Читать книгу "Странствующий оруженосец"

Девушку звали Бланш, она была дочерью мельника, жила безбедно и спокойно, пока ней не исполнилось пятнадцать. Прошло всего несколько дней с ее именин, как сельский священник отец Гонорий велел ей остаться для беседы после вечерни. Девушка не знала за собой никаких грехов, но прекословить священнику не посмела. Уединившись с ним в маленькой комнатке за алтарем, Бланш с ужасом услышала, что несколько селян заметили ее за совершением тайных ведьминских обрядов и, будучи ревностными и честными прихожанами, немедленно сообщили отцу Гонорию. Из жалости и сострадания к юной деве он не стал пока прилюдно объявлять ее ведьмой, к тому же любому человеку свойственно ошибаться, а простому мирянину в особенности, и он должен проверить полученные сведения. Дальше рассказ девушки сделался сбивчивым, и Мишель с Матье поняли только, что священник велел ей раздеться перед ним догола, чтобы он собственноручно, не привлекая лишних свидетелей и спасая ее от слухов, смог убедиться в ее непорочности и в том, что на ней нет особенных ведьминских знаков. Кончился этот мерзостный осмотр насилием. Чтобы не было слышно криков, отец Гонорий бросил на лицо Бланш раскрытое Святое Писание, приговаривая что-то про искупление и очищение. Утолив свою похоть, священник настрого приказал ей молчать о случившемся, иначе он расскажет всему приходу о том, что она ведьма, к тому же Бланш должна быть благодарна ему на всю жизнь за риск, которому он подвергался, собственным телом изгоняя из нее искусителя. Он еще с усмешкой напомнил ей о поверье, говорящем, что женщина, имевшая связь со священником, возвращает свою девственность, выходит, что Бланш ничего не потеряла. Едва он выпустил ее наружу, девушка с отчаянными криками помчалась к мельнице. Но отец Гонорий и об этом позаботился, – Бланш была тут же схвачена подкупленными вилланами и заточена в каком-то сарае. На следующий же день вся деревня знала о том, что среди них скрывалась ведьма, и была ею никто иная, как всеми любимая красавица-дочь мельника. Что случилось с отцом после этого известия, Бланш не знала, да и не могла: последующие дни и ночи слились для нее в единый, нескончаемый кошмар, и она даже не могла сказать, сколько дней это все длилось. Какие-то люди приходили к ней, задавали невероятные вопросы, которых она не понимала, требовали тех ответов, которые нужны были им, и для этого избивали ее плетьми, не кормили, а питье она получала ведрами с водой, которыми ее обливали, когда она впадала в беспамятство от боли. Откуда на ее ладони появились страшные ожоги, она не помнила… В конце концов Бланш стала соглашаться со всем, в чем ее обвиняли, и повторять слова, которые ей велели говорить. Утром четвертого дня ее выволокли наружу, привязали к столбу, созвали всю деревню, отец Гонорий начал задавать ей вопросы, и она, сама того не понимая, оклеветала себя и призналась в колдовстве – ей было уже все равно, лишь бы мучениям пришел конец. Дальше Бланш смутно вспомнила Мишеля, крики Матье, которые вывели ее ненадолго из оцепенения, она видела, как отец Гонорий стал злиться, потом петля сдавила ее горло, и смертельный ужас заставил ее выкрикнуть последнюю просьбу о помощи, а дальше был провал, из которого Бланш выбралась только сейчас.

