Читать книгу "Странствующий оруженосец"

– Хм, мой отец тоже учил меня разным наукам, тем не менее, я пока не испытываю желания стать философом, – усмехнулся Мишель.

– Как сказать! – значительно поднял палец Форет. – Кто знает, каким испытаниям подвергнет нас судьба и как изменится наше мировоззрение со временем…

– Ну нет уж! – решительно заявил Мишель. – Монашеская келья и нудное словоблудие не для меня, это я точно знаю. Ты лучше расскажи мне еще что-нибудь об Абеляре, уж очень у тебя хорошо получается.

Глава восемнадцатая
Ведьма

За разговорами приятели не заметили, как добрались до небольшой деревеньки. Заходить туда не было нужды, и они совсем было прошли мимо, как вдруг Мишель заметил между деревьями, окружавшими церковь, странное столпотворение. Люди громко кричали, над ветвями поднимался дым, колокол названивал не вовремя и слишком уж навязчиво.

– Что там происходит? – спросил Мишель, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Матье прислушался, а потом махнул рукой и ответил:

– Ничего особенного, ведьму, судя по всему, казнят.

Мишель так резко остановился, что Фатима, неторопливо шагавшая в поводу следом, ткнулась мордой в его спину и испуганно фыркнула. Матье удивленно оглянулся на своего спутника и, заметив его напряженное лицо, обеспокоено спросил:

– Мишель, что с тобой?

Он и сам расслышал, как люди часто повторяли слово «ведьма», и среди общего гомона можно было выделить умоляющие женские стоны. Не отвечая Форету, Мишель вскочил в седло и поскакал к церкви. Матье некоторое время растерянно постоял на дороге, а потом поудобнее перекинул сумку через плечо и побежал за ним.

Ворвавшись на вытоптанную поляну перед церковью, служившую местом схода для жителей деревни, Мишель едва не передавил с трудом успевших увернуться пейзан. Испугавшись толпы, Фатима остановилась сама, всхрапывая и привставая на дыбы. Напротив церкви Мишель увидел врытый в землю столб и привязанную к нему девушку с распущенными волосами соломенного цвета, под ее ногами был разложен хворост, позади на перевернутой вверх дном бочке топтался крестьянин, держась за деревяшку на веревочной петле, накинутой на шею женщине. Чуть поодаль горел костер, возле него лежали наготове палки, обмотанные просмоленной ветошью. Невысокий тучный священник стоял напротив столба и произносил заключительные фразы приговора:

– …а поскольку указанная женщина в действительности оказалась непорочной девой и признала целиком и полностью свою причастность к дьявольскому племени, властью, данной мне Господом нашим Иисусом Христом, и в согласии с великой милостью Господней назначаю ей смерть от удушения, после умерщвления тело ведьмы будет подвергнуто сожжению, а пепел развеян по ветру.

Он уже приготовился дать отмашку мужику, сжимавшему в руках палку на петле, как Мишель громко произнес:

– С каких это пор деревенские священники берут на себя так много? Господь в личной беседе поведал вам о том, что эта женщина – ведьма?

Священник обернул к нему полное лицо, окинул строгим взглядом и невозмутимо ответил:

– Не беспокойтесь, доблестный сын мой. Нами были проведены исследования, в результате которых явились доказательства, не оставляющие сомнений в том, что перед нами злобная ведьма. Так что, суд вершится исключительно по справедливости божьей…

– А что говорит сама девушка? – не уступал Мишель. Священник снисходительно улыбнулся и, сохраняя терпеливую, увещевающую интонацию, сказал:

– Доказательства, предоставленные самим Господом, не нуждаются в чьем-либо подтверждении, однако, движимые милосердием и состраданием, надеюсь, как и вы, сын мой, задающий мне все эти вопросы, мы опросили саму ведьму тоже, и она добровольно призналась нам во всех свершенных злодеяниях. Если вам, сын мой, и этого мало, могу вызвать свидетелей и пострадавших, которые, положив руку на Святое Писание, повторят свои показания для вас.

– Хе-хе, знаем мы эти «добровольные признания»! – послышался едкий смешок, и, опустив голову, Мишель увидел Матье, стоявшего у стремени. – Ты только посмотри на ее грудь и плечи – сразу поймешь цену этой доброй воли…

Взглянув на девушку, безучастно смотревшую заплаканными глазами прямо перед собой, Мишель заметил кровавые полосы, видневшиеся на коже между разорванными лоскутами платья, обнаженные плечи были также исчерчены следами от плетей.

