словно бы пронесся сквозь сердце Мишеля, подняв на мгновение непонятную тревожную тоску. Он невольно огляделся, но тоска уже исчезла, и он тут же забыл о ней. Сквозняки и ветры – привычное дело в верхних этажах донжона.

Войдя к себе в горницу, Мишель стянул измятое праздничное сюрко, разделся до пояса и, задумавшись ненадолго перед серебряной лоханкой и кувшином, наполненным холодной водой, в которой плавали лепестки роз, решительно вылил ее себе на спину. Когда он, передергивая плечами и отфыркиваясь, с удовольствием растирал полотном порозовевшее от ледяной воды тело, дверь отворилась и на пороге показался Гийом. Нечесаные светлые волосы лежали на его широких плечах скрученными локонами, глаза припухли от бессонной ночи, но помятое лицо его было весело и довольно. Обменявшись с ним приветствиями, Мишель спросил:

– Почему ты не поехал на охоту?

Гийом усмехнулся, потупил взор и с притворным горестным вздохом ответил:

– Проспал…

– Я тоже, – засмеялся в ответ Мишель и, достав из сундука одежду, стал одеваться.

– Поздравляю! – Гийом неожиданно схватил его за руку и энергично потряс. – Молодец! Мне Матильда все рассказала. Давно пора было уже, а то совсем запуталась девица, того и гляди разум потеряет. Подобные «болезни» только так и лечатся, она тебе еще десять раз спасибо скажет.

– Это ты про кого? – искренне не понимая, о чем он говорит, переспросил Мишель.

– Ну и ну! – расхохотался Гийом. – Когда ж ты еще успел? И с кем, если не секрет?

– Гийом, прекрати говорить загадками, – Мишелю начинал надоедать его заговорщицкий тон с каким-то скабрезным душком. – Я не понимаю, о чем ты говоришь. Потрудись уж объяснить!

– Да ладно тебе, – примирительно похлопал его по плечу Гийом. – Кроме меня и Матильды ни одна душа не знает, а я уж умею держать язык за зубами. А Матильде и самой есть, что скрывать, так что не проболтается.

– Иди-ка ты проспись, – Мишель грубо оттолкнул Гийома и вышел из комнаты. До него дошел смысл слов приятеля, он догадался, о ком он говорит, и догадка эта больно кольнула его.

– Эй, Мишель! Что с тобой? – крикнул ему Гийом, недоуменно разводя руками. Догнав Мишеля у винтовой лестницы, круто уходящей вниз, он остановил его, положив руку на плечо. – Я не хотел тебя обидеть, я не знал… Ну и врунья эта Матильда, нарочно придумала, чтобы я… Она по-прежнему стервозничала и огрызалась? Как это на нее похоже! А ты бы…

Неоконченная фраза оборвалась коротким вскриком. Мишель, резко развернувшись, ударил Гийома локтем в лицо, разбив ему губы и нос. Тот отшатнулся к стене, ошарашено глядя на Мишеля, медленно поднес к лицу ладонь и осторожно вытер залитый кровью подбородок. Бросив взгляд на окровавленные пальцы, он сплюнул кровью и, глухо выругавшись, метнулся к Мишелю, начавшему уже спускаться по лестнице. Скрутив рубашку на его плече, он дернул его и резко развернул к себе:

– Ты что? С ума спятил? За что ты меня ударил?

Мишель сдернул его руку и раздельно проговорил:

– Если еще раз услышу от тебя хоть одно грязное словцо в адрес Анны, то ты будешь биться со мной не на деревянных мечах, а на настоящих, остро отточенных, и до тех пор, пока я не выбью из тебя всю эту дурь, которую ты мне тут плел, пусть для этого мне придется даже вышибить из тебя дух.