Окончив свою историю, девушка уткнулась лицом в мех и тихо заплакала. Матье уже исписал один лист с обеих сторон и взялся за другой, продолжая покрывать бумагу острыми, прыгающими буквами. Мишель встал и заходил взад-вперед перед костром. Первый раз в жизни он слышал о подобных зверствах, совершенным христианином над своим ближним, даже не врагом, и тем страшнее казалось это преступление, что содеяно оно было духовным лицом по отношению к невинной девушке. Может быть, не так уж она и была невинна? Ведь дыма без огня не бывает. Конечно, задавать такие вопросы сейчас Бланш не нужно, потом, когда она успокоится, выздоровеет, забудет немного о своих мучениях… Но он представил, что скажет об этом Матье: все гораздо проще, чем ему кажется, священнику просто приглянулась хорошенькая свежая девочка, и он решил под благовидным предлогом овладеть ею, но она оказалась слишком впечатлительной, пришлось прикрывать свою неудачу и разыгрывать представление об испытании ведьмы… Мишель против желания вспомнил о Мари – конечно, застенчивый и неловкий отец Дамиан не был способен на подобные мерзости, но разве не точно так же, по чьему-то навету, сделанному из зависти или злобы, к ее дому пришли мужики и сожгли ее, как настоящую ведьму. Было в ней нечто необычное, но ни на что, кроме добра Мари не использовала свою волшебную силу. Она стала жертвой страха и невежества простолюдинов, а Бланш истязал немолодой уже и достаточно умудренный жизнью клирик, а значит, вершил свое дело с холодным разумом и умелым расчетом. Один и тот же человек, призванный Господом к проповедническому служению, днем служил мессы, принимал исповеди, отпускал грехи и крестил младенцев, а вечером «изгонял искусителя» из несчастной юной девушки. И одна ли Бланш подверглась этой процедуре? Чудовищное двуличие…

Матье закончил писать, поставил дату и спросил Бланш:

– Ты, конечно, не обучена грамоте?

– Я могу написать заглавную букву своего имени, – отозвалась девушка. – Отец меня научил – он метил так свои мешки с мукой, а его зовут Бернар, с этой же буквы начинается и мое имя, так он мне объяснял.

– Хорошо, Бланш, тогда, пожалуйста, напиши своей рукой эту букву вот здесь, – он поставил на бумаге маленькую точку, придвинул исписанный лист и вложил перо девушке в руку. Она неумело ухватила перо слабыми пальцами и медленно вычертила корявую литеру «Б».

– Где-нибудь еще ты писала эту букву? – сказал Матье, надписывая под строкой о свидетельстве в действительности подписи свое имя.

– Да… кажется – девушка наморщила лоб, вспоминая. – Я учила свою сестренку и нарисовала свою букву несколько раз углем на старых жерновах во дворе нашего дома.

– Отлично! – воскликнул Форет и подал бумагу Мишелю. – Подпиши тоже, пригодится. И еще тебе следует запастись своими благородными словами, которыми будешь ручаться за правдивость написанного. А теперь нам надо всем лечь спать.

Бланш попросила пить, Мишель напоил ее остатками отвара, и она быстро уснула. Потом он позаимствовал у Фатимы попону, расстелил ее перед костром, и они с Матье устроились на ночлег, завернувшись в края попоны. Мишель все еще не мог отвязаться от тяжелых мыслей, порожденных рассказом Бланш, и решил поделиться ними с Форетом:

– Не верится мне, что такое возможно…

– Ты не поверил Бланш? – удивился Матье. – По-моему, то, что она поведала нам, сочинить невозможно, тем более, что все доказательства есть на ее теле…

– Да я не о том… – вздохнул Мишель. – Священник совершает поступки, на которые и не всякий простолюдин решится.

– А ты, конечно же, считаешь, что вся греховность и низость принадлежит простолюдинам, а благородные, и уж тем более, священники чище и лучше? – язвительно спросил Матье. – Вот тебе и опровержение. Ты начитался рыцарских романов и наслушался жест про героев, а в жизни все далеко не так прекрасно! Смею тебя разочаровать: все люди одинаково плохи или хороши, вне зависимости от происхождения. И среди простолюдинов встречаются герои и праведники, а иные короли способны на низкие, трусливые поступки. Далеко за примером ходить не нужно – вспомни своего виконта.