– Вы истязали ее! – вытянув руку, вскрикнул Мишель. – Вы вынудили ее признаться, слабая женщина не смогла терпеть боль!

Выдержанности священника можно было только позавидовать, он и на это нашел округлый и складный ответ:

– Видите ли, сын мой, иной раз дьявол накладывает столь прочный замок на уста своих жертв, что приходится болью и кровью вырывать правду, чтобы спасти душу и помочь ей очиститься ото лжи и скверны. В данном случае это было именно так, и мы вынуждены были прибегнуть к насилию, чтобы помочь этой заблудшей овечке вырваться из волчьих лап искусителя. И мы весьма преуспели в этом!

– Как же тут не преуспеть! – опять засмеялся Матье, коснувшись лодыжки Мишеля. – Иной раз усердствуют так, что признаешься в чем угодно и сам себе поверишь. Мерзавцы… Ненавижу! – он с такой силой стиснул ногу Мишеля, что тот невольно отпихнул его. – А уж свидетели порасскажут, грея за пазухой толстые кошелечки… Брось все это и поехали дальше. Девица умрет без мучений, видишь, ее собираются сначала придушить, а потом только сжечь. Это не страшно и не очень больно. Она все равно уже не жилец на этом свете после перенесенных мук…

– Пошел вон! – процедил сквозь зубы Мишель и еще раз толкнул Форета. – Убирайся на все четыре стороны, а здесь я лучше тебя знаю, что делать!

– Глупый! – прошипел Матье и судорожно схватился обеими руками за стремя. – Ты ничем тут не поможешь! Кому ты пытаешься всучить свое милосердие? Только посмотри на эту сытую, лоснящуюся рожу! – он повернулся к священнику и, не смущаясь, указал на него пальцем. Тот нахмурился и стал более внимательно прислушиваться. – Да он сам, я уверен, проверял ее девственность, а потом избивал плетьми, очищая ее грешную душу!.. Что, святой отец, частенько ведьм вылавливаете? Ну еще бы, такое приятное развлечение, разнообразящее скучную деревенскую жизнь!

– Матье, заткнись немедленно! – Мишель даже замахнулся, но Форет только заморгал и отступил на шаг.

– Сын мой, будьте добры, уймите вашего слугу, иначе… – начал священник, но Матье грубо оборвал его:

– Что иначе? Ты мне угрожаешь, церковная крыса? Да не боюсь я тебя! Все горести, какие только могут свалиться на голову простому человеку, я уже перенес, и мне теперь ничего не страшно. И не слуга я ему, нет у меня хозяев, и никогда не было, я сам себе хозяин!

Мишель с недоумением смотрел на своего попутчика, совсем недавно так увлекательно и проникновенно рассказывавшего о любви Абеляра и Элоизы. Сейчас Матье говорил быстро и отрывисто, проглатывая слоги, голос дрожал от неудержимой ярости, движения его сделались резкими и беспорядочными. Казалось еще немного, и с ним случится припадок пляски святого Витта, который Мишель однажды видел у дворового мальчика в Фармере. Стоявшие рядом вилланы невольно отошли подальше. «Он еще и больной рассудком! Как я сразу не догадался, прочитав рукопись, – здравомыслящий человек не насочиняет таких ужасов… Нет, пожалуй, не нужно с ним жестко, надо попытаться успокоить…» Мишель склонился с седла, протянул руку и крепко ухватил Форета за плечо.

– Послушай, Матье, успокойся! Ты напутал, святой отец не делал ничего, в чем ты обвинил его. Иди, подожди меня у дороги, я скоро вернусь, и мы пойдем дальше.

Матье освободил плечо и с кривой усмешкой посмотрел на Мишеля:

– Не бойтесь, сир, не нужно разговаривать со мной, как с умалишенным. Мишель, Мишель, ты просто не понимаешь… Ничего еще не понимаешь, и, дай Бог, не поймешь никогда. Ладно, поступай, как знаешь, но я в этих делах тебе не помощник, – Матье развернулся и пошел прочь с поляны, свободно проходя между расступавшимися как перед прокаженным людьми.

