Читать книгу "Странствующий оруженосец"

Глава восьмая
В Небуре

Замок сира Рауля де Небур вполне бы подошел для жилья самому королю. Донжон, такой широкий, что в нем без труда уместились бы две башни Фармера, был ко всему прочему облеплен, точно древесный ствол трутовиками, многочисленными деревянными надстройками, узкими башнями и галереями; строительные работы не прекращались, сколько Мишель себя помнил. Высокая наружная стена, расширяющаяся книзу, несла на себе множество машикулей; ворота были укреплены двумя мощными башнями, каждая почти с фармерский донжон. Всякий раз, приезжая в гости к дядюшке, Мишель разворачивал в воображении штурм Небура, пытаясь найти хоть одно уязвимое место в этой цитадели, и каждый раз не мог даже прорваться во внутренний двор. Если он и мечтал когда-нибудь получить собственный лен и построить на нем замок, то непременно повторил бы Небур, ибо не видел еще равных ему в неприступности и красоте.

Мишель так увлекся созерцанием величественной крепости, что не сразу заметил всадника, несущегося во весь опор навстречу. Гийом, который уже привык к красоте и мощи замка, где он прожил шесть лет, давно заметил, как опустился мост, и от ворот отделилась маленькая конная фигурка. Первым делом он посмотрел на флаги – не случилось ли несчастья или болезни, но остроконечные крыши башен, увенчанные, кроме флагов, еще и флюгерами, выглядели вполне обыкновенно. Однако, он продолжал с тревогой вглядываться в приближавшегося всадника, и, наконец, сказал Мишелю:

– Послушай, видишь, кто-то скачет к нам? Что бы это значило?

Оторвавшись от воображаемых баллист, осыпавших камнями зубчатые стены, Мишель всмотрелся вдаль и вдруг рассмеялся.

– Да это же Анна! Ну, и глаза у нее – с такого расстояния разглядела, кто едет в гости к дядюшке!

Всадник приблизился настолько, что уже можно было разглядеть короткую коричневую тунику, развевающиеся волосы, болтающийся на широком поясе кинжал. Высокая и стройная девушка была одета в мужскую одежду, и издали ее вполне можно было принять за тринадцатилетнего парнишку. Она лихо откинулась в седле, бросила повод и замахала обеими руками.

– Эгегей! Мишель! – послышался звонкий голос.

– Сумасшедшая, – проворчал Гийом. – Свернет же себе шею…

Мишель пришпорил Фатиму и вскоре поравнялся с девушкой. Не слезая с лошадей, они крепко обнялись и поцеловались.

– И где ты шлялся все эти три года? – Анна провела ладонью по лбу, приглаживая выбившиеся пряди темно-русых волос, зачесанных назад и закрепленных костяным гребнем, и резким движением головы откинула с плеч свободно ниспадающие локоны.

– Шляться я только сейчас начинаю, а до того дома сидел, – усмехнулся Мишель. – А ты-то как? Замуж не собралась еще?

– Отстань! – фыркнула Анна. – Вот еще, глупостями всякими заниматься!

– Не скажи, – расплывшись в нахальной улыбке, протянул Мишель и тут же получил чувствительный тычок в бок.

– Но-но, братец названный, полегче! Я еще не забыла, как меч в руках держать, даже кое-чему новенькому подучилась, пока ты в своем Фармере дурью маялся, так что…

Мимо них, скривив высокомерно-презрительную физиономию, проехал Гийом и, жеманно растягивая слоги, промямлил:

– Фи, какие у вас, дама, некуртуазные манеры! С такими манерами вам бы не в замке жить да племянницей барона де Небур зваться, а в хлеву за коровами навоз вилами выгребать.

– А тебя, увалень белобрысый, никто и не спрашивает! – тут же отозвалась Анна.

– Оба хороши! – все тем же тоном, бросил через плечо Гийом. – Один по лесам с простолюдинами разбойничает, другая мечом машет…

Сказав это, он с хохотом заставил лошадь взвиться на дыбы и припустил к замку. Мишель и Анна не заставили себя ждать и бросились в погоню.