– Ну хорошо, ты рассуждаешь в соответствии с твоим жизненным опытом, а у меня – свои понятия, и в них не вписывается отец Гонорий, под видом исцеления души, насилующий девочку. А что если на это посмотреть иначе?..

– Да-да, девица сама его соблазнила, а потом расцарапала себе тело и жгла руку каленым железом… – опять съязвил Матье, но Мишель продолжил, пропустив его ехидство:

– Я другое имею в виду. Что если подозрения и вправду существовали? Я не оправдываю поступок отца Гонория ни в коем случае, но что если причина кроется в самой Бланш?

– Весь ее грех состоит в том, что она красива, – с горькой усмешкой ответил Форет. – Я еще не встречал на своем пути уродливой ведьмы, а видел их немало. Зависть делает людей слепыми и отравляет разум, от мысли, что красота дана женщине дьяволом в обмен на ее душу, им становится легче. Ведь никто не защитил Бланш, тогда, в деревне, во всей толпе я не увидел ни одного сострадающего лица… Но здесь совсем другое. Бланш виновата только в том, что понравилась отцу Гонорию как женщина, сама того не зная, будучи невинной и чистой. Не она соблазнила его, а он возжелал. Такой уж это страшный грех, чтобы вытерпеть все, что выпало ей? Разве заслужила она смерть в столь юном возрасте, и смерть тяжелейшую?

– Почему смерть? – спросил Мишель и, приподнявшись на локте, посмотрел на спокойно спящую Бланш. – Ей же стало намного лучше.

– Это только кажется, – покачал головой Матье. – Ей осталось прожить от силы пару дней.

– Но почему? Откуда ты знаешь?

– Знаю. Я видел у нее признаки близкой смерти, взять хотя бы этот жар – посмотри на ее горящие щеки, она вся в поту. Возможно, сегодняшняя беседа была последней в ее жизни, мы вовремя успели…

– Я не верю тебе, – отрезал Мишель. – Может быть, твои познания во врачевании гораздо обширнее моих, но я просто не хочу верить твоим словам.

– Как знаешь, – Матье поплотнее закутался в попону. – Не верь, но течение ее смертельной болезни от твоего неверия не изменится. Лучше подумаем о том, что мы можем сделать для ее души. Я не зря все записывал и заставил Бланш подписаться под ее же собственными словами, этот документ поможет нам как следует испортить жизнь ее обидчику. Достаточно ему попасть в руки настоятеля ближайшего аббатства, и, возможно, возмездие последует. Хотя я, откровенно говоря, мало в это верю…

– Нет, ты прав! – Мишель, увлеченный этой идеей, поднялся и сел. – Надо завтра же отправиться в какое-нибудь аббатство вместе с Бланш. Если она не сможет повторить свою историю, твоя бумага и мое слово подтвердят правдивость этого мерзкого преступления. Решено! Завтра на рассвете – в путь.

– А стоит ли? – Матье сел рядом с ним и подбросил в костер остатки поленьев. – Даже если нам и поверят, вряд ли клирики станут наказывать своего. Они все держатся друг за дружку и покрывают свои преступления так рьяно, что можно только позавидовать. Наибольшее, на что можно надеяться – отца Гонория переведут в другой диоцез, где никто не помешает ему развлекаться по-прежнему. Нет, зря я предложил, бесполезно! Более того, если отец Гонорий успеет раньше нас сообщить о произошедшем, то мои писания уже ничего не будут значить, а нас самих могут еще и схватить как преступников.

– В таком случае, надо поторопиться, – упрямо сказал Мишель. – Я не привык отказываться от задуманного, пугая себя несуществующей опасностью. Если не хочешь ввязываться, оставайся здесь с Бланш, лечи ее, а я с утра поскачу искать аббатство и отдам твою бумагу в виде письма – там же есть наши подписи. Позже мы приедем туда все вместе.

