Читать книгу "Странствующий оруженосец"

* * *

Холодное осеннее солнце тускло освещало неровные каменные плиты, которыми был выложен пол галереи; утренняя сырость оставила темные пятна на желтовато-сером камне; над вскопанными клумбами стлался легкий туман. Мишель прогуливался по галерее, ожидая, когда их с Матье пригласят в собрание, где должен был произойти суд. Форет сидел на основании одной из двойных колонн, поддерживающих своды арок, и медленно поворачивал в тонких пальцах небольшой плотно скрученный свиток – накануне вечером он настоял набросать примерный план защиты, чтобы чувствовать себя увереннее, хотя Мишель и не понимал, чем перечень ответов на возможные вопросы может помочь, когда не знаешь, чего ожидать от епископа… Оба молчали, с тех самых пор, как за ними явился монах. Они пришли раньше всех, в капитуле еще никого не было, за исключением двух послушников, подметавших полы и ровнявших скамьи. Мишель зашел вовнутрь, походил, слушая гулкий отзвук собственных шагов под сводчатым потолком и вышел наружу, уж больно мрачным показался ему неосвещенный зал, а на душе и без того было невесело. Наконец, послышалось шарканье ног, тихий говор, кашель, и в галерею вступила небольшая процессия. Впереди, тяжело опираясь на посох, шел невысокий пожилой человек в епископской сутане, чуть позади – отец Дени, рядом с ним, осторожно поддерживая аббата под локоть, семенил отец Гонорий. Он старался идти так, чтобы не забегать вперед и в тоже время не отставать от настоятеля. Матье встал и отступил назад, уступая дорогу, Мишель сложил руки и наклонил голову в смиренном приветствии. Отец Гонорий окинул его коротким презрительным взглядом, а увидев Матье, наморщил свой мясистый нос, как будто от него дурно пахло. Форет непочтительно громко усмехнулся, Мишель привычно ткнул его кулаком в спину. Дождавшись пригласительного жеста писца, замыкавшего шествие, они прошли в собрание и сели на скамью в первом ряду, куда им было указано. Отца Гонория усадили тоже в первом ряду, но на другом конце зала, и монах не преминул взглянуть оттуда в сторону Мишеля с Матье и брезгливо передернуть плечом.

– Слишком уж он самоуверен, – прошептал Мишель на ухо школяру, но тот скривил губы и ответил так, чтобы его было слышно на той скамье, где сидел отец Гонорий:

– Скорее старается наглостью прикрыть свой страх.

– Вот тебе не помешало бы прикрыть страхом свою наглость, – проворчал Мишель. – И только попробуй какой-нибудь выходкой испортить все дело…

– И что же ты мне сделаешь? Выпорешь? – не унимался Матье.

– Увидишь, – отрезал Мишель, не желая больше продолжать перебранку.

Капитул понемногу заполнялся монахами. Епископа Лиможского усадили в кресло на возвышении во главе зала, под статуей Скорбящей Девы Марии, стоявшей в глубокой нише. Рядом с ним сел отец Дени, чуть поодаль пристроились за столом двое писцов. Один из них подал епископу хорошо знакомый, исписанный с двух сторон лист из рукописи Матье, и тот принялся читать, причем, пергамент так сильно дрожал в его руках, что отец Дени вынужден был придерживать его одной рукой. Временами он приближал бумагу к глазам, не понимая почерка, отец Дени склонялся к нему и вполголоса проговаривал непонятное слово, после чего епископ кивал головой и продолжал чтение. Мишель пристально вглядывался в его черты, пытаясь угадать его отношение к прочитанному. Однако одутловатое лицо было непроницаемым. На нем вообще не читалось никакого выражения, как будто это была уродливая маска: темные мешки под глазами, глубокие складки, идущие от крыльев изрытого порами носа к уголкам рта, бесцветные поджатые губы, дряблая кожа желтовато-землистого цвета. Сидел он в неестественной позе, не облокачиваясь на спинку, чуть подавшись вперед и плотно сдвинув колени.

– У бедняги желчь разлилась по крови… – вдруг тихо проговорил Матье. – И еще одна очень неприятная болезнь… Слишком много вина и жирного мяса. И совсем мало движения. Вот и результат.

