Читать книгу "Странствующий оруженосец"

Глава пятнадцатая
Захват

Выйдя вместе с сиром Акильяном из шатра, Мишель предложил ему немного прогуляться перед сном. После душного, согретого дыханием людей и пламенем факелов шатра, ночной свежий воздух приятно холодил грудь. Над кострами перед навесами, где ночевали солдаты, вились поблескивающие мотыльки, оттуда доносился женский смех, обрывки развеселой песенки, не слишком приличный припев которой каждый раз подхватывал нестройный хриплый хор. Сир Акильян незаметно для самого себя принялся насвистывать навязчивый мотивчик.

– Тьфу, привязался! – спохватился он и, чтобы отвлечься, задал вопрос Мишелю: – Ну, как, ты доволен?

– Посмотрим… – уклончиво ответил Мишель. – Во всяком случае, осада сдвинется с места, начнутся какие-то события, дела. А то хоть помирай со скуки…

– Смотри-ка, Мишель, твои приятели-оруженосцы, пожалуй, этой ночью со скуки не помрут! – сир Акильян тронул его за рукав и указал на большой, высокий костер, вокруг которого собралась благородная молодежь. Все они с увлечением слушали человека, сидящего спиной к Мишелю и гасконцу на бочонке с вином – он, размашисто жестикулируя, что-то увлеченно рассказывал. Мишель без труда опознал в нем Арсуля де Маркуоль. Новая одежда, пожалованная ему виконтом, нелепо сидела на его долговязой нескладной фигуре, рукава камизы были коротки, а шоссы сидели чересчур свободно на тощих ногах и свисали складками над обмотками на икрах.

– Тихо, – прошептал Мишель и даже пригнулся, как будто желая спрятаться. – Это надо послушать, причем так, чтобы рассказчик нас не заметил. И не смейтесь, пожалуйста, иначе все испортите.

– Постараюсь, – так же шепотом ответил сир Акильян. – Напрасно ты мне сказал не смеяться – уже смешно…

Приятели незаметно подошли к костру, остановились за спиной Арсуля и знаками попросили оруженосцев, которые собрались было встать и приветствовать новых гостей, не выдавать их присутствия. У ног Арсуля лежала на боку пустая бутыль из-под вина, другую, полную, держал в руках пристроившийся рядышком Альмерик, готовый в любую минуту подать ее любимому хозяину. Мишель заметил на нем кое-что из лохмотьев, доставшихся слуге по наследству от Арсуля. Хороший ужин, новая одежда и вино явно пошли на пользу красноречию и раскованности Арсуля, он ораторствовал от души, упиваясь вниманием и интересом к собственной персоне.

– А вот еще одна история. Послушайте ее, благородные господа, и да будет она для вас поучительна и полезна. Некто, наслаждавшийся в объятиях превосходнейшей любви, испросил у своей любви дозволения обратиться к объятиям другой дамы. Возымев такое дозволение, он отлучился от прежней своей госпожи и долее обычного небрег ее утехами. По миновании же месяца воротился любовник к прежней госпоже и молвил, что ни с какою другою дамою он утех не вкушал и вкушать не намеревался, а единственно желал испытать постоянство своей солюбовницы. Госпожа, однако же, отлучила его от любви своей, объявив, что для такого отлучения довольно и того, что он просил и получил вышесказанное увольнение.

– И правильно! – воскликнул один из слушателей. – От добра добра не ищут. Какой же это рыцарь, если он не в состоянии выдержать обета верности?

– Подождите, это еще не все, – поднял руку Арсуль. – Но королева Алиенор высказалась вопреки сужденью этой дамы и на спрос об этом случае так ответила: «Ведомо, что сие лежит в самой природе любви, что солюбовники зачастую измышляют, будто ищут новых утех, но сами лишь хотят верней познать взаимность постоянства и верности. Посему противно естеству любви за это замыкать объятья пред любовником или в любви ему отказывать, ежели нет достоверного свидетельства неверности любовника».

