Читать книгу "Странствующий оруженосец"

* * *

Въехав в Лимож, Мишель с трудом выбрался из двустороннего потока повозок и телег, свернул с главной улицы города и, поблуждав немного в узких улочках, окружавших главную площадь, нашел приличную на первый взгляд гостиницу под названием «Отдых паломника», занимавшую целый трехэтажный дом. На первом этаже располагался трактир – светлый и чистый зал сразу понравился Мишелю, и он подумал о том, что неплохо бы остановиться здесь на ночь, хорошо поесть, вымыться, выспаться, словом, ни в чем себе не отказывать, а заодно собраться с мыслями и решить все-таки, куда направиться дальше. Улыбчивый и обходительный хозяин с порога словно бы прочитал его намерения и с радостью принял благородного гостя, выделил ему одну из лучших комнат с камином, которые намеренно придерживал для подобных постояльцев, и терпеливо выслушал многочисленные требования, на которые Мишель не скупился, пользуясь приветливостью трактирщика и нетронутым жалованьем, выданным ему виконтом незадолго до захвата замка. К тому же, поскольку эта гостиница находилась в стороне от шумного центра, невысокая цена за постой приятно порадовала Мишеля.

Вдоволь понежившись в бочке с горячей водой, Мишель переоделся во все чистое, отдал распоряжение слуге, приставленному к нему трактирщиком, почистить и подлатать где нужно грязную одежду, а белье отдать прачке, и вышел в зал, намереваясь основательно посидеть там за хорошим ужином. Он с наслаждением вдохнул пряно-чесночные ароматы, тянущиеся из кухни, и подумал о том, как же он истосковался по теплой, сытой и размеренной домашней жизни… Свободных столов не оказалось, и Мишель выбрал себе место за небольшим столом у окна, где сидел в одиночестве какой-то школяр и читал толстую книгу, занимавшую полстола. Одной рукой он держался за глиняную кружку, а другой водил пальцем по строчкам. Вышедший навстречу хозяин трактира вознамерился было прогнать школяра со своей книгой и освободить ему стол, но Мишель убедил его, что в этом нет необходимости. Когда Мишель сел за стол, школяр поднял на него глаза, быстро окинул взглядом, неопределенно кивнул головой и снова уткнулся в свой фолиант. Мишель был в достаточно хорошем расположении духа, чтобы не пожурить школяра за неучтивость, к тому же его отвлек хозяин, спрашивая, что желает он на ужин. Мишель приказал приготовить что-нибудь достойное на его собственное усмотрение, а пока принести хорошего вина и свежего хлеба. Трактирщик не обманул его надежд, Мишель, наслаждаясь превосходным вкусом вина и хрустящей корочкой горбушки, отломленной от горячего, только что из печки каравая, откинулся назад, прислонившись спиной к стене, и прикрыл глаза. Он начал уже дремать, как шумный вздох и звук резко захлопнутой книги вывели его из забытья. Мишель открыл глаза и с неудовольствием посмотрел на студента, который сидел теперь, положив оба локтя на обшитый кожей деревянный оклад фолианта, и смотрел в потолок, мечтательно покачивая головой. Бросив взгляд на заголовок книги, Мишель прочел: «Petrus Abaelardus. Historia Calamitatum.«1 Он слышал об этом то ли монахе, то ли ученом от отца Фелота, который отзывался о нем не слишком уважительно, называл еретиком и сумасшедшим, однако, довольно часто цитировал c удовольствием…

Школяр поймал взгляд Мишеля и сказал:

– Доблестный сир интересуется этим замечательным творением великого философа?

Мишель равнодушно пожал плечами и отвернулся, не желая завязывать беседу, однако, тот вновь заговорил:

– Ах да, сир не умеет читать! Понимаю, понимаю: турниры, поединки, сражения, служение прекрасной даме и верность сюзерену, крестовые походы и борьба с неверными… Прозябание за пыльными фолиантами, безусловно, не для вас, сир!