– Что ты имеешь в виду? – удивленно переспросил Мишель.

– То, что его преосвященство тяжело болен, и дни его, возможно, сочтены. Тем более в его интересах вершить в высшей степени справедливый суд…

Епископ закончил читать бумагу, протянул ее писарю, и тот подал ему другую, судя по всему с показаниями Мишеля. Он снова погрузился в чтение, и длилось это бесконечно долго, монахи заскучали и начали перешептываться между собой, и отец Дени вынужден был поднять руку, призывая их к порядку. Наконец, епископ вернул записи писцу и протянул отцу Дени руку. Тот подхватил его под локоть и помог подняться, при этом первое чувство проскользнуло на застывшем лице епископа – он поморщился от боли. Не выпрямившись до конца, он заговорил тихим, надтреснутым голосом:

– Братья, предварим суд молитвой, дабы господь даровал нам ясность разума и доброту сердца, – он повернул голову к отцу Гонорию, который встал вместе со всеми монахами и стоял, склонив голову и сцепив руки в замок на животе, – прочти молитву ты, сын мой.

Отец Гонорий быстро огляделся и, осознав, что обращаются к нему, растерянно пробормотал:

– Я?.. Какую?… Ваше преосвященство…

– Пусть это будет Никейский Символ Веры, – еле слышно сказал епископ и, тяжело опираясь на руку отца Дени, медленно и осторожно опустился в кресло, как будто сидение было утыкано кинжалами остриями вверх. Матье напряженно наблюдал за ним, и когда епископ, кривя бледные губы в страдальческой гримасе, нашел наименее болезненное положение своего тела и тяжело вздохнул, шепотом произнес:

– М-да… За какие же грехи Господь покарал его преосвященство такой жестокой болезнью?..

– Да что же это за болезнь? – прошептал Мишель.

– Геморрой… – с глубоким сочувственным вздохом ответил Матье. – Дорога совсем доконала беднягу… Но ты не бойся, таким бойким баронетам вроде тебя, этот недуг не грозит. Ты просто не успеешь его заполучить, – тебя убьют намного раньше.

Между тем, отец Гонорий вышел вперед, встал лицом к залу, взял в руки распятие и приготовился читать молитву. Мишель встал вместе со всеми, склонил голову и вдруг заметил, как у ног отца Гонория мелькнуло что-то белое. Мишель всмотрелся и увидел кошку. Она потерлась щекой и боком о складки рясы, выгнув хвост изящной дугой, вышла вперед и уселась спиной к сидящим в зале. Мишель огляделся: большинство монахов стояли с закрытыми глазами, готовясь повторять про себя молитву, и, скорее всего, не видели кошку. Тогда он подтолкнул Матье под локоть и прошептал:

– Видишь кошку?

– Где, какая кошка? – удивился тот, оглядевшись по сторонам.

– Да вот же, белая, у ног отца Гонория, сидит у всех на виду…

Матье поискал глазами, дернул плечом и отмахнулся:

– Брось разыгрывать меня, нет там никакой кошки…

Белая кошка на фоне темного каменного пола – ее трудно не заметить. Значит, видит ее только он. Мишель вдруг вспомнил, как ему привиделась точно такая же белая кошечка в момент, когда душа Бланш расставалась с телом…

– Веруем в единого Бога Отца всемогущего, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого, – начал отец Гонорий. Мишель не спускал глаз с кошки и увидел, как она сжалась в комок, подпрыгнула, словно вспорхнула на невидимых крыльях, и молча бросилась прямо в лицо священнику. Мишель невольно вздрогнул, он ожидал услышать его крик, но кошка растворилась в воздухе перед самым лицом отца Гонория и исчезла, а он только слегка запнулся, как будто перехватило дыхание, пропустил пару слов и продолжил:

– И в… Господа Иисуса Христа, единородного Сына Божия, от Отца рожденного прежде всех веков, Бога от Бога, Света от Света, истинного Бога от истинного Бога, рожденного, не сотворенного, единосущного Отцу, и чрез Которого сотворено все, сошедшего с небес ради нас, людей, и ради нашего спасения… – отец Гонорий как ни в чем не бывало продолжал говорить, никто как будто не заметил его оговорки. Кошка отсутствовала недолго – опять появилась из-за спины священника, обошла его и села перед ним, обернув лапы хвостом. Мишель не отрывал от нее глаз. В тот миг, когда отец Гонорий произносил «воплотившегося от Духа Святого и Марии девы…» кошка опять совершила прыжок, распрямив упругое тело, и пронзила собой насквозь горло святого отца. Он опять поперхнулся, кашлянул и, пропустив словосочетание «Духа Святого», продолжил дальше:

– …воплотившегося от Марии девы и вочеловечившегося, и распятого за нас при Понтии Пилате, страдавшего и погребенного, и воскрешенного в третий день по Писанию, и восшедшего на небеса, и сидящего одесную Отца, и снова грядущего в великой славе судить живых и мертвых; Его же царствию не будет конца.

На этот раз по залу прокатился легкий недоуменный ропот, монахи заметили его ошибку, переглядывались и пожимали плечами. Когда кошка появилась в третий раз перед священником и приготовилась к прыжку, прижав уши и помахивая хвостом из стороны в сторону, Мишель напряженно сглотнул, смачивая пересохшее горло. Он посмотрел по сторонам – монахи вполголоса переговаривались друг с другом, но никто из них явно не видел кошку.

– … И в Духа Святого, Господа и животворящего, исходящего от Отца.…

Кошка прыгнула и, словно птичку, сцапала слово «Сына», отец Гонорий закашлялся и похлопал себя по груди, но закончить ему не удалось. На этот раз возмущенный гомон заглушил его голос. Ничего не понимая, священник замолчал, удивленно глядя на монахов, и повернулся к епископу, надеясь у него найти объяснение происходящему. Тот о чем-то тихо переговаривался с отцом Дени, медленно потирая ладони.

– Ты заметил, как интересно кашлял отец Гонорий? – восторженно воскликнул Матье. Мишель встрепенулся и быстро спросил:

– Ты тоже это видел?

– Что именно? – переспросил Матье. – Я видел, точнее, слышал, как наш дорогой отец Гонорий старательно кашлял в тех местах, где говорилось о единосущии Бога-Отца и Бога-Сына… – неожиданно Матье выступил вперед и, вытянув руку к отцу Гонорию, выкрикнул: – Да он еретик! Арианец!

– Матье, он не намеренно ошибался!..– Мишель шагнул за ним и потянул за рукав, но голос его потонул в криках монахов, подхвативших возглас Форета. Многие повскакали со своих мест, опрокидывая скамьи, стопились вокруг ничего не понимающего отца Гонория, несколько человек схватили его за руки, чтобы он не смог убежать. Мишеля с Матье оттеснили к окну; чтобы было лучше видно происходящее, Форет вскочил на скамью и крикнул, приложив ладони ко рту:

– Византийский лизоблюд! Сластолюбец!

– Да прекрати же! – Мишель дернул его сильнее. – Отец Гонорий не делал ошибок! Это все кошка!

– Да какая еще кошка… – отмахнулся от него Матье, подпрыгивая на скамье от возбуждения, потом повернулся к нему и спросил: – Что ты все время про кошку какую-то твердишь?

– Послушай меня, Матье, – Мишель потянул его за руку, заставив спуститься со скамьи и, придерживая за плечи, заговорил: – Я видел белую кошку, трижды она прыгала в лицо отцу Гонорию, и точно в этих местах он запинался, пропуская слова. Но, похоже, никто больше ее не видел. После прыжка кошка исчезала и появлялась вновь. Поверь мне! Ты же знаешь, что я не стану придумывать!

– Да, знаю, – растерянно проговорил Матье и оглянулся, словно ища подтверждение. – Я не видел никакой кошки, и они все тоже, это точно. Ты уверен?

– Да, я уверен… – истово закивал Мишель и осекся, потрясенный внезапной догадкой. – Теперь я понимаю… Это была она… Бланш… Сама наказала отца Гонория…

Перекрывая шум, в высоких сводах капитула метнулся сильный и звучный голос отца Дени:

– Я прошу вас, братья, пройти на свои места и соблюдать тишину! Его преосвященство епископ Лиможский готов огласить свое решение!