– Нет, не могу я согласиться с таким решением, – решительно возразил все тот же молодой баронет, – хоть я и наслышан о распутстве, царившем при дворе королевы Алиенор, когда она властвовала франками. Любовь надо познавать, изучая друг друга, проводя вместе как можно больше времени, а не проверяя чувства на прочность изменами, пусть даже и мнимыми. Боль, причиненная женщине такими опытами, может спугнуть любовь.

– Но ведь дама эта сама позволила своему любовнику уйти на время к другой женщине! – попробовал было оправдаться Арсуль, но оруженосцы хором поддержали своего товарища и начали даже насмехаться над рассказчиком. Ему с трудом удалось угомонить их и убедить послушать еще одно решение суда о любви.

– Был некий рыцарь, ни единою мужескою доблестью не отмеченный и оттого всеми отвергаемый в любви; но вот стал он у некоторой госпожи домогаться любви с такой назойливостью, что она ущедрила его обещанием любви своей. И так эта госпожа подобающими наставлениями утвердила его в благонравии, одаряя его даже лобзаниями и объятиями, что через нее означенный любовник достигнул высочайших вершин добронравия и стяжал хвалу за всяческую доблесть. А утвердившись крепчайшим образцом добронравия и украсившись всеми достоинствами вежества, был он настоятельнейше приглашен к любви некоторой другою дамою, всецело предался в покорность ее воле, а щедроты прежней госпожи своей оставил в забвении.

По сему случаю решение было дано графинею Фландрскою. Сказала она так: «Бессомненно всеми будет одобрено, если прежняя любовница своего любовника истребует из объятий всякой иной женщины, ибо никто как она усердием трудов своих возвела его из негожества к высочайшей выси доблести и вежества. Ибо по справедливости и разуму имеет дама право на мужчину, которого умом своим и усердием в трудах из бездоблестного сделала она доблестным и отменным в добронравии.» Вот так. Надеюсь, сир Оливье, вы согласны со справедливостью этого решения?

Юноша, споривший с Арсулем, помолчал немного, раздумывая, и ответил:

– Решение действительно справедливое. Но что ж это за рыцарь, который учится доблести у дамы? Вдобавок, судя по всему, труд и усердие дамы по воспитанию этого сомнительного рыцаря пропали даром, если он использовал ее для своего возвышения, а потом, получив желаемое, предал ее. Этому ведь дама его не учила! И хоть вынесла графиня Фландрская решение, чтобы дама та вернула себе своего любовника, это возвращение только запятнало бы ее честь.

– Вот уж действительно, сколько волка не корми – он все в лес глядит! – подхватил сосед Оливье. – Как не воспитывала дама своего невежественного любовника, ничему не научила, он так и остался неблагодарным нечестивцем…

И снова на бедного Арсуля посыпались обвинения, как будто о нем была речь в его истории. Про стоявших за его спиной сира Акильяна и Мишеля все уже позабыли, и гасконец позволил себе немного посмеяться вполголоса, прикрыв рот ладонями. В отчаянии Арсуль воскликнул:

– А что сделали бы вы на месте этого рыцаря?

– Я никогда не буду на его месте, – отозвался Оливье. – Прежде всего потому что не нуждаюсь в дамских наставлениях относительно моей доблести, в которой никто из присутствующих сомневаться не будет, – переждав одобрительный гомон, он продолжил: – И никогда я не встречал подобных рыцарей, потому что в Блуа, в замке моего отца Рошфор, таким не было места. Наверное, они все собирались вокруг королевы Алиенор… Не исключаю, что все ваши истории – чистая выдумка, только вот не знаю зачем вам, сир Арсуль, сочинять их. Может быть, вы просто завидуете рыцарям? Так зависть доблести вам не прибавит…

– Вы ничего не поняли, сир Оливье де Рошфор, – обиженно насупившись, заявил Арсуль. – Я просто пересказывал вам различные решения суда любви, о которых мне повествовала моя мать. А обо мне речи вообще не было. И ничего я не выдумываю…

– А почему о вас нельзя повести речь? – не унимался Оливье. – Вот вы собираетесь жить здесь с нами, называете себя благородным дворянином, и более нам о вас ничего не известно. Трудно с малознакомым человеком вести беседу, не говоря уж о более серьезных делах! Почему бы вам, сир Арсуль, не рассказать нам о себе?