– Этот негодяй заслуживает сурового наказания! – с возмущением крикнул священник, вытянув ему вслед указательный палец. – Я требую, чтобы после завершения казни ведьмы, мы подвергли и его справедливому суду!

Матье обернулся, быстрым движением перекрестил рот и отчетливо выговорил такое отвратительное ругательство, что святой отец невольно схватился за нательный крест, а в толпе кто-то присвистнул и громко расхохотался. Мишель покачал головой и сказал священнику:

– Я сам с ним разберусь, он просто безумный. Но мы отвлеклись от женщины, названной вами ведьмой. Итак, я считаю, что она сама себя обвинила, плохо владея разумом от боли и страха. Ее показания нельзя считать правдивыми…

Настроение священника было испорчено окончательно, он сбросил с себя личину долготерпения и сварливо проговорил:

– Послушайте, молодой сеньор! Вы, я вижу, нездешний, не знакомы с местными законами, позволяете себе встревать в богоугодное дело, а сами таскаете за собой отъявленных негодяев и безбожников. Как только у этого разбойника его поганый язык не отсох! Ну я до него доберусь… Итак, попрошу вас не мешать нам больше. Езжайте своей дорогой! – он махнул пухлой рукой в привычном жесте, каким отпускал в очередной раз покаявшихся, но все равно безнадежных грешников, повернулся к Мишелю спиной и коротко приказал: – Начинай!

Мишель, проклиная себя, Матье и весь белый свет, в отчаянии посмотрел на девушку. Она, выведенная из беспамятства криками школяра, догадалась, что благородный юноша хочет спасти ее, и одновременно почувствовала, как поворачивается палка, и петля неумолимо сдавливает ее горло. Собрав последние силы, она вытянула шею и закричала надорванным голосом:

– Помогите! Я не ведьма, я не ведьма!..

Крестьянин, закручивавший петлю, испугался ее крика и остановился, Мишель соскочил с седла, подбежал к столбу и встал между ним и священником.

– Вы слышите, святой отец? Она не признает себя ведьмой!

– Это уже ничего не значит! – озлобленно проворчал священник. – Она сама себе противоречит, да и, скорее всего, лишилась рассудка от ужаса перед смертью, ведь ей есть чего бояться! Душа ее уже очистилась ото лжи, признание было произнесено и доказательства явлены, и все ее нынешние слова – пустые звуки, корчи исходящего из нее злого духа. А вам, сын мой, следует одуматься и не брать на себя чужой грех. Отойдите, не мешайте мне. Эй, там, кончай ее!

– Если ты хоть раз крутанешь свою палку, я отрублю тебе обе руки! – рявкнул Мишель и вынул меч из ножен. Не на шутку испугавшись, мужик плюнул, спрыгнул с бочки и поспешил спрятаться в толпе.

– Ваш полоумный слуга вполне достоин вас, – процедил священник. – Хорошо же, сейчас я велю поджечь хворост, и вашими же усилиями она умрет гораздо более мучительной смертью, чем уготовил ей я. Поджигайте!

– Первый, кто поднесет факел к столбу, тоже останется без рук, – небрежно бросил через плечо Мишель и ухмыльнулся, посмотрев на побагровевшее от гнева лицо священника. – Видите ли, святой отец, мне уже доводилось спасать одну несправедливо признанную ведьмой девушку, и отрубание рук оказалось весьма действенным средством: достаточно было покалечить одного, и остальных палачей как ветром сдуло.

– Тогда я сам!.. – прорычал священник, но не успел сделать и шага, как в грудь ему уперлось острие блестящего лезвия. В наступившей тишине раздались одинокие хлопки в ладоши, и Мишель услышал голос Матье:

– Браво, Мишель, браво! Я не разочаровался в тебе!

Вновь пройдя сквозь поспешно расступающуюся толпу пейзан, Матье подошел к Мишелю и бесцеремонно вытянул у него из ножен кинжал.

– Постой так, Мишель, я надолго тебя не задержу.

Он принялся бережно перепиливать глубоко врезавшиеся в тело девушки веревки, стараясь не поранить ее.

– Это заговор! Целый заговор дьявольских приспешников! – прошептал священник, не смея пошевелиться.