Крики стали постепенно смолкать, монахи поднимали и ровняли опрокинутые скамьи, отца Гонория, пунцового, испуганно озирающегося и хватающего воздух, как рыба, выброшенная на берег, схватившие его монахи оттащили к скамье в первом ряду, продолжая крепко держать. Мишель и Матье остались стоять возле окна, не спуская глаз с епископа и едва дыша.

Опираясь на руку отца Дени, епископ Лиможский медленно поднялся со своего кресла, выпрямился насколько мог и сложил руки в молитвенном жесте. В наступившей тишине четко прозвучали его слова, сказанные тихим надтреснутым голосом.

– Братья, суд божий свершился. Уведите его. Вы оба свободны.

Произнося последние две фразы, он сначала указал на отца Гонория, а потом махнул рукой в сторону Мишеля с Матье, даже не посмотрев на них. Белая кошка появилась у его ног, приподнялась на задние лапы, потерлась мордочкой о полусогнутые епископские колени и исчезла навсегда.

Спустя несколько мгновений глубокая тишина, установившаяся в капитуле, разорвалась криками и грохотом – вся монашеская братия, сбивая и опрокидывая скамьи, бросилась к первому ряду, где сидел отец Гонорий. Настоятель тщетно пытался утихомирить их, его сильный голос тонул в разноголосых воплях.

– Надо срочно выбираться отсюда, пока нас не затоптали насмерть, – проговорил Мишель, крепко схватил все еще стоявшего в оцепенении Матье за руку выше локтя и двинулся с ним к выходу, обходя и перепрыгивая скамьи. Пробираясь мимо группы плотно окруживших опального священника молодых и сильных монахов, он невольно замедлил шаг и попытался разглядеть его – мелькнуло багровое, искаженное смертельным ужасом лицо, разорванная ряса и кровоточащие царапины на груди, один из монахов, брызгая слюной, кричал ему прямо в ухо какие-то проклятия…

– Они его сейчас разорвут на куски… – тихо проговорил Матье. – Пусть познает сполна все то, что перенесла Бланш, и даже больше…

Уже у дверей они услышали, как призывы отца Дени, наконец, возымели свое действие, когда он именем епископа пригрозил отлучением от церкви каждому, кто причинит отцу Гонорию хоть малейший физический вред до тех пор, пока за ним не придут представители власти.

Не говоря больше друг другу ни слова, они направились к странноприимному дому, взяли свои предусмотрительно собранные с вечера вещи и, стараясь не привлекать внимание излишней поспешностью, пробрались в конюшню. На шум в капитуле, побросав свои занятия, сбегались отовсюду обитатели монастыря, все были настолько увлечены всеобщим возбуждением и криками, доносившимся из суда, что двух мирян, вокруг дела которых последние дни крутились все разговоры, никто не заметил. Мишель с Матье беспрепятственно вывели двух лошадей за ворота, третью решено было оставить в аббатстве, чтобы не было лишней обузы и в качестве уплаты за постой. Подсаживая в седло замешкавшегося Матье, Мишель оглянулся напоследок и увидел, как из капитула выводили отца Гонория, он обессиленно повис в руках монахов и едва передвигал ноги, из следовавшей за ними толпы неслись проклятия и выкрики «Еретик!», «Убийца!», «Растлитель!». И только миновав мост через ров вокруг стен аббатства, они позволили себе сбросить длившееся столь долго напряжение душевных сил, сомнения и страхи – одновременно, не сговариваясь, оба дико закричали, так, что испугавшиеся лошади рванули в бешеный карьер, стремительно унося их прочь.

Они гнали лошадей, пока те не начали спотыкаться от усталости. Переведя их на шаг, некоторое время ехали молча, Матье тяжело дышал, склонившись к мокрой шее лошади – он не был привычен к верховой езде и едва не падал из седла от изнеможения. Мишель вынул из седельной сумки и протянул ему флягу, которую тот не сразу смог ухватить ослабевшей рукой. Напившись и переведя дух, Матье вернул флягу Мишелю и нарушил, наконец, молчание, длившееся между ними с того момента, как они покинули капитул аббатства Сент-Николя.