– Можно сделать и так, но уверен – наше письмо будет прочитано и благополучно брошено в огонь. Все священники – примерные ученики апостола Петра, трижды предавшего своего Господа. Они предают его трижды три раза на день. И я предвижу времена, когда ведьм будут жечь в каждой деревне и каждом городе, а причиной для этого послужит куда меньший грех, чем яркая красота. Любой чих в неположенном месте будет растолкован как ересь… Отпущение грехов превратится в торговлю, – чем больше пожертвуешь, тем больше вероятности избежать обвинений в ереси или колдовстве…

– М-да, – протянул Мишель. – Угораздило же меня познакомиться с человеком, наделенным столь разнообразными талантами: он и лечит, и стихи сочиняет, вдобавок еще и пророчествует.

Матье против ожидания Мишеля засмеялся:

– Не расстраивайся, мы до этих времен, надеюсь, не доживем!

Глава девятнадцатая
СУД БОЖИЙ

Мишель проснулся от мучительного холода, – тонкая попона совсем не согревала, не хватало и тепла от тел Матье и Фатимы, по обыкновению пристроившейся рядом с хозяином. С трудом разгибая замерзшие руки и ноги, он выбрался из-под попоны и огляделся: солнце еще не появилось, но ночная темнота уже рассеялась, сменившись туманной серостью; костер погас, и рядом не осталось ни одного полена. Мишель зябко передернулся и выдохнул облачко пара, с тоской подумав о необходимости тащиться в рощу за дровами. Оставшись один под промерзшей попоной, Матье поначалу закутался поплотнее, а потом тоже вылез наружу, морщась и потирая плечи.

– Да уж, время безмятежного сна под открытым небом подходит к концу, – лязгая зубами от холода, с трудом выговорил Форет.

– Предлагаю согреться, – сказал Мишель, – пробежаться до рощицы и насобирать там хворосту.

– Согласен, – ответил Матье, Мишель опоясался мечом, свистнул Фатиму, и все трое сорвались с места и побежали наперегонки к роще.

Окончательно согреться удалось только после того, как разгорелся костер. Наскоро позавтракав, Мишель сразу же стал собираться, седлать Фатиму: не смотря на сомнения, одолевавшие Матье, он решил выполнить задуманное. Перед отъездом он подошел к Бланш, – девушка все еще крепко спала, лицо ее было спокойно, бледно, но щеки ярко горели, а лоб покрывали мелкие капельки пота, дышала она неглубоко и часто.

– Все, как я и предвидел, – произнес Матье, встав рядом с Мишелем. – Она тихо сгорит в этом жару к вечеру…

– Не говори под руку, – мрачно бросил Мишель, – лучше дай мне свои записи.

Въехав на вершину холма, Мишель огляделся и сразу же заметил низкие каменные стены, окружавшие остроконечную часовню и несколько длинных, приземистых зданий. Сомнений не было, что это аббатство. «Что ж, удача с самого начала сопутствует нам, и все потому, что мы собираемся свершить справедливое и богоугодное дело». Подумав так, Мишель пришпорил Фатиму и понесся вниз с холма напрямик к аббатству.

Несмотря на ранее утро, в обители уже кипела жизнь. Из-за стен выходили послушники и выливали в ров ночные ведра, в открытые ворота можно было увидеть работавших мотыгами в огороде монахов. Над воротами он прочел посвящение аббатства святому Николя. По белым рясам Мишель опознал в них цистерцианцев и отнес это к очередному удачному стечению обстоятельств: этот орден отличается особой строгостью устава, и вряд ли настоятель оставит без внимания письмо, свидетельствующее о столь низком падении духовного лица. Может быть, стоит даже попросить личной встречи с ним, подождать, пока он прочтет письмо, и немедленно приступить к действиям, но Мишелю не хотелось надолго оставлять безоружного Форета одного. Заметив подъезжающего всадника, один из послушников бросил ведро и быстро скрылся в воротах, остальные столпились у стены, разглядывая раннего гостя. Не успел Мишель въехать вовнутрь, как ему навстречу вышел кто-то из старших монахов и спросил, что ему нужно.