Мишель смерил его взглядом и ледяным тоном произнес:

– Послушай, умник, какое тебе до меня дело? Читай свою книжку и не нарывайся на неприятности!

– Благородный сир, я вовсе не хотел вас оскорбить! – замахал руками школяр. – Просто мне померещилась заинтересованность в вашем взгляде на заголовок книги, но… язык мой – враг мой! Простите меня, сир, я беру свои неучтивые слова обратно.

Мишель кивнул в знак согласия и прощения, отпил вина и отвернулся, опершись щекой на руку. Он услышал, как школяр легонько стукнул своей кружкой о его бокал и осторожно спросил:

– Не желаете ли выпить за наше еще не состоявшееся, но вполне вероятное знакомство?

«Вот навязался на мою голову… Не зря трактирщик хотел высадить его из-за стола. Понимаю, почему отец всегда с таким презрением отзывался о большинстве ученых, считая их болтунами и бездельниками. Если они все такие зануды уже в молодости, то к зрелым годам должно быть совсем сходят с ума…»

Мишель нехотя повернулся к студенту и взял в руку свой бокал.

– Надеюсь, обмен именами нас ни к чему не обяжет, – проговорил он и назвался. Школяр с усмешкой покачал головой и, сделав длинный глоток, сказал:

– Вижу, что доблестный сир Мишель де Фармер вовсе не желает, чтобы некий Матье Форет родом из Йоркшира нарушал его печальное уединение своей нескончаемой болтовней. Что ж, позвольте еще раз попросить у вас прощения, обещаю, что больше не буду мешать вам размышлять о военных походах и прекрасных дамах…

Школяр вновь раскрыл свою книгу и честно молчал до тех пор, пока хозяин трактира не принес Мишелю первое блюдо – густой, будто каша, суп из каплуна. Вдохнув ароматный запах, Матье Форет причмокнул губами и сказал:

– Да, это яство вполне достойно графского стола!.. Ой, я же обещал молчать! Все, все…

Он склонил голову и принялся сосредоточенно водить пальцем по строчкам. Мишель, прихлебывая вкусный, наваристый супец, слегка ухмыльнулся. Вино, выпитое на пустой желудок, быстро разлилось по жилам, и настроение намного улучшилось. «В конце концов, этот школяр ничего плохого мне не сказал и не сделал, хотя язык у него, судя по всему, подвешен неплохо и достаточно остер. Да и я не дикий зверь, в самом деле, чтобы всю жизнь прятаться в лесу и бегать от людей… Ишь, как на суп поглядывает! Еще бы, откуда у школяра деньги на хороший обед»…

– Может быть, ты есть хочешь? – обратился к школяру Мишель, но тот, мельком взглянув на остатки супа, покачал головой:

– Нет, нет, спасибо, я уже поел.

– Да не собираюсь я угощать тебя объедками! – усмехнулся Мишель и махнул рукой. – Эй, трактирщик!

– Не стоит, право, не стоит! – заерзал Матье Форет и, наклонившись к Мишелю, прошептал: – Мне и за эль-то заплатить нечем!..

– Откуда ж ты такой взялся – без денег, но с такой дорогой книгой? Ладно, сиди спокойно, я за тебя заплачу, сегодня я добрый.

Школяр был сильно смущен и, вопреки желанию Мишеля, впал в молчание как раз, когда этого от него уже не требовалось. Мишель заказал для него такой же суп, трактирщик поставил плошку перед благородным юношей, полагая, что он заказал себе вторую порцию, и когда Мишель решительно пододвинул ее школяру, со стороны кухни донесся чей-то хохот и восклицание: «Вот прохвост!». Трактирщик недовольно поджал губы и покачал головой, но ничего не сказал. Матье Форет с такой жадностью заработал ложкой, как будто не ел несколько дней. Еще не успели принести вторые блюда, а его посудина уже опустела.