– Ну и история… Ты видел красную рожу отца Гонория? Он так и не понял, что произошло!..

– Да… – выдохнул Мишель, утолив жажду. – Я тоже не все понял…

– Главное, что все это закончилось и мы свободны! – сказал Матье. – Лучшего исхода событий нельзя было бы ожидать. Кошка там или не кошка, но кто-то явно помог нам совершить справедливое возмездие! Это был воистину божий суд!

– Это была Бланш, я не сомневаюсь, – задумчиво проговорил Мишель. – Выходит, она все-таки была ведьмой, раз превратилась в кошку…

Глава двадцатая
Разбойники

Поздним вечером того же дня Мишель и Матье сидели в придорожном трактире, на столе перед ними был разложен лист пергамента с описанием пути из Парижа до города Альби и обратно.

– Ну, а от города Альби уже недалеко и до побережья, откуда ты без труда доберешься до Марселя. Там мы с тобой и расстанемся, – закончил объяснения Матье и пригубил из кружки эля.

– Что ты собираешься там делать? – спросил его Мишель, пытаясь упорядочить в голове многочисленные названия городов, деревень, монастырей…

– Присоединиться к членам «таинственного союза добрых христиан», – сказал Матье со странной полуулыбкой, по которой нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно. – На самом деле – учиться, есть там школа некоего интересного для меня в последнее время направления, один из ее бывших студентов, с которым я повстречался в Париже, и составил мне это описание.

Мишель задумался о своем. Когда разум и сердце освободились от гнетущей неизвестности и волнений, он почувствовал себя словно бы откинутым назад во времени, только что покинувшим бывший военный лагерь перед стенами замка Габиллон. Надо было снова думать о будущем, и желательно, чтобы оно было более осмысленным, чем все, что происходило с ним до сих пор. И решение пришло именно в тот момент, когда Форет разложил свой лист, где помимо названий и описаний мест, через которые проходил автор, были так же и рисунки, в числе которых – неровный морской берег, волны, обозначенные завитками, и корабль с надутыми парусами.

– Где находится Марсель? – спросил он, не отрывая взгляда от рисунка. Имя этого города часто упоминалось в песнях о принявших крест рыцарях, уплывавших на кораблях в Святую Землю.

– Немного дальше на юг, чем город Альби, насколько я понимаю, – он указал на рисунок моря, – вот тут изображено побережье. Мой приятель до моря не дошел, но знал, что оно где-то недалеко, поэтому и нарисовал. А зачем тебе Марсель?

– Я отправляюсь в Святую Землю.

* * *

Путешествие в графство Тулузское заняло около десяти дней. Путники не слишком торопились, берегли силы и свои, и лошадей, а также неумолимо истощающееся жалование, полученное Мишелем от сира Пейре де Бариллета. Часть пути проходила по рекам – так было безопаснее для одинокого пешего путника, которым был составлен план, Мишель и Матье старались держаться торговых путей, где всегда можно было найти ночлег и меньше вероятности нарваться на грабителей, двигаясь, пусть и медленно, за каким-нибудь купеческим обозом с охраной. Форет с легкостью завязывал разговоры с кем угодно и выспрашивал различные новости, узнавал о местах, где лучше заночевать, уточнял направление, и под конец Мишель имел уже более-менее четкое представление о том, как попасть в Марсель. Однажды школяру даже удалось заработать немного денег, переписав одному из встреченных в дороге торговцев залитые маслом и безнадежно испорченные бумаги, которые он должен был передать от одного знатного лица другому. Не умевший ни писать, ни читать купец очень обрадовался такой помощи, избавившей его от неприятных объяснений с вельможами и штрафов, и щедро заплаченных им денег хватило на две ночи в хорошем постоялом дворе, где Мишель с Матье остановились, чтобы дать отдохнуть себе самим и лошадям перед последним переходом.