– Да, святой отец, вы угадали. Оказывается, и у попов время от времени случаются проблески ума! – спокойно говорил Матье, неторопливо работая кинжалом. – Мы – союз добрых христиан, призванных вытравливать представителей клира, ведущих неправедный образ бытия, и спасать их невинных жертв. Более я вам ничего не скажу – это страшная тайна, но вы о нас скоро сами услышите. Считайте, что вам крупно повезло, – вы увидели своими глазами двоих из нашего тайного союза, а свидетелей наших деяний принято уничтожать на месте, но вас мы пощадим. Хотя… не ручаюсь за ваше спокойное существование в дальнейшее время, наши братья могут и не одобрить подобное милосердие. Во всяком случае, лишать девственности хорошеньких девиц и потом заставлять их признать себя ведьмами вам уже вряд ли захочется, не так ли?

– Богохульник, висельник несчастный… – дрожащим голосом бормотал священник, задыхаясь и косясь на подрагивающее лезвие: Мишель с трудом сдерживал смех и мысленно умолял Матье поскорее разобраться с веревками. Наконец, последние разрезанные лохмотья упали в траву, снова впавшая в беспамятство девушка соскользнула на руки Форету.

– Еще немного, Мишель, – сказал он, поднес девушку к Фатиме и уложил ее поперек холки лошади. Повесив на луку седла свою котомку, он подошел к Мишелю и обратился к священнику:

– Заткните уши, святой отец, нам надо посовещаться. Ну, живо!

Тот поспешно всунул пальцы в уши и на всякий случай зажмурил глаза.

– Замечательно… – Матье похлопал его по мясистой груди и быстро зашептал: – Вот что, Мишель, прыгай в седло, выезжай на дорогу и мчись отсюда как можно быстрее и дальше. Только девушку не урони и вещи мои не потеряй.

– А ты что будешь делать? – изумился Мишель.

– Обо мне не беспокойся, – усмехнулся Форет. – Я прекрасно бегаю, и прежде, чем эти остолопы что-нибудь сообразят, буду уже вне опасности.

– Но ты рискуешь! Что, если они тебя догонят?..

– Угадай! – прошипел Матье, опять начиная злиться. – А что ты можешь предложить? Втроем взгромоздиться на твою лошадь? Все, к дороге мы пойдем вместе, а потом езжай и не думай обо мне. Я тебя не потеряю. Когда мы шли из города, и дорога поднялась на холм, я видел в низине реку – вот к ней и поезжай. Поверь, убежать с каменоломни было несравнимо сложнее, нежели оставить с носом эту перепуганную толпу…

Он потянул священника за рукав рясы и, когда тот нерешительно открыл одно ухо, громко сказал:

– А теперь, святой отец, считайте вслух до шестисот шестидесяти шести, не двигайтесь с места и не открывайте глаз. Ко всем остальным тоже относится! Помните, члены нашего союза достанут вас, где бы вы ни пытались спрятаться, так что не грешите больше, святой отец. Пошли, Мишель.

Вложив меч в ножны, Мишель подошел к лошади, взял ее под уздцы, и вдвоем с Матье они торопливо удалились с поляны в лес. Не выходя на дорогу, Форет попрощался с Мишелем:

– Ну, все, я пошел…

– Матье, ты сумасшедший, – покачав головой, определил Мишель.

– А разве плохо быть сумасшедшим? – улыбнулся тот, подмигнул и вдруг резко отпрыгнул в сторону. Тихо зашуршали ветки, зашевелился кустарник, и школяра след простыл, Мишель даже не понял, куда он скрылся.

* * *

Мишель гнал вперед Фатиму до тех пор, пока она не начала слишком часто спотыкаться от усталости. Тогда он свернул прямо в поле, сбивая копны со связанными снопами колосьев, миновал небольшой перелесок и спустился к реке, протекавшей между двумя пологими холмами. Там он снял девушку с седла, положил в траву, убедился, что она дышит, и безнадежно попытался привести ее в чувство, брызгая в лицо водой, обвевая ее ветками и хлопая по щекам. Стало смеркаться, и Мишель уже начал думать, что школяру не удалось сбежать, и надо бы возвращаться за ним, непонятно только, что делать с девушкой, как он появился, словно из-под земли взмокший и измученный, доплелся до воды и, победно ткнув большим пальцем вверх, прямо в одежде окунулся с головой.