С Анной Мишель познакомился в свой первый приезд в гости к дядюшке, когда ему было четыре года, а ей – шесть с половиной. Поначалу Мишель откровенно боялся бойкой и языкастой девочки, которая своей непосредственностью и прямотой приводила взрослых в восторг, а детей заставляла плакать, возможно, сама того не желая. Девочка почти не обращала внимания на баронета, считая его маленьким и глупым, пока, наконец, не застала его дерущимся в кровь со своим ровесником Гийомом. Она встала на защиту Мишеля, поскольку тот был поменьше Гийома, отважно вмешалась в драку, и вскоре Гийом с ревом побежал жаловаться взрослым.

– Предатель! – процедила сквозь зубы девочка, схватила Мишеля, который тоже пустил слезу, за руку и потащила в свою горницу. Очутившись там Мишель тотчас же забыл про слезы, и пока Анна умывала его расквашенную физиономию и счищала грязь с одежды, во все глаза глядел на шпалеры с воинственной вышивкой, развешанные по стенам, на скрещенные деревянные мечи, прикрепленные к ним, будто в парадном зале, спартанскую обстановку и, наконец, спросил:

– Это твое?

– Конечно, чье же еще!

– А где твои куклы и все такое? – Мишелю трудно было представить, что девочка может жить на свете без разных красивых безделушек и тряпичных кукол, разодетых в искусно сшитые королевские одежки.

– А зачем они мне? – пожала плечами Анна.

– Как зачем? – искренно удивился Мишель. – Ты же девочка!

– Не хочу быть девочкой! – упрямо тряхнув вьющимися волосами, заявила Анна. – Я вырасту и обязательно стану рыцарем.

Страх перед ней сменился восхищением. Все время, пока Мишель с родителями гостил в Небуре, он старался быть рядом с ней, играл в поединки, и постепенно между ними завязалась крепкая дружба. Сир Рауль шутливо называл их женихом и невестой, и они с бароном Александром не раз обсуждали их возможное замужество, когда они подрастут. Однако, подобные намеки сердили Анну, которая совсем не хотела быть похожей на своих сверстниц, занимавшихся ткачеством, вышивкой, изучением целебных трав и Закона Божьего. Разве что чтение рыцарских романов могло удержать ее на женской половине замка, но, в отличие от прочих девиц, жадно слушавших про любовные переживания героев и героинь, все ее внимание было посвящено описанию турниров, поединков и сражений. Детство ее прошло в мальчишеских играх и занятиях, наравне со всеми она тренировалась с оружием, училась куртуазным манерам, ездила на охоту, легко обыгрывала в шахматы взрослых. Носила шоссы и мужские котты, и красивыми платьями, сшитые для нее, интересовались разве только мыши, забиравшиеся в сундук с одеждой в ее горнице, на пирах и приемах гостей она предпочитала не появляться вовсе, нежели утруждать себя сооружением причесок и подбором наряд, а постоянные обитатели замка давно привыкли к ней, к тому же никто не решался дразнить и подшучивать над ней. Барон де Небур поначалу относился к странному поведению своей племянницы со снисходительной усмешкой, полагая, что с возрастом это мальчишество пройдет, особенно, когда худощавая девочка начнет превращаться в женщину, почувствует на себе иное, помимо дружеского внимание мужчин и познает первую любовь. В ответ на его незлые насмешки Анна цитировала из Плутарха отрывки жизнеописания Ликурга, где говорилось о воспитании спартанских девочек. Но шли годы, а Анна все никак не желала расстаться с ощущением себя, как мальчика. Мысли о том, что господь ошибся, вселив мужской дух в женское тело, все чаще приходили к ней, и мучили особенно остро тогда, когда пути ее пересекались с кузиной Матильдой. В глубокой тайне ото всех, Анна, нарекшая себя в мыслях Анри, сделала девушку дамой своего сердца, и в мечтах посвящала ей все свои подвиги. Теперь, слушая кансоны менестрелей или читая романы, она с болью вслушивалась и вчитывалась в душевные переживания героев, представляла в роли влюбленного рыцаря себя саму, а его Прекрасной Дамой была Матильда. Кузина ничего не подозревала, лишь радовалась тому, что нелюдимая и странная сестра вдруг потянулась к ней, а Анна изо всех сил старалась не выдать хлещущие через край чувства, не позволить дружбе превысить пределы близости. Она даже стала учиться шитью, пыталась принимать участие в дамской болтовне и интересоваться одеждой, не обращая внимания на недоуменные толки, – лишь бы быть рядом с Матильдой и страдать от горькой и одновременно сладкой неразделенной любви.