Арсуль, казалось, только этого и ждал. Он немедленно напустил на себя грусть и скромно махнул ручкой:

– Ей Богу, ничего особенного я о себе сказать не могу, кроме того, что вы знаете. Жил в замке с матерью, потом замок захватил и присвоил себе соседний барон, мать умерла, а я…

– Ну как же, сир Арсуль! Зачем же вы упускаете такую любопытнейшую подробность вашего происхождения! – Мишель давно уже рвался вступить в разговор, но сир Акильян всякий раз дергал его за рукав, боясь, что он спугнет Арсуля. И, наконец, Мишель не удержался. Выступив в круг света, оба приятеля приветствовали молодых дворян, кто-то встал, уступая сиру Акильяну место поближе у костра, а Мишель пристроился рядом с Арсулем. Тот, страшно смущенный появлением Мишеля, вновь ощутил тоскливое желание исчезнуть как по волшебству. На его счастье все сразу же обратились к барону де Ладуру, расспрашивая, о чем говорилось на совете у виконта, и он решил было, что про замечание Мишеля все позабудут. Но Мишель вовсе не намерен был что-либо забывать, и едва поутихли восторги по поводу скорого завершения нудной осады, он вновь задал свой вопрос:

– Так что же, сир Арсуль, поведайте нашим благородным друзьям то, о чем вы рассказывали нам с Гийомом де Бреаль в аржантанском трактире!

– Право, не стоит, – забормотал Арсуль и даже привстал со своего бочонка. – Я устал, мне нужно выспаться… И потом, это всего лишь предположения, догадки… Совершенно неинтересно…

– Нет, нет, расскажите! – потребовал Оливье. – Вы выдали нам столько тайн королевы Алиенор, так почему же стесняетесь рассказать нам о себе самом?

– Почему же не стоит и не интересно? Очень даже любопытно! – продолжал наседать Мишель. – Разве вы считаете данное общество менее достойным услышать ваше признание?

– Да! Вы считаете нас недостойными?

Арсуль пятился в тень, подальше от костра, выставив вперед себя руки, как будто защищался от ударов, и бубнил под нос нечто неразборчиво умоляющее. Мишель решительно встал, подошел к Арсулю и довольно грубо подтолкнул его обратно к костру.

– Может быть, вы лгали нам с Гийомом? – в его голосе уже не было слащавой, издевательской вежливости, и Арсуль всерьез испугался. – Ну, хорошо, если вы не желаете повторять свои собственные слова, за вас их скажу я. Представьте себе, благородные сеньоры, наш юный друг считает себя внебрачным сыном короля Англии Анри Плантагенета.

Оруженосцы, еще до этой фразы почувствовавшие что-то неладное в отношениях Арсуля и Мишеля, теперь замерли и молча ждали продолжения.

– Да-да, я слышал эти слова своими собственными ушами, их может подтвердить мой друг и ближайший сосед Гийом де Бреаль, которому я доверяю как самому себе. Кроме того, сие заявление слышал, и не однажды, надо полагать, вот этот звереныш, слуга сира Арсуля, повсюду таскающийся за ним.

– Это правда? – медленно проговорил Оливье, скрестив на груди руки.

– Не знаю… я так думаю… это всего лишь предположение… – еле слышно прошептал Арсуль. Казалось, еще немного, и он рухнет на землю без сознания.

– А чем вы можете это доказать? – подал голос сир Акильян.