– Не знаю, как и отблагодарить вас, сир, – с удовлетворенным вздохом проговорил школяр, вытер ладонью губы и отодвинул миску. – А хотите, я научу вас грамоте? – не давая Мишелю вставить и слово, воодушевленный Матье Форет захлопнул книгу, быстро развернул к нему и, указав пальцем на заглавную букву, внятно выговорил, как будто разговаривал с ребенком: – Вот это буква «А», первая буква латинского алфавита, с нее начинается имя автора этого произведения – Абеляр, а так же много других слов…

Мишель резким движением подтянул к себе книгу, раскрыл на первой попавшейся странице и стал читать вслух:

«…Едва только я оправился от раны, ко мне нахлынули клирики и стали докучать и мне и моему аббату непрестанными просьбами о том, чтобы я вновь начал преподавание – теперь уже ради любви к богу, тогда как до тех пор я делал это из желания приобрести деньги и славу. Они напоминали мне, что бог потребует от меня возвращения с лихвой врученного им мне таланта. И если до тех пор я стремился преподавать преимущественно людям богатым, то отныне я обязан просвещать бедняков. Теперь-то в постигшем меня несчастье я должен познать руку божью и тем больше заняться изучением наук – дабы стать истинным философом для бога, а не для людей, – чем свободней я стал ныне от плотских искушений и поскольку меня не рассеивает шум мирской жизни…»1313
  Пьер Абеляр «История моих бедствий», часть вторая


[Закрыть]

Закончив, Мишель захлопнул книгу, развернул ее обратно к школяру и преспокойно принялся за жаркое. Пока он читал, школяр изумленно смотрел на него, держа в руках косточку с мясом, соус с которой капал прямо на доски стола, и его поначалу искреннее удивление сменилось шутливой восторженностью.

– Потрясающе! – воскликнул он, широко улыбаясь. – Господь свидетель, первый раз в жизни вижу настолько образованного благородного сеньора! Нет, господин де Фармер, вы не отвертитесь, – я обязательно напишу о вас в своем жизнеописании.

– Тебе просто не везло, – возразил Мишель. – Большинство моих друзей, как и я сам – сыновья не слишком богатых и знатных баронов, и помимо воинского искусства, все прекрасно владеют чтением и письмом, разбираются в истории, в богословии и прочих науках.

– Ну, это понятно, – ответил Матье Форет. – Во-первых, каждый выбирает себе в друзья сходных по духу и интересам людей, а во-вторых, тому, кто не может купить необходимое, приходится добывать своим умом. Уж кто-кто, а я эту истину выучил назубок!

На столе множились кувшины с вином, появились пироги с мясной и рыбной начинкой, на помощь трактирщику пришла его дородная румяная жена, и вскоре все посетители с завистью смотрели на заставленный угощениями стол у окна, причем, больше косых взглядов доставалось болтливому студенту, сумевшему так удачно подлизаться к благородному юноше. Однако оба не обращали внимания на окружающих, поглощенные беседой друг с другом. От недовольства Мишеля не осталось и следа, он легко рассказывал Матье Форету о своей жизни, благо школяр обладал редким умением с искренним интересом слушать собеседника и не перебивать его, стремясь обратить разговор на самого себя. Матье напоминал Мишелю сира Акильяна де Ладура, по которому он сильно скучал, и внешностью, и манерой держаться. На вид ему было чуть больше двадцати лет, и, хотя он назвал себя выходцем из Йоркшира, выглядел совсем иначе: ни карие глаза, ни острое горбоносое лицо с тонкими чертами, и темные с медным отливом, давно не стриженые волосы не делали его похожим на рыжих и широколицых саксов. Говорил он на хорошем северном наречии, держался независимо и с достоинством, и будь на нем не мешковатая студенческая, а богатая одежда, его вполне можно было принять за дворянина. Мишель и не заметил, как Матье стал называть его просто по имени, как приятеля. Едва разговорившись, он сразу выложил новому знакомому все последние события, начав с ухода из родного дома и закончив отказом от посвящения в рыцари, хотя никогда не позволял себе много откровенничать даже с друзьями, не говоря уж о вовсе малознакомых людях. Получилось, что беседа с хорошим слушателем оказалась для Мишеля полезнее одиноких блужданий в лесу. Студент внимательно слушал его, то печалясь, то смеясь и делая остроумные замечания, историю отказа от посвящения в рыцари даже заставил рассказать дважды, смакуя подробности и восхищаясь, а под конец замолчал, задумался о чем-то своем и, казалось, даже не заметил, когда Мишель закончил свой рассказ последней фразой:

– Так я и очутился здесь, в Лиможе, сижу теперь в трактире при гостинице «Отдых паломника» и беседую со школяром по имени Матье Форет… который, по-моему, совсем меня не слушает!