– Ну, молодец! – обрадовался Мишель, помогая ему забраться обратно на берег. – Они не догнали тебя?

– Как видишь, хотя бросились в погоню почти сразу же, только твоя лошадь застучала копытами по дороге. А этот болван в рясе, небось, так и стоит, считает до шестисот шестидесяти шести!.. Да, давно мне не доводилось так веселиться!

Матье опрокинулся на спину и засмеялся так, что, не глядя в его лицо, можно было подумать, будто он горько рыдает. Мишель не удержался и, вспоминая россказни про таинственный союз борцов за праведность клириков, расхохотался вместе с ним.

– И как только тебе пришел в голову весь этот бред? – спросил он, когда оба немного успокоились.

– Не знаю, – пожал плечами Матье и принялся стягивать с себя мокрую одежду. – Иногда начинаю врать без удержу, причем так складно, что сам себе верю.

– А это: «Ты мне угрожаешь, церковная крыса? Да не боюсь я тебя!..», – подхватил Мишель. – Здорово ты все разыграл, я уже поверил было, что ты и вправду повредился рассудком. Ну, а кошмарное ругательство? У меня чуть уши не отсохли… Где ты набрался такой мерзости?

– Ничего я не разыгрывал, – устало сказал Форет, и когда он остался в одних брэ, Мишель увидел, что его спина, плечи и грудь покрыты шрамами от плетей. – А мерзости вокруг хватает… У тебя не найдется какой-нибудь старой рубашки, я ее надену, пока сушится моя одежда?

Мишель поспешно отвернулся и стал разгружать седельные сумки. «Выходит, что все ужасы каменоломни, описанные в рукописи, он пережил на самом деле. Отсюда понятно это странное помешательство, еще бы, после истязаний, оставивших столько шрамов, трудно сохранить твердым рассудок. Неужели, и все остальное – правда?..» Мишель вынул одну из своих льняных рубашек и подал ее Матье. Он был ниже ростом, более худым и узким в костях, и камиза висела на нем слишком свободно, доходя до середины икр. Медленно проведя ладонями по материи, он печально вздохнул:

– Да, давно я не носил таких хороших вещей…

– Можешь оставить ее себе, – ответил Мишель.

– Щедрость – одно из главных достоинств рыцаря, – назидательно произнес Матье и тут же спохватился: – А про ведьму-то мы забыли! Она хоть жива?

– Дышит, и сердце бьется, только вот очнуться никак не может… Надо бы лекаря, да где его найдешь в этой глуши!

– Лекарь уже здесь, – с этими словами Матье перевернул свою котомку и вытряхнул все содержимое прямо в траву. Мишель подивился разнообразию явившихся на свет предметов: помимо уже известных ему книги, рукописи и краденых съестных припасов, здесь были роскошные письменные принадлежности, никак не вязавшиеся с бедным, бродячим образом жизни их хозяина, набор кистей и несколько пузырьков с красками, видавшая виды глиняная кружка, какие-то свитки, берестяные коробочки, склянки с лекарствами, пучки трав и корешки, завязанные в тряпицы; замысловатые стеклянные сосуды и много других непонятных штучек. Матье извлек из кучи обитый потертой кожей сундучок с серебряной окантовкой и сказал: – Это малая часть моего обширнейшего наследства, – он открыл крышку, и Мишель увидел несколько металлических и деревянных инструментов, разложенных в обитые замшей ячейки, скатанные льняные полосы, несколько стеклянных пузырьков. Он вынул узкую маленькую склянку, присел рядом с девушкой, обхватил своими длинными тонкими пальцами ее запястье и, закрыв глаза, беззвучно зашевелил губами. Выслушав пульс девушки, он сообщил:

– Жить она возможно и будет, но в сознание ее, пожалуй, приводить сейчас не нужно, это нам только помешает. Лучше займемся ее ранами.

Узкий пузырек вернулся в ларец, вдвоем они бережно сняли с девушки изорванное платье, и когда обнажилось ее покрытое синяками, ссадинами и росчерками плетей тело, залитые присохшей кровью бедра, оба одновременно ахнули, но каждый сказал свое:

– Святая дева, бедняжка! – воскликнул Мишель и быстро прикрыл ее обрывком ткани. – Сколько же она претерпела от этих мужланов!..