– Слово… благородного…

– Ничем он не может доказать, – перебил Мишель. – Этот так называемый сир не умеет даже обращаться с благородным оружием. Да еще каким! Выдели бы вы, друзья, какой заслуженный меч носит в сумке на закорках так называемый оруженосец! Я вряд ли погрешу против истины, если скажу, что им рубились в славные времена Гийома Завоевателя! Видел бы прежний хозяин этого оружия, какому убожеству достался его верный стальной друг…

Мишель хотел сказать что-то еще, но вдруг Арсуль ударил его стиснутыми кулаками в грудь, оттолкнул и, жалобно всхлипнув, побежал прочь от костра. Альмерик немедленно вскочил и бросился за ним. Некоторое время все молчали, а Мишель внезапно словно бы проснулся и почувствовал неприятный осадок, неясную тошноту, как тогда, в Аржантане. После побега Арсуля разговор уже больше не клеился, и вскоре все разошлись по своим палаткам.

– М-да, неужели он действительно королевский бастард? – задумчиво произнес сир Акильян, когда Мишель проводил его до шатра, и они остановились перед приподнятым пологом.

– Вряд ли, – ответил Мишель. – Да откуда в нем королевская кровь? А всякие любовные истории и я могу насочинять, для этого вовсе не обязательно иметь мать-фрейлину и отца-короля…

– Зря ты с ним так обошелся, – с неожиданной укоризной в голосе произнес гасконец. – Его и так Господь обделил своим вниманием, незачем добавлять ему страданий…

– Ничего с ним не сделается, – мрачно ответил Мишель. – Он надеется при помощи этой выдумки завоевать себе друзей и поклонников, но они вряд ли будут чем-то отличаться от его слуги, впрочем, большего ему и не надо. Найдет себе подходящую компанию, где всем его россказням будут верить без сомнения, и почувствует себя и в самом деле королем. А здесь ему не повезло с самого начала…

* * *

С утра следующего дня Мишелю уже некогда было раздумывать, хорошо или плохо поступил он с Арсулем де Маркуоль. Они больше и не встречались, каждый занятый своими делами. После удачных переговоров с людьми Константина де Бариллета был назначен день заключения мира. Через три дня виконт должен был войти в замок Габиллон, и обе стороны принялись усиленно готовиться к этому событию. В замке готовились к пиршеству, а в лагере – к войне. Несколько раз рыцари собирались в шатре у виконта и подробно обсуждали свои обязанности, был брошен жребий и определены оруженосцы, которым надлежит спуститься в мины. Сир Пейре лично проводил беседу с рутьерами, предупреждая их от излишних зверств, но вняли ли они его речам было совершенно неясно: учтивые поклоны и равнодушные обещания, казалось, ни к чему их не обязывают. Арсуль бродил по лагерю одинокий и неприкаянный: благородные не желали тратить на него драгоценное время, лучники и арбалетчики угрюмо отворачивались и не отвечали на его праздные вопросы, а вверенных ему в подчинение рутьеров он откровенно боялся и не понимал, зачем его поставили во главе этого дикого отряда.

Мишель проводил время в упражнениях на мечах с оруженосцами и сиром Акильяном, готовил свои доспехи и праздничное платье, подаренное виконтом, под которое, как все остальные рыцари и оруженосцы, он должен был надеть кольчугу. Остальное вооружение пришлось оставить в палатке на попечение Эмери. Согласно договоренности, в Габиллон должны были явиться только благородные, а солдат полагалось торжественно впустить в замок после подписания договора и разместить их в казарме.

Наконец, назначенный день наступил. Разодетые в яркие праздничные одежды рыцари во главе с сиром Пейре де Бариллетом двинулись неспешным шагом от палисада лагеря к замковым воротам. Тот час же со стен замка донеслись звуки труб, мост через ров опустился, и широко растворились ворота.

Виконт был в прекрасном расположении духа, шутил и смеялся с ехавшими подле него рыцарями, горячил лошадь и время от времени запевал то одну, то другую свою сирвенту. Во время вчерашней охоты ему везло на различные знамения, свидетельствовавшие об удачном исходе предстоящего дела, а весь вечер он провел в уединении, молясь в своем шатре перед золотым распятием, которое повсюду возил с собой, поэтому в благоприятном исходе мероприятия он не сомневался.