– Нет, что ты, Мишель! – поднял голову Матье. – Я все слышал… Просто нашел некое сходство, и воспоминания навеяли на меня грусть.

– Теперь твоя очередь рассказывать! – потребовал Мишель, наполняя вином кубки.

– Это не так интересно, как кажется, – вздохнул Матье, отпивая из бокала.

– Хм, от одного не слишком удачного творения божьего я подобное уже слышал, – язвительно усмехнувшись, сказал Мишель и, запрокинув голову, залпом осушил свой кубок. – Только он плохо окончил свой путь земной…

– Это ты про кого? – удивился Матье, а Мишель, подражая ему, махнул рукой и небрежно бросил:

– Ах, это не так интересно, как кажется!

Форет рассмеялся и хлопнул Мишеля по руке:

– Ладно, твоя взяла! Только я поступлю хитрее: чтобы лишний раз не чесать языком, и, коли наш доблестный сир обучен грамоте, пусть он почитает вот это…

Он наклонился, пошарил под столом и вытащил холщовую сумку. Оттуда он извлек истрепанные свитки, перевязанные затертой, со множеством узелков лентой, и протянул их Мишелю:

– Держи. Отрываю от сердца и тебе первому добровольно вручаю для прочтения, проникновения и восхищения.

Мишель бережно принял от него рукопись и бегло осмотрел. Написана она была на простом языке, латинскими были только некоторые цитаты, предварявшие отдельные части, заглавные буквы были разрисованы: где красками, а где – непосредственно чернилами.

– Что это? – спросил Мишель, продолжая держать рукопись на весу.

– Мое жизнеописание, – сказал Матье, скромно наклонив голову и сцепив руки в замок. – В которое я обещал внести и тебя. Было начато шесть лет назад, в одном замке, где мне довелось провести некоторое время, познакомиться с интересными людьми и приобщиться ко многим удивительным наукам. С тех пор таскаю это повсюду за собой и пишу понемногу о событиях, происходящих в моей жизни, о встреченных людях и животных, описываю места, через которые прохожу. Как видишь, качество бумаги и чернил вполне соответствует качеству моей жизни: листки получше и подороже означают благополучие, а те, что подешевле, да еще со старым текстом, торчащим между моих строк, расплывшихся от дурных чернил, свидетельствуют о бедах и лишениях…

– У меня в Фармере тоже есть дневник, – растерянно сказал Мишель и добавил: – Если ты не хочешь, то я не буду читать…

– Нет уж, раз взялся – не отказывайся, – решительно возразил Матье. – И потом, я же сказал – в первый раз отдаю добровольно.

– У тебя пытались выкрасть эту рукопись? – удивился Мишель. – Или ты хотел продать ее в трудные дни?

– Рукопись я не продавал ни разу, вот меня самого продавали, и не однажды… Впрочем, там все написано. Если будет желание – прочитаешь.

Мишель аккуратно положил рукопись на колени. За окном давно уже стемнело, в зале остались только постояльцы гостиницы; хозяйка убирала посуду и протирала столы. Мишель подозвал трактирщика и расплатился за свой ужин и угощение Матье, подавив вздох – еда здесь конечно недорогая, но платить за двоих он все же не рассчитывал… Еще несколько таких вот пиршеств с прожорливыми студентами, и придется опять наниматься к кому-нибудь на службу…

– Ты снял комнату? – спросил он у студента. Тот отрицательно покачал головой:

– Трактирщик любезно разрешил мне переночевать в сарае, на сеновале. Впрочем, ночи нынче холодные, и если доблестный сир соблаговолит взять меня к себе, да еще выделит какой-нибудь скромненький коврик или тряпочку, я с удовольствием устроюсь под дверью…

– Понятно, – кивнул Мишель, – коврик, тряпочку и даже теплый плащ с камином я тебе обеспечу, пошли.