– А у святого отца отличный вкус, – медленно проговорил Матье. – Девочка-то весьма недурна! Была…

– Вот уж кого следовало бы сделать евнухом, так это отродье в рясе, – Мишель со злостью пнул ворох окровавленного тряпья, бывшего некогда женским платьем.

– Ага, проникся, наконец, христианской добродетелью? – ехидно усмехнулся Матье, но Мишель только сердито отмахнулся:

– Прекрати. Лучше давай омоем ее и завернем в мой плащ, а то скоро зайдет солнце и станет холодно. Потом надо будет развести костер, и я заварю ей зелье, чтобы, когда она очнется, чувствовала себя более спокойно.

– А ужинать мы сегодня будем? – с притворной робостью в голосе спросил Матье, но Мишель не ответил – достал из сундука с утварью новый медный котелок, наполнил его водой из реки и, обмакивая чистые лоскуты, принялся осторожно смывать кровь. Девушка тихо застонала, повернула голову на бок и подняла руку, словно желая защититься от кого-то. Вся ладонь была покрыта волдырями, вздувшимися на месте глубоких ожогов.

– Что это?.. – прошептал Мишель, невольно задержав на весу руку с напитавшимся кровью лоскутом.

– Ордалии, – угрюмо ответил Матье. – Скорее всего, ее подвергли суду каленым железом. Испытуемому велят подержать кусок раскаленного докрасна железа, а потом в течение трех дней наблюдают за раной, если она загниет, значит испытуемый виновен. А может быть ее заставляли вынимать из кипятка камень…

– Замолчи! – прошипел Мишель и всунул Матье тряпку: – Раз ты лекарь, делай свое дело, а я займусь костром.

Оставив Форета с ведьмой, Мишель достал веревку и отправился в рощицу, отделявшую берег речки от поля. Как не старался Матье осторожно обращаться с девушкой, она все же очнулась, открыла глаза и, увидев незнакомого человека, возившегося с ней, из последних сил ударила его по руке, попыталась отодвинуться и простонала:

– Не трогайте меня, оставьте меня, я не виновата…

Форет опустился на колени, обнял девушку за плечи и прижал к себе, поглаживая спутанные волосы.

– Не бойся, девочка моя, все твои мучители далеко и больше не будут истязать тебя, – сказал он ей. Девушка подняла на него глаза, потом огляделась вокруг и слабым голосом спросила:

– Вы спасли меня? Все кончилось?..

– Да, все кончилось и больше никогда не повторится. Тебе нужно просто поскорее забыть это… – Матье тут же пожалел о сказанном: его фраза окончательно вернула девушке сознание, она вспомнила все, что произошло с ней, и, не в силах справиться с отчаянием, судорожно разрыдалась, вцепившись здоровой рукой в рубашку Матье. Когда Мишель вернулся, волоча за собой вязанку нарубленных веток, он увидел, как Форет с трудом удерживает бьющуюся и кричащую девушку, подбежал к нему, вдвоем они попытались усмирить ее, но чем сильнее они удерживали, тем отчаяннее она билась в их руках: уже забывшая о словах Матье, девушка думала, что ее вновь схватили, чтобы издеваться, причинять боль и унижение. Наконец, Матье вскочил, схватил котелок и одним движением выплеснул всю воду ей в лицо. Девица захлебнулась, закашлялась и обессилено повисла на руках Мишеля.

– Фух, похоже, она и вправду ведьма… – выдохнул Форет, проводя руками по своим растрепавшимся волосам. – Ишь, какие корчи устроила!

– Посмотрел бы я на твои корчи, окажись ты на ее месте, – проворчал Мишель и тут же прикусил язык под взглядом Матье.

– Я был на ее месте, – тихо ответил тот. В молчании они вместе закончили промывать и перевязывать раны, отнесли девушку к реке и отмыли ее от крови. Она вновь впала в беспамятство, лишь изредка слабо стонала и кривила разбитые губы. Когда они вернулись к костру, Матье покопался в своих пузырьках и склянках, выбрал одну с жидкой пахучей мазью и покрыл ею ожог на ладони девушки.