Пожалуй, лишь Мишелю она могла поведать о своих мучениях. Она беседовала с ним о своей странной двойственности, о нежелании быть женщиной и безнадежности усилий перешагнуть через природу, вырваться из так несправедливо данной ей телесной оболочки. Но о своей мучительной любви она не смела обмолвиться ни словом. Не потому, что боялась быть осмеянной – Мишель никогда не позволял себе насмехаться над Анной, – слишком больно было вырывать слова, слишком нелепо и грубо они прозвучали бы… Она вошла в пору юности, страдая от не подчиняющегося душе тела, живущего по своим природным законам, разрываясь пополам между двумя мирами, выдуманным и реальным. Анна была страшно одинока в обеих своих жизнях. Лишь редко приезжавший Мишель разделял ее внутреннюю игру, называя ее вымышленным именем и принимая наяву ее героя. Он чувствовал, что в девушке длится бесконечная борьба между естеством и разумом, искренно желал ей помочь, но сам не знал, как. Мишель настолько привык к Анне в образе Анри, что представить не мог ее с красиво уложенными, а не раскиданными в беспорядке по плечам волосами, одетой в длинные платья, а не в короткую тунику и штаны, говорящей изящные фразы о любви, цветах, соколиной охоте, добродетелях и благородстве; не мог допустить в ней нежность и страсть, ласку и яд. Он понимал, что Анна – чужая среди своих, и вряд ли сможет стать своей среди чуждых…

Несущихся во весь опор к замку всадников, оставивших слуг далеко позади, уже давно заметили дозорные. Мишель с Анной почти догнали Гийома, и Анна протянула руку, чтобы как следует дернуть его за пучок волос на затылке, как из полуоткрытых ворот верхом на неоседланной лошади, управляя одним лишь недоуздком, вырвался сам барон де Небур. Поравнявшись с гостями, он ловко остановил жеребца. Увидев, в каком виде дядюшка выскочил встречать их – наспех накинутая прямо на исподнее котта с частично отстегнутыми рукавами, взлохмаченные светлые волосы, напоминавшие ворох соломы, и помятое лицо, – Гийом только руками всплеснул:

– Сир Рауль, разве так можно? Жеребец не взнуздан, вы не одеты…

Но барон не слушал его, тиская в своих могучих объятиях Мишеля, который, хохоча, уворачивался от колючих рыжих усов, тыкавшихся ему в щеки. Анна, державшая поводья лошадей, радостно смеялась, глядя на них.

– Три года ни слуху, ни духу! – воскликнул барон, отняв от себя Мишеля и жадно осматривая его с головы до ног. – Вырос, возмужал, усы вон уже отращивать начал, а про дядюшку и забыл!

Мишель пытался сказать что-то в свое оправдание, но сир Рауль и слышать ничего не хотел, засыпая его вопросами, перебивал самого себя восхищениями и тут же принимался журить Мишеля за неучивость и несправедливое забвение.

– Уж не влюбился ли ты в некую Прекрасную Даму, так что и белый свет тебе не мил, и старый дядюшка не нужен? – наконец, высказал предположение барон, в ответ на которое Мишель решительно запротестовал:

– Да нет же, нет! Я потом все о себе расскажу, только бы с дороги отдохнуть!

– Конечно, конечно, мой мальчик! – тотчас же засуетился барон. – Я так обрадовался нашей встрече, и совершенно забыл, что вы оба устали. Что ж, Небур примет вас достойно!

Ведя лошадей в поводу, они направились к распахнутым воротам.

Внутренний двор замка Небур мог запросто вместить в себе несколько фармерских. Помимо донжона, стены замка скрывали в себе небольшой двухэтажный дом, в котором селились гости, если их прибывало так много, что в башне не хватало места. Сейчас дом утопал в свежей прозрачной зелени окружавшего его стены сада.