Внутренность замка оказалась намного роскошнее и богаче неприглядных наружных стен и башен. Миновав широкий двор, выложенный черно-белыми мраморными плитами, расположенными в шахматном порядке, виконт и его свита спешились. Из ворот, ведущих в широкий донжон, внутри которого тоже можно было разглядеть небольшой двор, окруженный отцветшими кустами шиповника, вышел Константин де Бариллет, и оба брата тепло обнялись, как будто не было между ними никаких распрей, обидных писем, взаимных обвинений и лжи. Младший брат был похож на старшего разве что цветом волос, по его внешности трудно было признать родство с сиром Пейре. Константин де Бариллет был невысокого роста, тучен, лысоват; аккуратно подстриженная борода окаймляла его простоватое округлое лицо, когда он смеялся, обнимаясь с братом, глаза его превращались в маленькие узкие черточки, а голос был резок и грубоват. Наблюдая эту трогательную сцену, сопровождаемую восторженными криками рыцарей обоих братьев, Мишель испытал неприятное чувство, как будто случайно увидел нечто тайное и неблагопристойное. Он отлично знал цену искренности сира Пейре, когда он с воодушевлением говорил брату о своей любви и привязанности, о дьявольском наваждении, вынудившем его вести войну против родной крови; знали это и все, кто был на его стороне, однако, невозмутимо лицемерили, подражая своему сеньору. Даже сир Акильян улыбался и приветственно махал рукой кому-то из знакомых рыцарей сира Константина. Мишель ощущал себя чужим, лишним среди этих людей, он не понимал, как можно обнимать и целовать того, с кем собираешься поступить жестоко и вероломно в самое ближайшее время. Позади сира Константина стояли трое молодых людей: один в возрасте барона де Ладур, двое других – похожие как две капли воды близнецы – такие же, как Мишель. «Это, скорее всего, и есть младшие сыновья сира Константина, и мне надлежит пленить их, лишить оружия, унизить, хотя они не сделали мне худого, и вряд ли оскорбили самого виконта. Я вижу их впервые, ничего о них не знаю, но должен считать их врагами. Ради служения своему сеньору, не смея нарушать данную клятву верности, я должен переступить через себя, отбросить в сторону справедливые сомнения, и выполнить приказ виконта, потому что ему, старшему и более опытному, лучше ведомо, как поступать. Друг моего врага – мой враг. М-да, на войне с неверными все было бы гораздо проще и яснее, а все, что происходит со мной последние три месяца – непонятно и странно…»

Наконец, приветствия кончились, и сир Константин пригласил всех последовать за ним в донжон. Мишель рассеянно бросил кому-то повод Фатимы, и двинулся вместе со всеми. Он решил не думать о том, что будет видеть и слышать в ближайшее время, просто вести себя, как все, и сделать то, что поручил ему сир Пейре. А дальше будет видно.

Пройдя под неумолчные звуки рогов через маленький внутренний дворик донжона, укрытый от дождя и солнца плетеным куполом, густо увитым хмелем, оба хозяина замка и их свита поднялись на широкое каменное крыльцо и вошли в огромный главный зал с высоким потолком; каждая поперечная балка была расписана сложными сценами, но рисунки были плохо видны из-за дыма, уже успевшего подняться вверх от жарко растопленного огромного камина. Мраморный пол был усыпан свежими розами и лилиями, стены завешаны коврами, изображавшими в основном сцены из охоты, сюжеты баллад и рыцарских романов. Длинный дубовый стол, покрытый белым с золотой вышивкой полотном, был заставлен сосудами, сверкающими столовыми приборами и бокалами, слуги суетливо расставляли закуски. У противоположной стены виднелся задрапированный помост, на котором расположились музыканты и жонглеры, занятые последними приготовлениями к выступлению; оттуда доносились мяукающие звуки настраиваемых виол, лихие пассажи на флейтах, позвякивание бубна и гулкий перестук выпавших из рук деревянных булав о каменный пол.