Освободившись, Мишель и Форет, так и не проронив ни слова друг другу, подогрели себе ужин, и, заново наполнив котелок водой, заварили одну из травок, хранившихся у Мишеля. Матье развесил перед костром на связанных крестом палках свою мокрую одежду. День близился к концу, холодное оранжевое солнце скрылось за верхушками деревьев в роще, и с реки потянуло свежестью. В темнеющем небе тускло загорелась первая звезда, глядя своим голубоватым равнодушным глазом на укрывающуюся в сумерки землю. Голоса птиц смолки в роще, был слышен только тихий шелест воды, мелким прибоем бившейся об обрывистый песчаный берег, да изредка доносился плеск крупной рыбы. Девушка беспокойно спала, то раскидывая руки, то прижимая их к груди, ворочала головой из стороны в сторону, и отблески пламени время от времени освещали ее покрытое испариной лицо с синими полукружьями вокруг глаз и вспухшими ссадинами. Мишель то и дело подходил к ней, поправлял откинутые полы плаща и смачивал запекшиеся губы мокрым лоскутом. Матье неподвижно сидел, обхватив руками острые колени, и неотрывно смотрел в небо, на разгоравшуюся все ярче звезду. Он не шевельнулся даже, когда закипевшая вода с шипением пролилась на костер, и Мишель, чертыхаясь, быстро поддел дужку котелка мечом и снял с треноги. Перелив часть отвара в глиняную кружку, которую нашел среди разбросанных вещей школяра, он отставил ее подальше от костра охлаждаться и подсел к Матье.

– Долго будешь дуться? – сказал он и легонько ткнул его в бок.

– Я вовсе не дуюсь, – шевельнул плечом Форет, не удостоив Мишеля взглядом.

– А что же ты тогда делаешь? – усмехнулся Мишель. – Весь вечер сидишь, как каменный идол, и смотришь в небо… Ясное дело, опять разобиделся!

– Да нет… – Матье разогнулся, вытянул ноги и с хрустом потянулся.

– Хочешь послушать, что у меня сейчас сочинилось? – с внезапным воодушевлением сказал Матье, и, не дожидаясь ответа, прочитал стих:

 
Дорогой ввысь уходят дни,
Дорогой вниз уходит память,
Дорогой вдаль уходим мы,
Когда ночами засыпаем.
То кружит снег, то хлещет дождь,
А мы уходим без оглядки;
Слегка постукивает трость,
И шелестят от ветра складки…
Ни слова вслух, ни взгляда вверх,
Ни шага в сторону с дороги,
Не бьется плач, не плещет смех,
Не смеют оступиться ноги.
Рука – плечо, плечо – рука:
Живая цепь безмолвных судеб.
Дорогой вдаль идем, пока
Сухой щелчок нас не разбудит.
И день летит дорогой ввысь,
И память в пропасть выпадает;
Цепь распадается на сны,
И тень единства исчезает.
Но лишь смыкаем веки мы,
Как снова в путь ночной уходим,
Слепы, бесчувственны, немы
Ведущей вечно вдаль дорогой.
 

Мишелю никогда не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь так произносил стихи – просто, почти без мелодии и интонаций, как будто проговаривал будничные мысли, срифмованные для разнообразия.

– Я ничего подобного раньше не слышал, – наконец, нашелся что сказать Мишель. – Я сам пытаюсь сочинять песни, но так у меня вряд ли получится!

– Да ну, – раздраженно махнул рукой Матье. – Наспех скроенный вздор…

– А мне кажется, из этого стиха получилась бы хорошая песня, – упрямо гнул свое Мишель. – И нечего ложной скромностью напрашиваться на похвалу!

Матье по обыкновению, хотел было парировать чем-то язвительно-шутливым, но спящая девушка вдруг громко застонала, захныкала и раскидала полы плаща, как будто пытаясь сбросить с себя что-то противное. Оба одновременно встали и подошли к ней. Девица смотрела на них лихорадочно блестящими глазами, но не узнавала и не понимала, кто с ней, где она находится, и опять спутала своих спасителей с палачами – рывком повернулась на бок, поджав колени к подбородку и сцепив руки в замок на груди, но дотронувшись до волдырей на обожженной ладони, вскрикнула и расплакалась:

– Я не буду ничего говорить, только не трогайте больше меня! Я обещаю молчать!.. молчать…

Присев перед ней, Матье тихонько дотронулся до ее плеча, сильно вздрогнувшего от прикосновения, и мягким тоном произнес:

– Послушай, здесь только те, кто спас тебя. Остальные далеко-далеко и никогда не вернутся. Не надо бояться, повернись, посмотри на меня…

Девушка медленно повернула голову, внимательно посмотрела на Форета, потом на Мишеля и вдруг вспомнила его.