– Ну, Мишель, не забыл еще, где твоя «келья», – усмехнулся барон де Небур, бросая ремень недоуздка подбежавшему конюху.

– Нет, даже соскучился, – отозвался Мишель. Здесь ему принадлежала небольшая горница, обстановка в ней напоминала домашнюю, разве что было больше шпалер, ковров и различных драпировок. Барон очень любил ткани, ложащиеся крупными античными складками, и старался украсить ими каждый уголок своего жилища.

Сир Рауль отправился в свои покои привести внешний вид в порядок, Гийом ушел за ним, а Мишель в сопровождении Анны поднялся в свою горницу.

Здесь все было по-прежнему, только все предметы показались потемневшими и ссохшимися без живого дыхания.

– Какое-то все маленькое да низенькое стало, – проговорил Мишель, оглядываясь. Потом подошел к длинному сундуку, приподнял крышку, посмотрел на одежду и несколько книг. Водворив крышку на место, Мишель уселся на нее и с наслаждением вытянул ноги.

– Еще бы, – улыбнулась Анна. – Ты же вырос, скоро меня догонишь и перегонишь.

– Тебя, такую длинную, пожалуй, перегонишь, – добродушно усмехнулся Мишель и впервые с момента их встречи внимательно посмотрел на Анну, стоявшую в глубокой оконной нише. Она всегда была выше Мишеля и за то время, пока они не виделись, вытянулась еще, однако, линии ее тела утратили неопределенную угловатость, смягчились, и даже мужская одежда не скрывала, а лишь подчеркивала красоту и облагораживала ее фигуру. Да, Анна могла бы пользоваться успехом у многих молодых рыцарей, и менестрели с радостью воспевали бы в своих кансонах ее серо-зеленые глаза под прямыми черными бровями, изящный, чуть вздернутый носик, маленький рот и мягкий овал лица. Солнце светило ей в спину, и вокруг головы образовался пушистый золотой ореол.

– Что это ты так на меня смотришь? – спросила Анна, прищурив глаза и поджав губы.

– Просто… – пожал плечами Мишель и отвел взгляд в сторону. – Ты стала такой красивой.

– И что? – в голосе Анны послышалась ледяная насмешка, это была ее излюбленная интонация в разговорах о своей внешности.

– Ты все еще Анри? – решился спросить Мишель и вновь поднял глаза на девушку, опасаясь, что смутил ее неожиданно прямым вопросом.

– И буду им всегда, – наклонив голову, ответила Анна и, помолчав, добавила: – Знаешь, возможно, я расскажу о себе, обязательно расскажу – все, без утайки, как обычно, только позже. Тебя не было здесь три года, мы оба изменились… Хотя мне кажется, что ты изменился больше… И я не знаю, что сталось с нашим откровением.

– А что с ним может статься? – удивился Мишель. – Мы же не ссорились. И всегда, какой бы долгой не была разлука, начинали прерванный разговор, не чувствуя времени, прошедшего от последней фразы до новой.

– Да, все так, – Анна отошла от окна, прошлась вдоль стен, ведя ладонью по драпировкам. Исчезло рыжеватое кольцо вокруг волос. Солнечный луч потянулся вслед за ней и лег широкой полосой на деревянную статую святого Мишеля, стоявшую у стены рядом с ложем.

– Что же изменилось? – тихо спросил Мишель и, глядя на заново подкрашенные резные одеяния святого, вдруг подумал: точно старая краска, прошлое – потускневшее и облупившееся – виднеется из-под свежих ярких впечатлений. На каждом предмете остались следы прежних мыслей – желтоватая пыльца на месте вложенного когда-то между страниц цветка. Нечто, утерявшее смысл, но все еще зачем-то нужное, зовущее, тревожащее…

– Ты, – коротко сказала Анна и остановилась перед ним. – Я это чувствую.

– Мы просто уже не дети. А взрослели врозь, – Мишель поднялся и хотел было положить руку на плечо Анны, как за дверью послышался зычный бас барона де Небур, многократно усиленный гулким эхом.

– Мишель, ты лег отдохнуть? Старый, выживший из ума дядюшка самого главного-то тебе и не сказал!