Сумерки застали их в предместьях города Альби возле реки Тарн. В описании упоминалось расположенное недалеко аббатство, где автор провел несколько дней, но оба решительно предпочли заночевать под открытым небом. Они проехали немного вдоль реки, надеясь обнаружить пристань или рыбацкий домик, но берег здесь оказался пустынным, и пришлось разбить лагерь в виду реки в перелеске, поднимающемся к холму.

Приготовив нехитрый ужин, они сидели молча перед догоравшим костром, сил на разговоры не осталось, Мишель уже начал дремать, как его разбудил громкий хруст ветки где-то сверху, и одновременно с ним послышалось настороженное ржание одной из лошадей, пасшихся неподалеку. Он поднял голову и взглянул на Матье – тот напряженно всматривался в темноту в глубине леса. Мишель не успел произнести ни слова, как неожиданно с окружавших стоянку деревьев спрыгнули вооруженные топорами и кинжалами люди, очень напомнившие Мишелю рутьеров, которых привел к замку Габиллон виконт Пейре де Бариллет. Не успел он опомниться, как локти его были заломлены назад и зажаты в руках разбойника, как в железной скобе. Матье держал в руке кинжал с куском печеной рыбы на конце, но пустить его в ход так и не смог: одна сильная рука обхватила его за шею, а другая – за запястье, сдавив его так сильно, что кинжал выпал из пальцев. Потом его перехватили так же, как Мишеля – стянув назад локти и полностью обездвижив. Разбойников было человек пятнадцать, они быстро окружили стоянку, выставив вперед разнообразные ножи и топоры, и отрезая пути к бегству.

– Ведите себя тихо, сир, и тогда, возможно, останетесь живы, – сказал разбойник, в котором Мишель угадал главаря шайки: на нем было больше, чем у других, беспорядочно накинутых одежд – потрепанных, разорванных, местами покрытых бурыми пятнами крови; неряшливая борода торчала засаленными косицами в разные стороны, косматую шевелюру прикрывал грязный подшлемник. Он подцепил ножом холщовую сумку Матье и обратился к нему:

– Это твое?

– Ну, допустим, – проворчал Матье, морщась и поводя плечами, больно сведенными назад в огромных ручищах рослого разбойника, рядом с которым школяр казался тщедушным мальчишкой.

– Хоть ты и наш человек, однако, будь повежливее, а не то и тебе достанется, – предупредил главарь и вытряхнул сумку на траву. Оплетенный золотом хрустальный пузырек с чернилами сразу же привлек его внимание, он поднял его и принялся вертеть в руках.

– Никакой я не «ваш», – сказал Матье. – Делать мне больше нечего, как с разбойниками родниться. А эта штучка тебе совершенно не нужна, положи на место.

Главарь раскидал носком сапога бумажные свитки, склянки, вытряхнул из футляра лекарские инструменты, разворошил рукопись и, не найдя больше ничего интересного для себя, приказал своим разбойникам:

– Обыщите седельные сумки. У этого доблестного молодца непременно должны быть папочкины денежки или драгоценности.

– Только попробуй! – рявкнул Мишель и рванулся так, что хрустнули суставы. Он почти высвободился из рук разбойника, но ему на подмогу тут же подоспели двое других, повалили Мишеля на землю и крепко связали.

– Сир, я же вас предупреждал, – ухмыльнулся главарь, сунул чернильницу за пазуху и подошел к Мишелю. – Здесь вам не королевский двор, а мы не благородные дворяне, можем ненароком сделать что-нибудь некуртуазное. Скажем, вот так…

Разбойник ухватил его за волосы, ткнул лицом в опавшую листву и держал до тех пор, пока он, задыхаясь, не начал отчаянно вырываться.

– А в следующий раз сделаю то же самое, но в костер, – разбойник отпустил его и вновь повернулся к Матье. Мишель, отплевываясь от земли, с трудом приподнялся, сел, опираясь плечом о ствол платана, и проговорил сквозь зубы:

– Поплатишься за это, мерзавец!

Главарь пропустил его слова мимо ушей и спросил Матье:

– Ты его слуга?

– Нет, – коротко ответил тот.