– Ох, сир, благодарность моя не знает границ!.. – запел было Матье, но Мишель шутливо оборвал его:

– Знаю. Грамоте меня учить не надо.

* * *

Закутавшись с головой в меховой плащ, Матье Форет крепко спал на полу возле каминной решетки, Мишель сидел рядом с ним и при свете пламени читал его творение, время от времени отрываясь и подбрасывая поленья в огонь. С самого начала читать было нелегко, и чем дальше он углублялся в рукопись, тем непонятнее и запутаннее она становилась. Повествование велось местами от первого лица наподобие хроники, иногда о ком-то, порой просто содержало несвязанные ни с чем мысли, перемежалось рисунками и набросками, помимо каждой разрисованной буквицы, но объединяла все нескончаемая тоска. Трудно было поверить, что все описываемые события произошли с одним человеком – так много злоключений пришлось перенести автору, что просто не укладывалось в голове, как он смог выжить и выглядеть здоровым и жизнерадостным. Да и поступки его порой были слишком уж нелогичны. Если верить написанному, попав в замок одного знатного и могущественного графа, имя которого не указывалось, прожив там два года в сытости и довольствии, обучаясь разным наукам, Матье Форет зачем-то убежал от этого графа и в результате нелепой случайности попал на рудники, – его схватили по ошибке вместо какого-то разбойника и под пытками заставили признать вину; спустя еще два года ему удалось сбежать с каменоломни, невероятным образом выжить в диком лесу, избегая множества опасностей, и потом опять попасть в руки прежнего графа, который спас его от казни и выкупил у хозяина каменоломни. Далее следует совершенно неожиданный оборот: граф оказывается отцом Матье. В годы молодости он, путешествуя по Кастилии, влюбился в бедную девушку, странствующую с бродячими жонглерами, от этой короткой и бурной связи родился сын, граф испугался обузы, внезапно свалившейся на него, и бросил свою возлюбленную. Она погибла, а граф, так и не обзаведясь семьей, спустя много лет, решил все-таки отыскать своего сына, взять его к себе и сделать из него своего единственного наследника. В этом месте Мишелю невольно припомнился несчастный Арсуль де Маркуоль – даже если бы его путь земной не завершился столь внезапно и нелепо, вряд ли Анри Плантагенету пришло бы в голову разыскивать его в качестве наследника, даже если бы он и в самом деле оказался тем таинственным вельможей, так метко посетившем однажды его мать… И надо отдать должное Матье – гонимого бастарда он все же из себя не строил. Опять же маловероятное чудо свело их вместе, но сынок оказался чересчур свободолюбивым и строптивым, и, отказавшись от внезапно обретенного счастья, опять пустился в странствования. На этом рукопись кончалась. Мишелю показалась слишком уж неправдоподобной история о встрече отца со своим незаконным сыном, но даже если это правда, он не мог понять, почему Матье так упорно отвергал то, может сделать счастливым его на всю жизнь. Окончив чтение, он подумал и решил, что не будет высказывать школяру свои сомнения и оставит их при себе, в конце концов, он сам тоже сочинял разные истории, и ему всегда хотелось, чтобы слушатели верили в их правдивость и реальное существование вымышленных героев. Кое-что, возможно, действительно произошло с самим Матье, остальное же он взял из жизни множества людей, встреченных им во время странствий. А из рукописи, если над ней как следует поработать, может получиться очень интересное жизнеописание.

Когда Мишель проснулся от гулких ударов колокола, созывавшего горожан на утреннюю мессу в собор, он сразу же выглянул из-за полога и посмотрел в сторону камина, но там никого не было. Аккуратно сложенный плащ висел на спинке стула, а на столе лежало несколько невесть откуда взявшихся румяных яблок, три луковицы, пучок зелени и две лепешки. Хозяин трактира вряд ли мог приготовить Мишелю подобный завтрак, выходит, что это оставил Матье в благодарность за ужин и приют.