Появившись в дверях, барон увидел Мишеля и Анну, стоявших рядом, и шутливо прикрыл глаза ладонью.

– Не смотрю, не смотрю!

– Бросьте, дядюшка! – сорвавшимся голосом неожиданно выкрикнула Анна, оттолкнула Мишеля и выбежала вон. В тот краткий миг, когда девушка, отстраняя его, взглянула ему в глаза, он успел увидеть на ее ресницах слезы. Нахмурившись, он посмотрел ей вослед, а затем – на барона, растерянно пожимавшего плечами.

– Что с ней такое?

– Ох, не знаю, Мишель, – вздохнул сир Рауль. – Последнее время она стала какая-то странная: то веселая, как всегда, резвится со своими приятелями – бои на мечах, стрельба, охота, скачки и все такое, то вдруг сидит в уголке и плачет… Взрослеет девочка…

Плачет? Вот это новость! Еще ни разу Мишелю не доводилось видеть Анну в слезах. Как бы больно она не ударялась, падая с лошади, как бы силен не был случайный удар деревянного меча, какую бы скрытую душевную боль она не испытывала, – Мишель не видел, чтобы она плакала. Бывало, у самого от боли или обиды и грустных воспоминаний выступали на глазах слезы, но Анна…

– А что же «самое главное» вы мне так и не сказали? – он решил перевести разговор на другую тему.

– У нас знатный гость из Аквитании сир Пейре де Бариллет, виконт Габиллона в графстве Перигорском.

– Не слышал о таком… – пожал плечами Мишель.

– Еще бы ты что-нибудь слышал, сидя безвылазно в своей глуши! – воскликнул барон Рауль. – Тебя же ничего, кроме охоты да сказок не интересует!

– Значит, никаких подвигов в Святой земле этот виконт не совершил, если о нем никаких песен не сложено, – упрямо тряхнул волосами Мишель, но дядюшка только отмахнулся:

– Подвигов в Святой Земле виконт де Бариллет действительно не совершал, но не только же в битве с неверными можно добиться славы! Да будет тебе известно, этот человек долгое время был наставником у Короля-Юноши, он посвящен во все семейные тайны королевского дома. Это доблестный рыцарь и храбрый воин, куртуазный поклонник дам, образованный и благовоспитанный. Но это не главное. Есть у него еще одно достоинство, которое, думаю, придется тебе по душе. Сир Пейре – знаменитый трубадур, я даже предполагаю, что ты мог быть знаком с его сирвентами, если только они добрались в первоначальном виде из Прованса до нашей северной глуши.

– Ни разу не слышал его имени… – задумчиво произнес Мишель. – Впрочем, жонглеры не всегда берут свои песни из первых рук. А о чем они?

– Я, честно говоря, тоже ни разу не слышал его песен, обычно, они поются в узком кружке приближенных к королю лиц… Впрочем, не исключено, что сегодня виконт окажет нам честь и велит своему жонглеру Папиолю, которого привез с собой, исполнить какую-нибудь сирвенту или кансону. Хотя, судя по всему, ему совсем не до песен, он путешествует инкогнито, потому и остановился в моем скромном жилище. Пока что всего я тебе сообщить не могу, но смею думать, что возможно в ближайшем будущем тебя ждут интересные дела, ведь ты приехал ко мне явно не для того, чтобы охотиться и слушать песни, а? – сир Рауль засмеялся, похлопал Мишеля по плечу, и, пресекая готовые посыпаться нетерпеливые вопросы, быстро вышел из горницы.

* * *

Солнце клонилось к закату, и замок Небур превратился в муравейник, охваченный суматошным движением. Над кухонной крышей клубился густой серый дым из нескольких очагов, над которыми жарились оленьи и кабаньи туши. Главный зал гостевого дома был убран и украшен так, будто ожидался сам король. По двору сновали слуги, пажи, оруженосцы – одни по поручениям, другие просто так, зараженные всеобщей суетой. Просторный двор, вымощенный черно-серыми плитами, казался маленьким и тесным.