Вновь прибывших в зале встретили дамы и в первую очередь поспешили быть представленными виконту или обменяться с ним приветствиями, если были знакомы, после чего переходили к рыцарям из его свиты. Виконт сам представлял известных женщин своей свите, сопровождая их имена изысканными и чуть шутливыми эпитетами. Молодые девицы, краснея и хихикая, бесцеремонно рассматривали оруженосцев, выбирая себе кавалера на предстоящий вечер, а, может быть, и чуть подольше. Все происходящее больше всего происходило на свадьбу или именины: разноцветный шелк, парча, меха, драгоценные камни, золотая вышивка, улыбающиеся лица, непринужденный смех, возбужденные в предвкушении вкуснейших блюд и вин голоса. Как будто не было кольчуг под длинными яркими одеждами, затаившихся солдат в подземных переходах, наемных убийц, ждущих сигнала, чтобы перелезть через стену и выполнить свою привычную, страшную работу…

Сир Константин, держа старшего брата под руку, подвел его к парным креслам с замысловатой резьбой, стоявшим на возвышении во главе стола под бархатным пологом. Мишель последовал за своим сеньором и заметил, как близнецы – младшие сыновья виконта – точно так же пошли за своим отцом. Перед креслами возникло некоторое замешательство: сир Константин настаивал на том, чтобы сир Пейре сел первым, а тот из вежливости слегка сопротивлялся. Наконец, они уселись, Мишель стал рядом с сиром Пейре, а оба близнеца – возле отца. Виконт звонко постучал перстнем по своему кубку, призывая всех к тишине. Когда столпившиеся вокруг стола рыцари и дамы постепенно смолкли, сир Пейре заговорил:

– Любезные дамы и господа! В ознаменование мира, который мы с братом намерены заключить и запечатлеть на бумаге в самое ближайшее время предлагаю вам, доблестные рыцари, преданные сиру Константину, сесть каждый подле одного из моих рыцарей, пить из единого кубка и делить единый кусок хлеба, дабы добрые дружеские отношения установились как между сюзеренами, так и между вассалами.

Это предложение было воспринято с великой радостью, и рыцари принялись рассаживаться, приглашая друг друга сесть рядом. Все случилось так, как и предполагал виконт: теперь каждый его рыцарь имел рядом с собой недруга и готов был в любой момент отбросить куртуазную лесть, чтобы обнажить клинок и сражаться против того, с кем мгновение назад пил вино из одного кубка. Дамы и девицы сели напротив мужчин.

– Мишель, а вот твои друзья и соседи на этом пире, – сказал сир Пейре, указывая своему оруженосцу на близнецов, которые искренне ему улыбались. Глядя на эти светлые, доверчивые лица, Мишель почувствовал отчаянную тоску, ему вдруг захотелось все бросить и позорно бежать из зала, прочь от замка, куда глаза глядят, лишь бы оказаться подальше от этого сияющего вероломства. Тем не менее он раскланялся с близнецами, представился и узнал, что их зовут Готье и Бодуэн, но тут же забыл, кто из них кто.

Наконец, все расселись, угомонились и началась церемония заключения мира. Оба хозяина замка произнесли клятву, трижды поцеловали друг друга и обменялись перстнями. Капеллан произнес краткую молитву, потом зачитал текст договора, закрепил бумагу на дощечке и подал ее братьям по старшинству: сначала сир Пейре поставил на документе свою красивую подпись со множеством росчерков, а затем и сир Константин размашисто написал свое имя. Мишель и Готье с Бодуэном наполнили бокалы ненадолго помирившихся врагов, остальные оруженосцы тоже налили вина в кубки своих рыцарей, и все выпили за удачное завершение так и не начавшейся войны. Дальше Мишель словно бы надел на глаза шоры и занимался только тем, что следил за тарелкой и кубком виконта, не позволяя им оставаться пустыми, и выполнял его просьбы. В короткие минуты отдыха он сосредоточенно слушал исполняемые жонглерами песни, узнавая в них сочинения сира Пейре, наблюдал за игрой музыкантов и выступлениями акробатов, одним словом, старался как можно меньше думать о притаившихся под креслами, возле которых он суетился, солдатах, и все время чем-то быть занятым. Но миг, которого он более всего опасался, наступил: сир Пейре и сир Константин отпустили своих оруженосцев, Готье и Бодуэн подхватили Мишеля под руки с обеих сторон и, не дав ему опомниться, отвели за стол, где уже пировали остальные оруженосцы. Мишель хотел было попросить виконта оставить его при себе, но вспомнил его предостережение: ничем не привлекать к себе внимание и вести себя как можно непринужденнее. А молодой оруженосец, который, набегавшись с закусками и кубками, отказывается отдохнуть, выпить и вкусно поесть в веселой компании, вполне мог вызвать подозрения… Близнецы сели по обе стороны растерявшегося Мишеля, наполнили кубок, кто-то из них подозвал пажа, и перед Мишелем как по волшебству оказался круглый плоский хлеб с сочным куском жареной оленины, украшенным пахучей зеленой веточкой.