– Тогда кто же ты? – продолжил спрашивать главарь и, посмотрев на свитки и книгу, сам себе ответил: – Ах, да, ты студент… Ну, школяры толстыми кошельками похвастаться не могут, так что я заберу у тебя только вот это, – он вынул из-за пазухи пузырек с чернилами, – и отпущу. Иди себе и впредь не связывайся с баронетами всякими.

– Подумать только, какое благородство! Какая разборчивость! – усмехнулся Матье.

– Да, – гордо ответил главарь, не заметив его иронии. – Мы отбираем у богачей награбленное, а бедняков не трогаем. Вот так-то!

– А как же ты отличаешь одних от других?

Главарь засмеялся, широко открыв рот с темными дырками на месте верхних резцов, остальные разбойники, увлеченно потрошившие седельные сумки, поддержали его разноголосым хохотом.

– И чему только вас учат в ваших школах? – проговорил сквозь смех главарь. – Да благородного за лье видать, и по одежке, и по физиономии сытой да гладкой.

– А вот на тебе тоже одежка из доброй ткани и щеки из-за ушей видны, – съязвил Матье.

– Ну ладно, хватит болтать, – неожиданно разозлился главарь. – Хотел я тебя отпустить, да, вижу, стоит поучить уму-разуму. Свяжи-ка его покрепче, потом потолкуем.

Рослый детина, державший Матье, толкнул его на землю, перехватил за спиной руки, быстро связал веревкой, болтавшейся на поясе и посадил рядом с Мишелем. Главарь сразу же потерял интерес к школяру и подошел к развороченным седельным сумкам. Перебрав скромный запас одежды, он отшвырнул ее в сторону и занялся доспехами. Матье некоторое время мрачно наблюдал за ним, потом, не удержавшись, крикнул:

– Эй, честный негодяй, отдай-ка мне ту вещицу, которую припрятал за пазухой! Она тебе никогда не пригодится.

– Вещица, может быть, и не пригодится, – отозвался разбойник, – а золото, которым оплетена стекляшка, вполне сойдет. Ты хоть скажи, что это такое, вдруг оно само по себе кучу денег стоит.

– Я лучше скажу тебе, как этим пользоваться, – скрыв ухмылку, проговорил Матье. – Переверни крышечкой вниз и открой, увидишь, что будет.

Последовав его совету, главарь перевернул пузырек, открыл крышку, и под грянувший хохот разбойников рваное шелковое блио оказалось залито чернилами. Выкрикнув проклятие, главарь с кулаками бросился к Матье, но тот успел первым ударить его ногой под колено. Главарь зарычал от острой боли, но это его не остановило, – разбойник ухватил Форета за волосы и ударил затылком о ствол. Мишель вздрогнул от гулкого удара, Матье без звука ткнулся ему в колени и замер.

Взгляд разбойника упал на Мишеля, и он решил отыграться и на нем:

– А папаша твой, видать, скряга тот еще: отпустил сыночка путешествовать по белу свету, можно сказать, нагишом. Честным разбойничкам и поживиться-то нечем! – усмехнулся главарь, стянул испачканное блио и швырнул его в костер. Потом наклонился к Мишелю, уперев руки в колени, и сказал: – Или ты все-таки прячешь свои сокровища понадежнее?

Мишель подвигал коленями, пробуя расшевелить Матье, но тот лежал неподвижно и, казалось, не дышал. Он заметил слипшиеся от крови волосы на его затылке и поднял глаза на главаря.

– Ты убил его…

Вместо ответа, разбойник взял Матье за плечо и откинул на землю. Форет тихо простонал, не открывая глаз.

– Жив твой школяр, у таких, как он, голова дубовая, ничем не расшибешь, – проговорил разбойник и потер ушибленное колено. – Не мешало бы добавить этой крысе книжной… Ну так что – сам скажешь, где твое золотишко, или мне так же тебя припечатать?