Сам знаменитый трубадур, виконт Габиллона, отдыхал после охоты, на которую отправился с раннего утра. Сир Рауль не смог сопровождать его из-за вновь разыгравшихся болей в ногах: подагра нанесла коварный удар его суставам, как всегда, в самый неподходящий момент. Всю ночь и утро он мучился болями, отданный на растерзание врачевателя из свиты Пейре де Бариллета, который мазал распухшие, изуродованные «благородной болезнью» пальцы ног барона различными мазями, пахнущими иной раз так отвратительно, что бедного больного начинали одолевать сомнения: не считать ли применение мази такого состава нанесением оскорбления его конечностям. И лишь, когда дозорные сообщили о том, что к замку приближается его любимый племянник, барон понял, что не зря терпел припарки, ванны и компрессы. Сир Рауль резво вскочил с кровати, наспех накинул одежду, сбежал во двор и, хватая за недоуздок первого попавшегося коня, вдруг осознал, что не испытывает уже мучительной боли, не позволявшей ему даже коснуться ступней пола.

Мишель же с того момента, как узнал «самое главное», не находил себе места. Он тут же забыл о странном поведении Анны, все мысли его теперь занимала предстоящая встреча. Ему очень хотелось послушать песни виконта, но глубине души он страстно желал исполнить что-нибудь из своих собственных сочинений, которые он никому еще не решался спеть, и услышать хоть несколько слов о своем творчестве от признанного мастера.

Ожидание было нестерпимым. Иногда Мишелю казалось, будто тусклый солнечный круг, полускрытый ровной облачной дымкой, остановился и никогда не скроется за холмами. Вечер был далек, как Второе Пришествие. Мишель попытался помочь сиру Раулю готовиться к пиру, но тот освободил его на этот вечер от всех обязанностей, велев заняться собой – вымыться, отдохнуть и привести себя в приличествующий предстоящему событию вид. Нетерпение его усилилось и стало особенно мучительным, когда барон объявил, что ему вместе с Гийомом, как лучшим и любимым оруженосцам, надлежит прислуживать за столом почетному гостю. Когда раздались звуки рога, призывающие гостей к парадному обеду, Мишель в сотый раз то равнял складки синего с желтым подбоем праздничного сюрко, то приглаживал лежащие идеальными волнами влажные еще волосы, глядя в прислоненное к стене серебряное блюдо. Почти одновременно с последним протяжным звуком дверь отворилась, и в горницу вошла Анна. Что это именно она, Мишель понял не сразу, настолько непривычно было видеть на ней женское одеяние. Непривычно было и Анне, она то и дело касалась рукой волос, гладко причесанных и вплетенных в длинную фальшивую косу, оправляла широкие и длинные, завязанные в узел посередине длины рукава изумрудно-зеленого блио и теребила спадавшие до пола концы расшитого золотом пояса, обхватывающего широкой лентой ее изящный стан. Мишель перевел дыхание и восторженно покачал головой:

– Анна, ты себе не представляешь, какая ты красивая в этом платье! Я уж и не помню, когда видел тебя в таком наряде.

Девушка холодно усмехнулась и передернула плечом.

– Буду твоей дамой на обеде, – насмешливо сказала она. – Ну, рыцарь сердца моего, что же ты стоишь, рот разинув? Веди меня!

Мишель галантно раскланялся, протянул Анне руку, и они, сдерживая смех, величаво выплыли из горницы. На первом этаже донжона их поджидал сир Рауль с Гийомом.

– Ну что ж, Мишель, я сделал для тебя все, что мог, – развел руками барон и засмеялся. – Сбывшиеся мечты сыплются на тебя, как серьги и бусы из сундука коробейника! А вы замечательно смотритесь вместе, дети мои!

Оставив молодых людей, барон поспешил в гостевой дом, чтобы лично пригласить и проводить знатного гостя в пиршественный зал.

– В кои-то веки Анна стала похожа на человека, хотя… женщина – не человек! – усмехнулся Гийом.

– Послушайте, сир Гийом де Бреаль! Если вы сейчас же не принесете извинения моей даме за произнесенные вами невежественные речи в ее адрес, я буду вынужден вызвать вас на поединок! – Мишель сказал это так серьезно и строго, что Гийом не решился отшутиться и, опустившись на одно колено, выдал длинное витиеватое извинение.