– Сир Мишель, давайте выпьем за наше знакомство! – произнес Готье (или Бодуэн) и подал ему бокал. Мишель кивнул головой, отпил из кубка и передал его тому из близнецов, что сидел справа, а тот затем угостил вином своего брата. Сидящая напротив рыжеволосая девушка сказала Мишелю с приветливой улыбкой:

– Сир, вы можете загадать желание – вы ведь оказались между близнецами! Оно обязательно сбудется.

– Да, да, непременно загадайте! – наперебой закричали братья.

«Хочу, чтобы все это поскорее кончилось», – не задумываясь, проговорил про себя Мишель. – «Все, хватит раскисать. Сказано вести себя весело и естественно – сделано».

– Давайте теперь выпьем за то, чтобы я, наконец, выучил, кто из вас Готье, а кто – Бодуэн, – сказал Мишель, сам наполнил кубок и тут же, не удержавшись, засмеялся вместе с заразительно расхохотавшимися близнецами.

– Сир Мишель, вы не единственный, кто нас путает. Даже родной отец не всегда сразу понимает, кто из нас перед ним. А сколько шалостей мы творили в детстве, пользуясь своей схожестью! Но вам мы с удовольствием поможем. Запомните, справа от вас сидит Готье, а слева – Бодуэн.

– Отлично! – обрадовался Мишель. – Только впредь постарайтесь, чтобы каждый из вас подходил ко мне обязательно со своей стороны!

День медленно склонялся к ночи. За окнами стемнело, но никто этого не заметил: слуги постепенно добавили факелов, зажгли больше светильников. Благородное общество пьянело и вело себя все более раскованно, кое-кто уже готов был побрататься со своим будущим врагом, многие рыцари гуляли по залу под руку с дамами, некоторые уже умудрились удостоиться чести поцеловать своей пассии руку. Сир Пейре что-то увлеченно рассказывал сиру Константину, красиво жестикулируя, оба то и дело беззаботно смеялись. Мишель в своей замечательной компании уже успел забыть, зачем он здесь находится, много пил, смеялся и шутил, обменивался любезностями с сидевшей напротив него симпатичной рыжей девицей по имени Гибор и даже пересказал в шутливом ключе две истории, которые услышал от Арсуля де Маркуоль, не забыв описать и их рассказчика.