– У меня письмо к настоятелю вашего аббатства.

– Мы не занимаемся мирскими делами, – сухо ответил монах и хотел было уходить, но Мишель настойчиво повторил:

– У меня очень важное письмо к настоятелю, и оно касается духовного лица. Я прошу вас, святой отец, передать послание ему прямо в руки и немедленно, – Мишель вытянул из-за пояса свиток и протянул монаху. Тот нехотя взял его, повертел в руках и, оглядев Мишеля с ног до головы, спросил:

– Ваше имя?

– Мишель де Фармер. Я прошу вас передать письмо…

– Это я уже слышал, – нетерпеливо оборвал его монах. – Но на скорый ответ не надейтесь, сын мой, у нашего настоятеля отца Дени очень много дел.

– А мне скорый ответ и не нужен. Мне нужно тщательное изучение того, что написано в письме, а такие вещи быстро не делаются. Я готов ждать ответа сколь угодно долго, но я его обязательно дождусь.

Монах пристально посмотрел на Мишеля и раздумчиво спросил:

– Сын мой, в этом письме нечто действительно важное?

– Да, святой отец. Оно касается священника, свершившего гнусное преступление. Больше я вам ничего не могу сказать – отец настоятель должен прочесть это сам.

– Хорошо, – монах наклонил голову. – Я сейчас же передам ваше письмо отцу Дени. Куда я могу послать за вами, когда он даст ответ?

– Я приеду за ответом спустя три дня, утром четвертого, – уклончиво сказал Мишель, развернул Фатиму и поскакал обратно.

Взобравшись на вершину холма, он придержал Фатиму, посмотрел вниз, на свой маленький лагерь и увидел четырех всадников, окруживших костер. На глазах Мишеля один из них спешился, подошел к неподвижно лежавшей Бланш, но дорогу ему заступил Матье. Незнакомец пошатнулся, видимо, Форет оттолкнул его, а потом шагнул вперед, и Матье упал, скорчившись и откатившись в сторону. Мишель ринулся вниз.

– Кто вы такие и что вам здесь нужно? – выкрикнул он, осаживая лошадь прямо перед костром. Нежданные гости, судя по форменной одежде, принадлежали к городскому гарнизону, один из них закутывал спящую Бланш с головой в плащ, а трое всадников немедленно окружили Мишеля.

– Сам пришел к нам в руки! – ухмыльнулся капитан. – Вы и ваш слуга арестованы за покушение на отца Гонория, священника деревни Сен-Николя, и за укрывательство ведьмы. Вы будете препровождены в городской совет Лиможа для объяснений и последующих судебных разбирательств, а ваш слуга отправится в тюрьму, где его ждет наказание или казнь.

– На каком основании вы собираетесь арестовывать меня – подданного герцога Нормандского? Я вовсе не желаю иметь дело со сборищем купцов, именующим себя «городским советом», раз уж на то пошло, вы должны отвести меня, прежде всего к бальи, – невозмутимо сказал Мишель и посмотрел на Матье, который с тихими стонами лежал на боку, согнувшись и прижав руки к животу.

– В данный момент вы находитесь вблизи города Лиможа, и здесь действуют свои законы. Быть может, в вашем герцогстве принято, чтобы некто угрожал оружием священнику и вместе со своим сумасшедшим слугой прятал ведьму от справедливого возмездия, однако, в наших местах извольте подчиняться нашим законам. Сделайте одолжение следовать за нами! Сержант, – обратился он к своему товарищу, указывая на Матье, – свяжи-ка этого негодяя, да покрепче, чтобы руки не распускал, бери девку и поехали.

– Я никуда не поеду, – медленно проговорил Мишель и обнажил меч.

– Сопротивление представителям закона? – капитан переглянулся с остальными. – Сир, как бы вы не пожалели об этом!..