Мирно беседуя, они вышли во двор и присоединились к пестрой толпе обитателей Небура и гостей. Последних было не так уж и много – сир Рауль сказал, что виконт просил не приглашать посторонних лиц. Мишель, разумеется, был исключением. Большинство уже находилось в зале, ожидая выхода главного действующего лица. Мишель рука об руку с Анной и Гийом поднялись по широкой каменной лестнице и прошли в зал, ярко освещенный множеством факелов и свечей, украшенный новыми гобеленами и коврами. Длинный стол, покрытый шелковой вышитой скатертью, был заставлен сосудами с вином, соусницами, вазами с фруктами и пряностями, множество ножей и ложек отражали огни, слепя глаза. Слуги заканчивали раскладывать подле каждого прибора большие круглые хлеба. Сенешаль торопливо обходил стол, придирчиво оглядывая сервировку и отдавая отрывистые, нервозные приказания сопровождавшим его слугам, среди которых был и Жак. На полу были разбросаны цветущие ветки яблонь, между ними виднелись свежие лепестки подснежника. В камине поддерживался небольшой огонь. Мишель заметил, что каменный колпак камина был заново оштукатурен и расписан, и краска местами еще не просохла. У стены напротив камина возились с инструментами жонглеры, прибывшие вместе с сиром де Бариллетом. Среди них выделялся более богатой одеждой долговязый худой человек, и Мишель сразу подумал, что это и есть Папиоль – жонглер, которому прославленный трубадур доверял исполнять многие свои песни.

Едва только Мишель появился в зале, как его со всех сторон обступили знакомые оруженосцы и пажи. Мишель едва успевал отвечать на приветствия, обмениваться ничего не значащими фразами о здоровье и благополучии родителей и родственников, а также вертеть головой по сторонам, запоминая имена, лица и деяния тех, кто был в свите виконта. Он даже не заметил, как Анна отпустила его руку и куда-то исчезла. Вскользь оглядевшись, он увидел, как она уходит по галерее, идущей вдоль стен дома, взяв под руку Матильду, свою кузину. Кто-то обратился к нему, он отвернулся и на мгновение поймал взглядом лицо Гийома. Он тоже смотрел вслед Анне, и на губах его появилась неприятная ухмылка.

Наконец, все собрались у стола. Гийом и Мишель стали по обе стороны задрапированного красным бархатом кресла под балдахином, возвышавшегося на постаменте во главе стола. Гул голосов постепенно стихал, снижаясь до шепота. Музыканты принялись тихо наигрывать, причем, жонглер, игравший на виоле, откровенно фальшивил спустившей струной. Папиоля с ними не было, видимо, он уже занял свое скромное место на дальнем конце стола. Мишель отыскал глазами Анну. Она стояла возле кресла с высокой спинкой, предназначавшегося для родственников хозяина замка, рядом с ней была Матильда, и Мишель увидел, что девушки держатся за руки. Почему-то вспомнилась кривая усмешка Гийома.

Пауза затягивалась, разговоры возобновились вновь, и Мишель, которому всегда трудно было стоять на месте без дела, принялся разглядывать удивительный сосуд, стоящий перед золотым прибором, инкрустированным драгоценными камнями, предназначавшимся для сира Пейре. Великолепный кубок являл собой поразительно точную копию корабля, отлитую из серебра и местами позолоченную. Мачта с тончайшей сетью снастей, выгнутыми парусами и вьющимися флагами снималась, открывая наполненную вином внутренность корабля, так же сделанную с предельно возможной точностью.