Сказав это, Мишель оттолкнул Гийома, и стал быстро, рискуя упасть и свернуть себе шею, спускаться по винтовой лестнице. Уже в самом низу до его слуха долетели слова Гийома, наконец, нашедшего что ответить ему:

– Беги-беги, сочини какую-нибудь кансону и спой ее виконту, поплачьте вместе…

Мишель спустился в зал, где слуги убирали после завтрака. Проходя мимо стола, он взял первый попавшийся под руку кувшин с вином, ломоть остывшего жареного мяса с неубранного еще блюда и пучок какой-то пахучей приправы, вышел во двор и остановился, вдыхая свежий воздух, пропитанный солнечным теплом и цветочными запахами, доносившимися из сада. Усевшись на прогретых ступенях, Мишель откупорил кувшин и, запрокинув голову, сделал несколько длинных глотков. Отдышавшись и оттерев пролившиеся на подбородок капли, он откусил от темно-зеленого пучка. Благоухание сада, пригревавшие лучи солнца, вино, разливавшееся мягким теплом по жилам, понемногу усмирили вскипевшую душевную бурю, и Мишель мог теперь спокойно разобраться со своими чувствами.

«Простота и грубость Гийома, иногда досадная, порой забавная, на этот раз причинила мне боль. Раньше все его шуточки об Анне переносились спокойно, ведь и она сама вполне достойно могла бы ответить, незачем было защищать ее. Нынешней ночью она предстала совсем другой – слабой, страдающей, запутавшейся, плачущей, и мне хочется теперь оберегать ее ото всех, даже от ее самой, ведь я сам обнажил ее душу, снял с нее все покровы… Какой она будет, когда проснется? Вернется ли к себе прежней, к Анри, забудет все, о чем сама рассказывала, и я ей говорил, да еще и посмеется надо мной и собой, или же все теперь будет иначе? Хватит ли у нее сил выжить и окрепнуть после нового рождения, ведь я скоро уеду, а она останется среди тех же людей, которые, скорее всего, не заметят перемены в ней или, еще того хуже, не поверят и найдут новый повод для насмешек… Еще какой повод! И некому ее поручить, не на кого положиться! Матильда? Похоже, не такая уж она и „мимоза“, как думает Анна, не понравилось мне, как Гийом говорил о ней. Лицемерка… Дядюшка? Он вечно занят, то сам с визитами ездит, то у него собираются рыцари, всякие турниры, тяжбы, войны и примирения. Он может ее пожалеть, приласкать, утешить как ребенка, не больше, а ей не это нужно, ей нужна душевная поддержка… Остается одно – препоручить ее Господу. Пусть читает Библию, Евангелие, пусть молится и беседует в душе своей со Спасителем. Но сможет ли она? Иногда мне кажется, что вера ее не так крепка и искренна, чтобы она могла всецело надеяться на Бога и ждать утешения именно от него, а не от себя и не от людей, окружающих ее… Ведь можно верить, исполнять обряды, ходить в церковь и причащаться хоть каждый день, но душа будет одинока и пуста. Как говорил отец Фелот, есть люди, истинно верующие, преданные Богу и спасенные, и при этом не знавшие ни одной строчки из Святого Писания, не бывавшие ни разу в своей жизни в церкви, не причащавшиеся и не молившиеся никогда. Странно… Для чего же тогда придумано все это? Чтобы привлекать как можно больше людей? Зачем же Господу толпы людей, приходящих в церкви полюбоваться на красивое убранство, посмотреть друг на друга и себя показать, повторить заученные, ничего для них не значащие слова, получить отпущение грехов, а потом уйти продолжать накапливать новые? Спокойно грешить, зная, что достаточно по воскресеньям посещать церковь, чтобы очиститься и быть спасенным… Впрочем, не время сейчас об этом думать. Что же делать с Анной?»

Размышления Мишеля были прерваны появившимся у ворот донжона Жаком.

– С добрым утром, ваша милость! Как спалось вам?

– Ничего, спасибо, Жак, – рассеянно ответил Мишель, с трудом выбиваясь из медленного потока ровно текущих мыслей.

– Может быть, желаете как следует позавтракать? А то что это за еда – кусок холодного мяса да вино? Так я распоряжусь?..