– Хороша благодарность за мой счет! Нужны мне эти яблоки… – проворчал Мишель, выбрался из кровати и первым делом схватился за кошелек, оставшийся на поясе. Но монет в нем не убавилось. Не успел Мишель задуматься о том, каким еще способом школяр мог раздобыть свои гостинцы, как дверь отворилась и, легок на помине, вошел он сам.

– Доброе утро, сир! – с шутливой учтивостью поклонился он Мишелю. – Довольны ли вы скромным угощением, предложенным бедным школяром?

– Спасибо, конечно, – сказал Мишель, – но как ты это раздобыл? Насколько я помню, вчера ты жаловался мне, что даже за эль нечем заплатить. Откуда же у тебя взялись деньги?

– А они мне не нужны, – пожал плечами Матье. – Яблоки, лук и лепешки я взял на рынке совершенно бесплатно.

– Ты воруешь? – возмущенно воскликнул Мишель, уперев кулаки в бока, а Матье скрестил на груди руки и укоризненно покачал головой:

– Я не ворую, а беру то, что плохо лежит. А если плохо лежит – значит, не очень нужно. А если не нужно – значит, хозяин особо не расстроится, если я присвою нечто, не нужное ему. Не исключено, что яблоки бы эти сгнили, лук протух, зелень завяла, а лепешки зачерствели, не возьми я их вовремя. А торговцы ровным счетом ничего не заметили. Разве это воровство?

– А что же еще? Ты не выращивал этих яблок и лука, не растил пшеницу, не молол муки и не пек лепешек, ты даже не отдал за них денег, а просто украл. Это и есть воровство, более того – грабеж среди белого дня!

– Это не воровство, а справедливое распределение благ, – менторским тоном произнес Матье. – У торговца их слишком много, у меня – слишком мало, я могу забрать его избыток благ себе, и всем будет хорошо: излишки не пропадут, страждущие обрящут. Понятно?

– Нет, – буркнул Мишель и принялся одеваться. – Мне кажется, что на каменоломню ты попал не совсем уж незаслуженно, как пишешь в рукописи. Просто так ничего не случается…

– Не хочешь – не надо, – резко помрачнев, сухо проговорил Матье, сгреб яблоки, лук и лепешки в свою сумку и быстро вышел из комнаты, с лязгом захлопнув дверь.

«Подумаешь, обидчивый какой…» – усмехнулся про себя Мишель, оправил одежду, умылся и спустился в зал. Хозяин тут же усадил его за стол, принес заранее приготовленный завтрак и, хотя Мишель собирался первым делом пойти в церковь, отказаться от угощения он не смог. Матье Форета нигде не было видно, он не появился и спустя некоторое время, когда Мишель, позавтракав, велел хозяину приготовить съестных припасов и вина в дорогу, а сам отправился в собор. Он успел как раз к причастию, но подходить к алтарю не стал, не совершив покаянного чина, – просто смиренно принял божье благословение. Он мог бы уговорить священника выслушать исповедь, но не стал этого делать, ведь особенно страшных грехов он за собой не припомнил. С гораздо большим удовольствием он продолжил бы болтать с незаслуженно оскорбленным Матье Форетом, и потому поспешил обратно в трактир, надеясь застать его там или спросить у трактирщика, куда он делся. Все-таки школяр объяснил свое воровство более складно и логично, чем Мишель, когда оправдывался перед отцом Фелотом за украденных во время своих забав кур и гусей…