– Ты – пожалеешь! – бросил Мишель и без предупреждения ударил говорившего наискось по плечу, чуть ниже короткого рукава кольчуги. Тот вскрикнул, наклонился вбок, прижав ладонь к разрезу, между пальцами потекла кровь. Его солдаты быстро выхватили мечи и направили их на Мишеля.

– Двое против одного? – засмеялся он. – Ну что ж, если поодиночке вам страшно, то я к вашим услугам.

Мишелю часто доводилось биться на турнирах против двух, а то и трех противников, такие поединки ему даже больше нравились, и сейчас он скорее развлекался, чем серьезно защищался, продлевая удовольствие, потому что справиться с двумя не слишком опытными солдатами ему бы не составило никакого труда. Увлекшись, он не увидел, как Матье, оправившись от удара в живот, поднялся, вытянул из костра палку и с размаху ударил по спине солдата, возившегося с Бланш. Тот сдавленно вскрикнул и повалился на бок, а Матье, подобравшись к топтавшимся на месте лошадям, сунул полыхающий конец палки одной из них под хвост. Лошадь с диким визгом взвилась на дыбы, потом, опустив передние ноги на землю, взбрыкнула, перекинула всадника через шею, и, продолжая отчаянно визжать, понеслась прочь от боли.

– Лошадь-то зачем мучить? – возмутился Мишель и одним ударом по кольчужному капюшону сбросил на землю второго солдата.

– Они – помощники наших врагов, следовательно, тоже враги! – с этими словами Матье всадил свою палку под хвост лошади, на которой сидел раненый в руку командир, тому удалось удержаться в седле, но совладать с обезумевшей от боли лошадью он не сумел и унесся вослед первой, выкрикивая на ходу ругательства и угрозы. Форет подскочил к оставшимся лошадям, испуганно крутившимся на месте, и успел поймать их за повод.

– Ты живодер, Матье! – покачал головой Мишель и спрыгнул с Фатимы.

– Не я живодер, а они, – отозвался Форет, стреноживая успокоившихся лошадей той веревкой, которой хотели связать его самого. – Особенно этот, – он кивнул в сторону солдата, которого стукнул горящим поленом по спине: согнувшись и прижав одну руку к пояснице, он ковылял как мог быстро к рощице, а другой рукой поддерживал своего шатающегося товарища, получившего удар мечом по голове. Третий, сброшенный обожженной лошадью, успел убежать далеко вперед. – Будь у нас больше времени, я бы его еще не так отделал за то, что он заставил меня корчиться тут от боли…

– А куда мы торопимся? – удивился Мишель, вытирая клинок пучком травы. – Между прочим, я благополучно выполнил, что задумал: неподалеку есть аббатство Сен-Николя, и наше письмо отдано настоятелю, не исключено, что он его сейчас читает.

– Он уже успел прочитать другое письмо или выслушать устно, уж не знаю как, но именно к нему в первую очередь побежал отец Гонорий, досчитав до шестисот шестидесяти шести и оправившись от испуга. А настоятель немедленно послал гонца в Лимож – и вот результат. Если мы не уберемся подальше в ближайшее время, сюда явятся рыцари виконта Лиможского по твою душу. А теперь, помимо предъявленных ранее обвинений, на тебя еще повесят и вооруженное сопротивление конвою. О том, что будет со мной лучше и не думать… Так, у нас есть три лошади… Только вот что делать с Бланш? Ее нельзя перевозить…

– Святые угодники, – простонал Мишель, обхватив голову обеими руками, – ну почему, только выйдя за порог родного дома, я постоянно ввязываюсь в какие-то нелепые истории с ведьмами?

– А я предупреждал тебя! – Матье злобно ткнул в него пальцем. – Говорил, не ввязывайся в дело с ведьмой, но ты меня не послушал, полез справедливость устанавливать. Вот сам и навлек на себя все неприятности, а Бланш уже давно была бы на небесах…

– Я бы избежал всего этого, прежде всего, не связавшись с тобой! Именно твое дурацкое выступление и грязная ругань все испортили! – огрызнулся Мишель. – Куда мы поедем?