В кожаном мешочке, спрятанном под рубашкой, Мишель хранил перстень с крупным цитрином, подаренный сиром Пейре де Бариллетом, и маленькое золотое распятие, доставшееся ему от матери. Перстень ему было не жалко, разве что он надеялся продать его в трудный день, а вот распятие терять совсем не хотелось. Приподняв голову, он посмотрел разбойнику в глаза и спокойно сказал:

– Отец мой не скряга, а просто небогатый барон, и у него не было возможности осыпать меня золотом и драгоценностями, чтобы вам было чем поживиться. В седельных сумках должен быть кошелек с монетами. Берите оружие, одежду, вино, съестные припасы и все, что приглянется.

– Ишь, как заговорил! – главарь присел перед Мишелем, осклабился и подмигнул: – Испугался?

– Да нет, зачем же, – пожал плечами Мишель, а разбойник развеселился еще больше.

– Все вы, благородные, так говорите, а сами бьетесь на турнирах обтесанными мечами и деревянными палками с шариками вместо острого наконечника!

– Турниры проводятся не для убийств, а для показа мастерства, тренировки, развлечения, – сдержанно улыбнулся Мишель. – В настоящем сражении мы бьемся остро отточенным оружием. Ты же держал в руках мой меч, надеюсь, убедился…

– Меч-то твой остер, да вот только сидишь ты тут передо мной связанный, и грош цена твоему оружию! – расхохотался главарь, достал свой длинный нож и поднес его к горлу Мишеля. – Храбрость твоя длится, пока на тебе есть прочная кольчуга, и горло твое закрыто броней… А это что у тебя?

Разбойник заметил тонкий кожаный шнур на шее Мишеля, поддел его лезвием и вытянул мешочек. Срезав его, он вытряхнул на ладонь перстень и распятие.

– Ну вот, а говорил «небогатый барон», – довольно улыбнулся главарь и поочередно попробовал на зуб распятие и перстень. Мишель, с трудом подавляя яростную дрожь, тихо проговорил:

– Возьми себе перстень, а распятие оставь. Прошу тебя, это память о моей матери…

Главарь, пристально глядя на него, неторопливо надел перстень на палец, а распятие повесил себе на шею. Полюбовавшись на кольцо, нелепо выделявшееся чистым золотом на замызганном пальце с почерневшими обломанными ногтями, он поднялся и, потрепав Мишеля по щеке, сказал:

– Я жизнь тебе оставляю, дурачок, а она куда дороже всяких побрякушек! – и добавил, обращаясь уже к своим людям: – Ну, все поживились, никто не обделен баронской щедростью? Кошелек с деньгами мне сюда!

Поймав брошенный ему кем-то из разбойников кошелек, он развязал его, криво усмехнулся, встряхнув невеликое содержимое, и бросил его в кучу одежды.

– Будем жечь головы сарацинов! – послышался глухой хриплый голос, и рядом с Мишелем рухнула на землю вязанка хвороста, так близко, что сухая ветка оцарапала щеку. Разбойничий главарь, бросив взгляд на остановившегося за спиной Мишеля человека, помрачнел, со вздохом отошел к костру и улегся там, положив под голову рукопись Матье.

– Да, воистину так! – провозгласил все тот же хриплый, будто простуженный голос, и Мишель увидел, наконец, его обладателя. Перед Мишелем остановился высокий худощавый человек, одетый еще более причудливо, чем главарь разбойников. В прорехи разорванного и прожженного во многих местах блио, настолько пропитанного грязью и выцветшего, что уже невозможно было распознать цвет ткани, виднелась старая, проржавевшая до дыр кольчуга, надетая на засаленный насквозь акетон; на ногах непонятным образом держались башмаки с расходящимися швами, одна голень была затянута кожаным чулком, на другой болталась растрепанная обмотка; пояс прогнулся под тяжестью длинных деревянных ножен. Светлые волосы, свисавшие спутанными клочьями ниже плеч, были перехвачены истертым ремнем. Разбойник и Мишель некоторое время молча разглядывали друг друга, причем, Мишель с трудом выдерживал пристальный взгляд глубоко посаженных светло-серых глаз, напоминавших волчьи, казалось, незнакомец видел его насквозь. Наконец, он заговорил первым:

– Хороший сарацин – мертвый сарацин! – и вытянул голую жилистую руку, указывая на Матье, при этом он не отвел взгляда и продолжал бесцеремонно разглядывать Мишеля