– Не надо, Жак, я не хочу есть, – пробормотал Мишель, и вдруг его озарило решение – простое и логичное, но в то же время чересчур решительное и даже вызывающее легкий протест. – Жак, скажи мне, где сейчас сир Рауль? Кажется, он не поехал на охоту?

– Он не то что на охоту – к завтраку не вышел, – словно обрадовавшись возможности поговорить и высказать какую-то давно уже мучившую мысль, Жак присел на ступеньку рядом с Мишелем. – Опять у него лекарь виконтов, примочки всякие ставит на ноги, да такие вонючие, что хоть топор вешай. И как барон только терпит все это? Эх, лучшего врачевателя, чем наш отец Фелот, пожалуй, во всем мире не сыскать. Уж он-то в ночную вазу, прости Господи, за снадобьем не полезет, а для каждой хвори у него особенная травка припасена да молитва к специальному святому. Вот вы не помните, малы еще были совсем, как он вылечил вас от жара и судорог – день и ночь сидел возле ложа, травами вас поил и святому Жилю молился беспрестанно. А уж как он спас всю округу от черной оспы!..

Мишель не слушал и не понимал, о чем говорил Жак, чувствуя, как растет и развивается в нем неожиданное решение, как меняется его собственное отношение к нему.

– Так, где, ты говоришь, дядюшка? – переспросил он Жака.

– У себя в покоях лежит, говорю, лекарь над ним колдует, – слегка обидевшись на то, что его, оказывается, совсем не слушали, Жак покачал головой и добавил: – Так мне распорядиться насчет завтрака?

– Потом, Жак, потом, – Мишель встал и вручил ему кувшин с вином и недоеденный кусок мяса. – Отнеси это…

Поднявшись по лестнице на второй этаж и подходя к дверям спальни дядюшки, Мишель обдумывал, с чего бы начать разговор, и вдруг опять пронеслось странное дуновение, и горло сжала на миг ледяная тоска. Сжала и отпустила, не оставив и следа.

Едва он собрался постучать, как высокие двустворчатые двери отворились, и из спальни вышел невысокий лысоватый человек, обвязанный полотенцем, в вытянутых руках с закатанными по локоть рукавами он держал глубокий медный таз, которым едва не задел Мишеля, успевшего вовремя отскочить в сторону. Вслед за ним потянулся шлейф неприятного запаха, который, когда Мишель вошел в зал, усилился настолько, что у него перехватило дыхание, и пришлось зажать нос.

Сир Рауль полулежал в постели, облокотившись на гору подушек, возле ложа стоял столик, заставленный склянками, маленькими деревянными бочонками и еще какими-то непонятными приспособлениями. В первую очередь Мишель обратил внимание на ступни барона, забинтованные несколькими слоями ткани, сквозь которую проступало что-то коричнево-черное. Нечто подобное находилось и в тазу, стоявшем на полу рядом с кроватью. Очевидно, именно эта жижа и испускала зловоние, от которого Мишеля уже начало тошнить.

Слуга, открывший дверь вышедшему лекарю, поклонился Мишелю и, вместо ответа на его вопрос, может ли дядюшка принять его сейчас, обратился к барону:

– Баронет Мишель пришел и спрашивает, можете ли вы его принять?

Сир Рауль, обернувшись на дверь и увидев Мишеля, помахал ему рукой, приглашая подойти:

– Мишель, дорогой мой, входи, не стесняйся. Запах тут, правда, не для благородных ноздрей… Бернар, открой-ка ставни, а то мы сейчас задохнемся!

– Но сир, – начал было слуга таким тоном, будто в сотый раз объясняет непослушному ребенку прописные истины, – я же сам слышал, как сир де Бариллет просил вас, чтобы вы во всем слушались его лекаря, а он настоятельно требовал избегать сквозняков, иначе болезнь ваша…

– Иначе я умру от этой вони прежде, чем от подагры! – раздраженно перебил его сир Рауль. – А ну выполняй, что тебе приказано! Спорит он еще со мной!..