Помогая Мишелю прикреплять к седлу большой мешок с разнообразной снедью, кожаные фляги с вином и небольшой сундучок с необходимой в походе утварью, трактирщик смог только указать ему сторону, куда школяр направился так быстро, будто ему прижгли пятки, а заодно осведомился, проверил ли сеньор хорошенько, не исчезло ли чего из вещей и на месте ли деньги и драгоценности. Можно было и не спрашивать – к городским воротам Мишель и сам догадался бы поехать. Расплатившись за постой и корм для лошади, Мишель выехал со двора гостиницы и вскоре с радостью вдыхал свежий утренний воздух за городскими стенами. Остановившись перед развилкой с указателями, Мишель задумался. Занятый пиршеством и разговорами со школяром, а потом чтением его рукописи, он так и нашел времени, чтобы как следует обдумать, куда податься, знал только, что двигаться лучше к югу, где зимой теплее, да и жизнь насыщеннее, чем в родных северных местах. А раз делать ему нечего, то вполне можно посвятить некоторое время поискам Матье Форета, чтобы по крайне мере извиниться. Почему бы и школяру, рассуждая так же, не направиться к югу?

Выбрав дорогу, Мишель не ошибся. Спустя совсем немного времени он нагнал Матье Форета, неторопливо бредущего по обочине. Мишель придержал лошадь рядом с ним и воскликнул:

– Хорошо я угадал, куда ты направишься!

Школяр сосредоточенно грыз яблоко, и это занятие, казалось, было для него настолько важным, что он даже не посмотрел на Мишеля.

– Послушай, я не должен был обижать тебя… – начал было тот, но Матье тут же повернулся к нему и сказал:

– А я не должен был обижаться. В конце концов, я сам полез к тебе со своими откровениями, и даже не знаю почему, вообще-то я людям совсем не доверяю. Но когда выпью лишнее, начинаю много болтать и совершать поступки, о которых потом приходится иногда и пожалеть. В чем-то ты даже прав насчет каменоломни: наивность достаточно серьезный и опасный порок… – выбросив огрызок в придорожные кусты, он достал из котомки яблоко и протянул Мишелю: – Возьми, не побрезгуй уж, оно хоть и краденое, но очень вкусное и сочное.

– Еще бы, – ухмыльнулся Мишель, соскочил с лошади и принял угощение, – запретный плод сладок! А куда ты направляешься?

– В общем, на юг, – уклончиво ответил Форет.

– Вчера я говорил в основном о себе, а после прочтения твоей рукописи мне хочется узнать побольше и о тебе, – осторожно начал Мишель.

– О прошлом мне говорить не хочется, – поморщился Матье, – скажу только что иду я из Парижа, где учился в одной школе. Вернее, пытался учиться, – не прошло и пары месяцев, как меня оттуда выгнали. Поживиться мне удалось разве что книгой Пьера Абеляра…

– Догадываюсь, за что ты вылетел из школы, – сказал Мишель, посмеиваясь.

– Позволь разочаровать тебя – не за воровство, – развел руками Форет. – Я просто слишком часто позволял себе спорить с учителями, а они возомнили, будто я пришел к ним молча глотать знания наравне с четырнадцатилетними юнцами. Поначалу они восхищались моими познаниями, все спрашивали, кто был моим учителем, а потом я стал их раздражать постоянными замечаниями и попытками завести дискуссию по ничтожному поводу, и после того, как один учитель решил в качестве наиболее убедительного довода в споре со мной использовать палку, я сбежал. Хорошо хоть в ереси не стали обвинять… Единственная польза от моего пребывания в окрестностях Парижа – это посещение могилы любимого мною Пьера Абеляра, где он лежит вместе со своей Элоизой в обители Параклет, которую сам некогда основал. Тебе известна история об этой трагической и прекрасной любви?

– Имя знакомо, однако, подробностей я не знаю, – немного смущенно сказал Мишель, невольно ожидая от Матье едких шуточек насчет занятых турнирами и войнами невежественных рыцарей, однако, школяр очень обрадовался представившейся возможности рассказать известную историю неискушенному слушателю, и тут же начал повествование:

– Не стану надоедать тебе теологическими концепциями Абеляра и буду говорить о нем не как о философе-аскете, а как о живом человеке, которому присущи все страсти. До свалившихся на него несчастий, этот человек, хоть и называл себя философом, вел образ жизни далеко не благочестивый и воздержанный. Оно и понятно – слава пришла к нему в достаточно молодом возрасте, все у него получалось легко, все блага доставались без труда, он возгордился и, считая, что усердными трудами возмещает свою гордость и сластолюбие, позволял себе слишком многое. Абеляр влюбился в Элоизу Фульбер, племянницу некоего каноника. Девушка эта воспитывалась при монастыре, была умна, начитана и обладала большими успехами в усвоении наук, поэтому Абеляр решил, что она как нельзя лучше подходит ему для любовной связи. Он уговорил дядю Элоизы принять его к себе в дом в качестве учителя для девушки, и легко представить, во что превратились в скором времени их занятия. Элоиза была моложе его на двадцать лет, но это нисколько не мешало их удивительной любви… Я потом дам почитать тебе отрывок из «Истории моих бедствий», чтобы не пересказывать своим косным языком прекрасные слова Абеляра о любви. А дядя Фульбер ничего не подозревал: слишком любил он свою племянницу и был уверен в воздержанности философа. Страсть отнимала все умственные и душевные силы у Абеляра, преподавание в Парижской школе при соборе, той самой, где я попробовал поучиться, уже не увлекало его, как прежде, лекции он читал без всякого вдохновения, просто повторяя свои прежние мысли, ученики заметили в нем эту неприятную перемену и быстро догадались о причинах. Узнал об этом и дядя Элоизы, и вынудил влюбленных к разлуке. Им оставалось только писать друг другу письма, и можно только догадываться, сколько горя и любви было в этих посланиях! Когда выяснилось, что Элоиза беременна, Абеляр выкрал ее из дома дядюшки, отвез к сестре, где она и родила мальчика, которого назвала Астролябием. Абеляр, чувствуя свою вину перед Фульбером, пришел к нему с просьбой о прощении, и тот сделал вид, что простил его и даже дал согласие на тайный брак со своей племянницей. Однако, в скором времени жестоко отомстил человеку, обесчестившему его единственную и любимую племянницу, которую почитал за дочь. Подкупленные им родственники вместе со слугой Абеляра лишили несчастного философа той части тела, которой он совершил свое преступление…

– Как это? – спросил Мишель, а Матье со вздохом посмотрел на него и уточнил:

– Они сделали его евнухом…

– Святая Богородица! – невольно вырвалось у Мишеля. – Слышал, что сарацины отрубают ворам правую руку, но чтобы христиане смогли совершить такую гнусность…

– О, дорогой мой, христиане могут вершить и не такие гнусности! – Матье прищурился и скривил губы в едкой ухмылке. – Впрочем, вернемся к Абеляру и Элоизе. Это не единственное бедствие, выпавшее на долю философа, можно сказать, что с него все и началось. Его учение было объявлено ересью, написанная им книга сожжена, сам он был изгнан, постригся в монахи и жил отшельником вместе с учениками возле построенной им самим молельни, названной Параклет. Элоиза тоже надела монашеское покрывало. Многое им пришлось пережить, довелось и пожить вместе в этой самой молельне, которую впоследствии перестроили в монастырь, и настоятельницей его была назначена Элоиза, а Абеляр был у них богословом. Злые языки и здесь не оставляли их, хотя ничего порочного между влюбленными произойти уже не могло и по духовным, и по телесным причинам. Снова они разлучились и жили только письмами друг к другу. Абеляр умер в 1142-м году от воплощения, и было ему 63 года. Удивительно, что Элоиза умерла том же самом возрасте, но спустя 20 лет и была похоронена вместе со своим тайным мужем и братом во Христе. Вот такая история…

– М-да, – протянул Мишель. – Выходит, что страсти одолевают не только простых людей, но и умнейших из философов, и никакая мудрость не может предостеречь их от обыкновенных глупостей…

– Между прочим, Пьер Абеляр происходил из аристократической семьи, отец его был рыцарем и готовил своего старшего сына к воинской карьере. Будучи человеком образованным, он обучил его всему, что знал, но случилось так, что Абеляр предпочел богатству и воинской славе философию.