Увлекшись, он вздрогнул, когда сенешаль объявил имя виконта. Мишель вскинул голову и увидел Пейре де Бариллета, спускавшегося со второго этажа по усыпанным цветочными лепестками ступеням лестницы в сопровождении барона де Небур и нескольких своих приближенных. Легко спрыгнув с последней ступеньки, он подошел к своему креслу и, повернувшись к Мишелю спиной, ответил вежливым поклоном на приветствия. Пока он шел через зал под руку с бароном Раулем, Мишель успел разглядеть его. Ничего примечательного, казалось, в его внешности, одежде, манере держаться не было, он был галантен, грациозен и одновременно мужественен, как и множество других знатных и благородных рыцарей, однако, во всем его облике, в каждом движении чувствовалась некая певучесть. Каждый шаг, поворот головы, взмах руки словно подчинялся внутреннему ритму, какой-то своей мелодии. Его длинные вьющиеся волосы темно-каштанового цвета были перевязаны зеленой бархатной лентой, яркие цвета отороченного серебристым беличьим мехом плаща и богатой одежды были со вкусом подобраны друг к другу, расходящееся мягкими складками от изящно подчеркнутой талии блио красиво переливалось блестящим шелком, на расшитом золотом поясе висели великолепные кожаные ножны, инкрустированные драгоценными камнями. Мишель, редко видевший подобную роскошь, не мог оторвать глаз от сира Пейре де Бариллета.

Между тем, капеллан прочитал молитву, и после того, как смолкло многоголосое «аминь», Мишель взял в руки кубок-корабль, подал его виконту, и тот изящно принял его мягкой красивой рукой, украшенной богатыми перстнями. Все замолчали, ожидая от менестреля длинной и цветистой приветственной речи, однако, он ограничился лишь благодарностью барону де Небур за гостеприимство. Но на разочарование не было времени – в зал вступила вереница слуг, несущих кувшины с водой и полотенца, а потом стали разносить и жаркое.

Стоя во главе стола, Мишель хорошо видел, что творится на всем его протяжении. Невольно он стал наблюдать за Анной и Матильдой, пытаясь понять, что же в их отношениях могло вызвать у Гийома неприятную ухмылку. Девушки оживленно переговаривались, отпивая вино из одного кубка, и единственное, что могло быть показаться странным Мишелю – эта оживленность и приветливость, с которой Анна говорила с Матильдой, ведь она всегда свысока смотрела на своих кузин и подруг, почти никогда не участвовала в их играх и беседах…

Спустя некоторое время виконт отпустил Мишеля и Гийома, и они присоединились к пиршеству. Со своего места рядом с Анной Мишель посматривал на Пейре де Бариллета и видел, как тот, склонившись к сиру Раулю, о чем-то тихо разговаривал с ним, и беседа, судя по выражению лиц обоих, была не слишком радостной. Пару раз барон де Небур сокрушенно покачал головой, а виконт тяжело вздохнул и развел руками.

Обед близился к середине, жареных оленей сменили зайцы, дичь, пироги с мясной начинкой, рыбные блюда. Мишель наблюдал за менестрелем и печальная уверенность в том, что сегодня он вряд ли услышит хоть одну песню мэтра, укрепилась в нем окончательно. Вся надежда была на Папиоля.

– Сдается мне, что у нашего гостя какие-то беды, – наклонившись к уху Мишеля, проговорил Гийом. – Дядюшка упорно молчит…

– А сам ты что думаешь? Ты ж все знаешь, всех слышал…

– Да уж, не в лесу прячусь, вроде тебя, – усмехнулся Гийом. – Насколько мне известно, замок сира Пейре Габиллон в Перигоре был захвачен его братом Константином, с которым они владеют им сообща. В этом захвате помогали соседи, с которыми де Бариллет ведет вечные дрязги, – и виконт Лиможский, и граф Перигорский, и Ришар, граф Пуату. И вот сир де Бариллет решил отправиться за помощью и поддержкой на север, в Нормандию, где, как нам с тобой известно, обретаются самые отважные, беспристрастные и честные воины!..

Гийом пустился пересказывать всевозможные любовные истории, произошедшие с сиром Пейре, которые расползались из его свиты, точно клопы из старого спального тюфяка. Мишель некоторое время рассеянно слушал его, одновременно пытаясь поймать обрывки давно забытой песни, то и дело мелькавшие в голове. Он услышал ее года три назад – старую пасторель давно забытого трувера, которую жонглер, гостивший в Фармере, спел шутки ради. Была какая-то неясная связь между этой песней и Мари… Она всплыла из памяти еще в тот день, когда они ехали верхом в лесную избушку, вспоминалась несколько раз и потом, а сейчас почему-то стала особенно настойчиво проситься из забвения.