Изображая на лице безнадежное отчаяние, с каким смотрят на человека, по глупости и упрямству обрекающему себя на верную гибель, Бернар длинной палкой раздвинул гардины и стал нарочно медленно отодвигать засовы на ставнях, будто желая доказать, что они заржавели и никогда не сдвинутся с места.

– Быстрее, быстрее! – стукнув кулаком по перине, прорычал сир Рауль. – Какое тут, к дьяволу, лечение, когда каждый норовит поиздеваться над старым и больным человеком!

Мишель почувствовал, что еще немного, и он свалится в обморок. Подбежав к окну, он оттолкнул старательно возившегося слугу, рванул засов, распахнул створки и высунулся по пояс наружу, всей грудью вдыхая долгожданный свежий воздух.

– Вот молодец! – обрадовано закричал барон, привстав и втягивая носом струи прохладной свежести. – Все, все окна открывай! А ты, ирод, убирайся! – добавил он слуге. – И скажи этому… как его… Гастону, чтобы забрал все свои склянки и вот эту дрянь, – он указал на таз со зловонной жижей. – Подожди, укрой мне ноги получше, чтоб не пахло… Ну что, племянничек, отдышался?

– Да уж, – отвернувшись от окна, покачал головой Мишель. Что там Жак говорил про ночную вазу?.. – Чем это лекарь виконта вас лечит? Я такого с роду не видел, нас отец Фелот все больше травами да молитвами…

Сир Рауль раздраженно махнул рукой:

– Грязью какой-то пользует. Есть у них близ Перигора озеро, в котором ил особый на дне имеется. Мол, если калека или изъязвленный в нем измажется, то сразу все хвори отпустят. Виконт видел такие исцеления, сам лечился, вот и мне присоветовал. Третий день терплю этот кошмар. Гастон… или как его там, без конца эту грязь месит, что-то добавляет и на ноги мне мажет, или в тазу держать заставляет.

– Ну и как, помогает? – поинтересовался Мишель, провожая взглядом слугу, который, кончив подтыкать со всех сторон медвежью шкуру, укрывавшую ноги барона, принялся выносить в коридор и составлять у стены склянки и бочонки врачевателя.

– Да не поймешь, – пожал плечами барон и обратился к слуге: – И таз, таз тоже забери… Я сказал, забери, хватит, напарил я уже ноги в этом дерьме! Никакого сладу с Бернаром, все поперек моего слова норовит… Так о чем это я? Да, помогает, день хожу нормально, а ночью опять боли начинаются, и утром ногой пола не коснуться… Я-то знаю, отчего все это – погода переменится, уж точно. Как переменится, так все и пройдет, сколько раз так уже бывало! Но виконта обидеть никак нельзя, вот и терплю… Ну хватит об этом. Сядь-ка, Мишель, рядом со мной да расскажи старому дядюшке про свое житье-бытье.

Мишель уселся рядом с ним на стул с резной спинкой и, отвечая на вопросы барона об отце, братьях и сестре, о хозяйстве и прочих домашних делах, вновь задумался о своем разрешении сомнений об Анне. Когда он случайно ответил невпопад на какой-то вопрос, барон внимательно посмотрел на него и спросил:

– Мне кажется, ты думаешь совсем не о том, про что говоришь. Ну-ка, выкладывай, что у тебя за душой?

– В общем, это главное, что я хотел сказать вам, дядюшка… – он понял вдруг, что растерял все подготовленные слова и совсем не знает с чего начать. – Понимаете, мы с Анной… я решил… мы… Я хочу обручиться с ней, – выговорил он, наконец, и замолчал.

Как всегда, мысль, облаченная в слова, приняла совсем не тот облик, который она имела то этого. Мишелю показалось странным и неуместным это решение, тем более, когда через день-два он отправляется в военный поход. Как же быть с его отречением от всяческих привязанностей, чтобы душа была свободна и легка, чтобы никакие воспоминания не останавливали его перед лицом смертельной опасности, ничья любовь не тянула назад? И разве Анна любит его?.. И он ее?.. Они не виделись три года и вдруг помолвка?