– Вы тот рыцарь, на черном коне?

– Да, – ответил Мишель. – Я увез тебя оттуда, где тебе было больно. Никто больше не посмеет обидеть тебя – даю слово.

Девица некоторое время напряженно вглядывалась в склонившиеся к ней лица, стараясь справиться с подступавшими к горлу рыданиями, потом устало уткнула лицо в мех плаща и еле слышно проговорила:

– Я умру… Не хочу, не могу жить после… всего…

– Не говори глупостей! – строго сказал Мишель и знаком попросил Матье подать ему кружку с остывшим отваром. – На вот, лучше выпей.

После горячего целебного отвара девушке стало заметно лучше, она осмотрелась, заметила свою наготу и так жалко посмотрела на двух мужчин, оказавших ей такую заботу, что Матье, не сдержав улыбки, успокоил ее:

– Девочка моя, не бойся! Я – лекарь, а он – благороднейший из рыцарей, так что тебе совершенно незачем смущаться, – поправив на ней плащ, Форет бросил взгляд на Мишеля и добавил: – И как лекарь, я требую, чтобы ты избавилась от своей душевной боли как можно скорее. Расскажи нам все, что с тобой случилось, и тебе станет намного легче…

– Ты с ума сошел! – злобным шепотом проговорил Мишель, сильно ткнув его кулаком в спину. – Она только успокоилась, забылась, а ты… Лекарь, тоже мне!

Форет быстро обернулся к нему и ответно ударил в плечо:

– Не учи меня! В данном случае я лучше знаю, что ей полезно! А если гнушаешься услышать кое-что некуртуазное – иди спать, и не мешай мне.

Наглость школяра в очередной раз порядком разозлила Мишеля, но он вовремя сдержался, не желая устраивать ругань и драку перед больной девушкой, и утешился клятвенным обещанием сквозь зубы когда-нибудь да отвесить этому умнику хороший подзатыльник, от которого он раз и навсегда прикусит свой не в меру длинный язык, и уже спокойно пропустил мимо ушей замечание про излишне много мнящих о себе баронских сынках. К тому же он вспомнил, как отец Фелот, приметив затаенную обиду или злость, всегда заставлял его выкладывать всю душу, и, как не трудно было поначалу вытягивать из себя то, что хотелось забыть, в последствии становилось намного легче, высказанное горе уже не казалось таким болезненным и быстро изглаживалось из памяти.

– Рассказать?.. – прошептала девушка, удивленно глядя на Матье. – Я не могу… Я хочу забыть все это, а лучше – умереть…

– Вот когда расскажешь – тогда и забудешь, – сказал Форет. – Твое горе перестанет быть только твоим, оно станет и моим, и его, и мы поможем тебе справляться с бедой. Ты пойми прежде всего, что правдивый рассказ поможет нам найти и наказать со всей строгостью твоих обидчиков, – сказав это, Матье с превосходством во взгляде посмотрел на Мишеля, и тот промолчал, осознав правоту его слов. Но все равно, этот тяжелый допрос можно было отложить до утра…

Девушка повернулась на бок, лицом к костру, некоторое время теребила край плаща, все еще колеблясь и не в силах найти самые трудные первые слова, и, наконец, начала рассказывать. Речь ее то и дело прерывалась рыданиями, Мишель и Матье поочередно поили ее отваром и успокаивали, предлагали отложить признание на завтра, но девушка уже почувствовала облегчение и не могла остановиться. Матье слушал ее, опустив голову и прижав ко лбу ладони, а Мишель смотрел ей прямо в глаза, помогая взглядом, когда наиболее болезненные подробности несчастья с трудом сходили с ее уст. Во время очередного приступа слез у девушки, Матье вытянул из своей рукописи чистый лист пергамента, приготовил перо и чернильницу и стал записывать все, что она говорила.