Музыканты, жонглеры и шуты отдыхали на помосте, куда были вынесены со стола остатки трапезы и вино. Один из рыцарей бросил им кожаный мешочек с монетами, желая, чтобы музыка возобновилась, какой-то жонглер проворно схватил добычу, но тут же был сбит с ног флейтистом и вдобавок получил от него деревянным инструментом по голове. Вскоре на помосте, где совсем недавно звучала красивая музыка и пелись песни о любви к прекрасной даме, завязалась нешуточная драка. Рыцари, пытавшиеся заказать пение, получили гораздо больше, нежели ожидали. Акробаты с ловкостью швыряли друг друга через спины, орудовали деревянными булавами не хуже, чем мечами, в ход пошли виолы, арфы и очень скоро пришли в негодность. Оригинальным представлением увлеклись все, и слуги, и господа: вот один музыкант сидит верхом на другом и молотит его виолой с проломленной декой, погнутым грифом и оборванными струнами, торчащими тугими завитками в разные стороны; вот двое жонглеров, схватив друг друга за плечи и прижавшись лбами, топчутся на месте, наступая в блюда и давя кружки, и пытаются скинуть друг друга с помоста, а третий, подкравшись, хочет сбросить кого-нибудь из них, после чего все вместе, сцепившись, падают на пол и продолжают драку уже втроем. В конце концов, несколько пажей, схватив сосуды для споласкивания рук, принялись поливать всех без разбору потасовщиков водой, и на этом представление окончилось. Под насмешливые рукоплескания и свист, мокрые, обсыпанные влажными розовыми лепестками артисты стали собирать останки инструментов. Кому достался кошелек с монетами никого уже не интересовало.

Со стола было убрано горячее, поданы различные вина, фрукты и множество пряностей, наполнивших и без того душный воздух терпким и острым ароматом, перехватывающим дыхание. Мишель в конце концов почувствовал головокружение и, извинившись перед Готье, Бодуэном и девицей Гибор, вышел наружу. Вспомнив об Арсуле, Мишель решил заодно подняться на замковую стену и посмотреть, справился ли он со своей «миссией». Он спросил у пробегавшего мимо пажа, как добраться до одной из сторожевых башен, сославшись для предосторожности на приказ сира Константина сменить караул раньше положенного времени, чтобы и стражники смогли попировать по очереди. Паж объяснил дорогу наверх так запутанно, что Мишелю пришлось здорово поплутать по галереям, забраться пару раз по узким винтовым лестницам с нарочно крутыми и кривыми ступенями в какие-то засиженные голубями тупики, прежде чем он увидел, наконец, широкие зубцы и одну из сторожевых башен под остроконечной деревянной крышей. Он попал на редкость удачно: едва не наткнулся на стражника, сидящего недалеко от своего поста на соломе перед фонарем, снятым с крючка под крышей и поставленным на бочонок из-под вина, там же стояли две глиняные кружки и кувшин. Стражник был изрядно пьян и все время клевал носом. Перед ним сидел Арсуль, облаченный в свою ржавую кольчугу, и заплетающимся языком пытался продолжать повествование, длившееся судя по всему, довольно давно. Спрятавшись за башней, Мишель прислушался:

– А я говорю тебе: остерегись с монахинями изыскивать уединения или желать случая к собеседованию, ибо если только предположит она место удобным для сладострастной игры, то не замедлит уступить тебе во всем, чего желаешь, и огненные раскроет тебе утехи, и невмочь тебе тогда явится избежать труда Венерина, а это несказуемый грех. Грех! Ты слышишь меня, эй? – Арсуль протянул руку и попытался растормошить задремавшего стражника. Тот замычал, с трудом поднял болтающуюся из стороны в сторону голову и утвердительно кивнул, ударившись подбородком о металлические пластины на своей кожаной безрукавке.

– Монахини… их… грех! – четко проговорил стражник, откинулся на бок и провалился в тяжкий пьяный сон.

– Вот, а ты споришь со мной, – выговорил Арсуль и наклонился вперед, оглядывая стражника. – Нет, ты уже не споришь со мной. Так, этот тоже готов. Итак, сир Арсуль де Маркуоль, вам осталось скинуть вторую веревочную лестницу, и ваша миссия окончена. Теперь виконт Пейре де Бариллет торжественно назначит меня своим оруженосцем, а этого… белобрысого… де Фармера выгонит… Хам, невежда, мужлан, дикий варвар… Да где же она?… Куда подевалась, эй? – Арсуль опустился на колени и принялся ползать вдоль стены, что-то нашаривая руками. Наконец, искомое нашлось – это был моток веревочной лестницы. С трудом распутав его, Арсуль закрепил крючья за зубец стены, скинул лестницу вниз, потом взял с бочки фонарь и помахал им в воздухе.