– В соседнее графство, там пыл наших преследователей немного охладится, во всяком случае, они прежде всего должны будут вступить в переговоры с владельцем тех мест. Если не ошибаюсь, двигаясь на юг, мы попадем в графство Перигор…

– Нет, я туда не поеду, – решительно отказался Мишель.

– Это еще почему? – удивился Матье, но тут же спохватился: – Ах, да, оттуда же ты и пришел, сбежав от своего сеньора. Понятно, там тебя тоже не жалуют. Но нам обязательно надо двигаться на юг…

Матье подошел к своим разбросанным вещам и стал торопливо кидать их в холщовую котомку. Мишель некоторое время наблюдал за ним, а потом уселся на траву и подбросил несколько поленьев в костер. Посмотрев на него, Форет замер в недоумении и проговорил:

– Мишель, что ты делаешь?..

– Собираюсь сварить обед, – спокойно отозвался он. – Ты можешь уходить, а я останусь здесь. Через три дня я должен быть в аббатстве и получить там ответ настоятеля отца Дени на наше письмо. Бланш останется со мной.

– Теперь мой черед сказать, что ты сумасшедший, – Матье раздраженно бросил котомку на траву. – Ты хочешь дождаться отряда не из четырех, а из сорока четырех солдат и насладиться всеми прелестями судилища?

– Я уверен, что настоятель уже прочитал письмо, – сохраняя хладнокровный, ровный тон, сказал Мишель. – Даже если отец Гонорий успел рассказать ему о нас раньше и представить все по-своему, уверен, что погоня за нами приостановится, поскольку наше свидетельство заставит отца Дени проводить дополнительные расследования.

– Но обвинение останется в силе! – продолжал настаивать Матье. – Он может разбираться с этим делом сколь угодно долго, а мы будем гнить в тюрьме, если вообще останемся живы. Точнее, ты-то останешься, а вот со мной никто церемониться не станет.

– Поэтому я и предлагаю тебе взять лошадь, съестных припасов и продолжать свое путешествие без меня. Ты прав, я сам ввязался в эту историю с ведьмой, мне из нее и выпутываться, и тебя я за собой тянуть не хочу.

– Послушай меня, Мишель! – Матье подсел к нему и умоляюще заглянул в глаза. – Не нужно упрямиться, сейчас не время показывать свой непреклонный нрав и твердость духа, поверь мне! Ты не представляешь, какая опасность тебе угрожает. Помнишь, я рассказывал тебе, как Абеляр отстаивал свой богословский трактат перед собором – он оправдал себя полностью, поддержал каждую свою мысль цитатами из Святого Писания, жития святых и признанных философов, но его враги, ослепленные завистью и ненавистью, сумели так искусно оклеветать его, что даже архиепископ подчинился их злобной воле, и философ был опозорен, изгнан, а труд его был сожжен. И все потому, что он стоял сам за себя, был один против всех. Клир – это тяжелая телега, которая давит всех, кто не едет на ней и не успеет вовремя увернуться…

– Ты делаешь слишком много обобщений и неуместных сравнений, – вставил Мишель, но Форет лишь отмахнулся:

– Вот тебе еще один пример, на этот раз из моей собственной жизни. Случилось так, что я оказался загнанным, затравленным, преданным всеми, один на один со своими бедами, в полном отчаянии и с мыслями оборвать все эти мучения, покончив с жизнью. Куда устремиться человеку в таком состоянии? Я зашел в первую попавшуюся церковь, мне просто хотелось услышать простые слова утешения. Меня встретил молодой священник, который первым делом раскрыл матрикулу, спросил мое имя и стал водить пальцем по строчкам, осведомляясь между делом, кто меня обидел и почему я плачу. Разумеется, меня в списках не было, потому что в город этот я попал случайно… Но эта церковная крыса против своей воли мне здорово помогла. Отчаяние мое обратилось в ярость, а ярость подхлестнула остаток жизненных сил, и я выжил тогда. А если бы я расслабился, распустил слезы и сопли, поддавшись дежурному сочувствию, растерял последние силы, вряд ли ты смог бы познакомиться со мной. С тех пор я надеюсь только на себя, и эта вера самая крепкая, поскольку сам себя я не предам и не обману. Всякий раз, когда я пытаюсь довериться кому-то – словно рублю под собой сук, потому что никогда не постигнуть полностью чужую душу, и всегда есть опасность ошибки, жестокой ошибки… Вот так своеобразно Господь укрепил мою веру, и с той поры посредники в общении с ним мне нужны.

– Да, тяжело тебе жить, – после долгой паузы произнес Мишель. – А как ты относишься к людям, которые пытаются довериться тебе? Ты никогда не предавал, не обманывал, не был безучастен к чужой беде?

– Смею утверждать, что первым – никогда. Поначалу я был слишком наивен и прост, чтобы совершать намеренное, продуманное зло, потом сильно потрясен, столкнувшись с неведомыми мне ранее злодеяниями и поступками. Ты себе представить не можешь, сколько мерзости всплывает из глубин человеческой души, когда предоставляется возможность творить зло безнаказанно!.. История с Бланш – живой тому пример!

– Все это очень печально, – сказал Мишель, – но какое отношение имеет ко мне? Я верю каждому твоему слову, верю в то, что все написанное в твоей рукописи произошло на самом деле, и не хочу умножать твои несчастья. Твой уход нисколько не оскорбит меня и не изменит моего хорошего отношения к тебе. Я не держу тебя, Матье, уходи.

Матье встал, повесил на плечо котомку и медленно подошел к лошадям. Наклонившись, он начал распутывать веревки на ногах одной из них, но вдруг резко выпрямился, швырнул сумку на землю и повернулся к Мишелю. Он сидел у костра спиной к Форету и поворачивал поленья, подставляя пламени необгоревшие концы. Убедившись, что костер хорошо разгорелся, он поднялся, взял пустой котелок и направился к реке. Мишель даже не обернулся, чтобы проводить Форета, хотя невольно ждал, когда раздастся стук копыт. Наполнив котелок, он оставил его у кромки воды и сел прямо на влажный песок, подняв колени к груди и опустив лоб на запястья. Против воли, ему стало тоскливо как в первый день отъезда из Фармера. Опять он остался один, и, похоже, причина его одиночества вновь в нем самом. Фразы Матье все еще звучали в его голове, и он невольно отвечал на них совсем иначе, получалось так, что ему удавалось убедить его в справедливости своего решения, доказать правоту, и Матье никуда не уходил и оставался с ним. А зачем он ему нужен – желчный, озлобленный на весь мир, замкнутый в самом себе, своих мыслях и воспоминаниях, всегда держащий на языке жгучее словцо и в то же время не терпящий любых неосторожных касаний его души? В таком попутчике Мишель не нуждался, разговоры с ним слишком часто заканчивались ссорами, чтобы желать их продолжения. Казалось, ничто их не могло связывать, и пути должны были разойтись довольно легко, но Мишель все прислушивался, с нарастающей тревогой ожидая стук копыт, и не мог с собой ничего поделать. Глубоко вздохнув, он встал, отряхнул мокрый песок, поднял котелок и взобрался на берег. Над пламенем стояла тренога, рядом постлан кусок холстины, на котором были выложена сушеная рыба, лепешки, луковицы, зелень и две фляги с вином. Матье, сидя на корточках и уткнув подбородок в острые колени, резал кусок копченой свинины на аккуратные, тонкие ломти. Лошади были по-прежнему стреножены, брошенная котомка валялась у них под ногами. Мишель молча поставил котелок на треногу, вынул свой кинжал и стал чистить луковицы.