Читать книгу "Странствующий оруженосец"

* * *

Бланш умерла на рассвете. К вечеру она пришла в сознание, но Мишеля и Матье не узнавала. Она скользила по их лицам блуждающим взглядом и называла отца, обращалась к младшей сестре, объясняя им, что она ни в чем не виновата, умоляла не верить клевете и продолжать любить ее по-прежнему, не прогонять из дома. Мишель и Матье по очереди отвечали ей за отца и за сестру, Бланш слышала их голоса, но полагала, что отвечают ей те, к кому она обращается в своих мыслях, улыбалась и благодарила, обещала скоро поправиться. Мишель подумал, что все это может быть признаком выздоровления, но Матье разочаровал его:

– Перед смертью часто бывает улучшение, – отступает боль, проясняется разум. Господь дает умирающему возможность попрощаться с близкими, успокоить их, причаститься и очистить душу. То же самое сейчас творится и с Бланш. Пусть она думает, что говорит с отцом и сестрой, это и будет отпущением грехов для нее. Хотя какие у этой девочки могут быть грехи, она искупила их с лихвой…

Девушка все больше бледнела и чаще погружалась в забытье, изредка стонала, дыхание ее становилось частым и поверхностным. Наконец, Бланш уснула спокойная, безмятежная и в глубоком сне угасла. Матье крепко спал, завернувшись с головой в плащ, была очередь Мишеля дежурить рядом с ней, он задремал, уронив голову на колени, и проснулся от шумного глубокого вздоха. Он с трудом приподнял тяжелую, словно налитую свинцом, голову и взглянул на Бланш – девушка слишком тихо лежала рядом с мраморно белым лицом. Еще один глубокий вздох заставил выгнуться ее покрытую смертельной испариной грудь, рот приоткрылся. В момент, когда тело ее напряглось и вытянулось, Мишелю показалось, что с последним выдохом беззвучно промелькнула кошачья тень – едва различимое белое гибкое тельце выгнулось в прыжке и исчезло в предутреннем тумане, вслед за этим легкий порыв ветра овеял его лицо и пошевелил волосы. Странное оцепенение сковало все тело Мишеля, сознание накрыл зыбкий тревожный сон, и, вспоминая об этом позже, Мишель уже не мог понять, было ли это на самом деле или приснилось. Окончательно разбудил его голос Матье:

– Все, отмучилась, бедная моя девочка.

Когда дневной свет, с трудом пробившись сквозь плотные облака, вошел в полную силу, Мишель и Матье принялись за рутинную работу, которая всегда неотвратимо сопутствует смерти. Никакие будничные заботы не кажутся такими мучительными и трудными, как те, что требуется выполнить по отношению к усопшему. Прежде всего надо было подумать о могиле. О том, чтобы хоронить тело на деревенском кладбище не могло быть и речи, пришлось отыскать небольшую поляну в роще, окруженную молодыми деревцами. Там Мишель при помощи меча вырезал прямоугольный кусок дерна, а Матье углубил могилу, выбрасывая землю шлемом. Облачив Бланш в одну из рубашек Мишеля, обернули ее, точно саваном, лошадиной попоной. Перед тем, как уложить девушку в ее последнюю земляную колыбель, Мишель прочитал над ней двадцать второй Псалом:

– Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих, умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни. Аминь.

Оба по очереди поцеловали Бланш в холодный и твердый, как камень, лоб, осторожно опустили тело в могилу, забросали его землей и насыпали небольшой холмик. Вернувшись в лагерь, Мишель первым делом достал из седельной сумки флягу с вином, сделал затяжной, глубокий глоток и передал вино Матье. Отдышавшись, Мишель впервые нарушил молчание, тянувшееся между ними с момента смерти Бланш:

– Надеюсь, она немного времени проведет в этой лесной могиле. Бланш заслуживает вечного покоя на святой монастырской земле!

– Единственное, чего она заслуживает, – это действительно вечного покоя, – возразил Матье. – Люди сами найдут к ее могиле дорогу, и кто знает, какие чудеса будут твориться на этом, безусловно, святом месте…

Последующие дни запечатлелись в памяти Мишеля нескончаемым мелким, дождем и холодом. Они перебрались от речного берега в рощу, соорудили шалаш из веток, но он не защищал от сырости, мокрые поленья разгорались плохо и сильно дымили, горячие похлебки из остатков съестных припасов и травяные отвары спасали от холода лишь ненадолго, одежда отсырела. Мишель и Матье почти не разговаривали друг с другом, в основном, перекидывались парой слов, касающихся хозяйства – ожидание, неизвестность исхода и угроза ареста порождали глухую, тягучую тоску, от которой не спастись было ни разговорами, ни сном, а заняться было совершенно нечем. Но ни уполномоченные городских властей, ни рыцари виконта Лиможского не появились, вопреки опасениям. Мишель пытался развлечь себя ловлей рыбы в реке при помощи кинжала, привязанного к палке, а Матье доставал свою рукопись и писал в короткие промежутки, когда прекращался дождь и выглядывало солнце так ненадолго, что не успевала просохнуть трава.

Наконец, настало утро четвертого дня, когда Мишель должен был отправиться за ответом к настоятелю аббатства святого Николя. Уже одна мысль о том, что придется, наконец, покинуть унылый лагерь и начать двигаться, что-то делать, придала им бодрости и улучшила настроение. Оседлав двух лошадей и погрузив на третью вещи, они неспешно поехали к аббатству. Когда они увидели с вершины холма низкие длинные стены, Матье натянул повод и повернулся к Мишелю:

– Ты уверен, что нам стоит туда ехать?

– А зачем же мы тогда три дня мерзли и мокли под дождем, рискуя заболеть? – недовольно сказал Мишель. – Ты опять взялся за свои страхи?

– Я просто думаю о том, не ждет ли нас там засада, – проговорил Форет, внимательно оглядывая стены.

– Поехали! – отрезал Мишель и пришпорил Фатиму.

У ворот аббатства он увидел ту же картину, что и три дня назад: послушники выносили помои, между приоткрытых створок мелькали выбеленные рясы, один из послушников при виде двух всадников побежал вовнутрь, и вскоре вышел уже знакомый Мишелю монах.

– Вы сир Мишель де Фармер? Приехали к отцу Дени за ответом на ваше письмо? – спросил он и, услышав утвердительный ответ, добавил: – С вами ваш слуга?

– Нет, это мой друг и попутчик, – ответил Мишель и, не слишком учтиво обрывая следующий вопрос, спросил напрямик: – Отец Дени примет нас?

Монах недовольно пожевал губами, потом внимательно оглядел Матье и сказал, обращаясь к Мишелю:

– Да, отец Дени велел немедленно прислать вас к нему, как только вы появитесь, но это касалось единственно вас. Так что, следуйте за мной, сын мой, а ваш… мм… попутчик останется за воротами и будет ждать вас здесь.

– Нет, так не годится, – Мишель посмотрел на Матье, тот молча дал ему понять, что вполне согласен с предложением монаха, но Мишель решительно мотнул головой: – Мой друг пойдет вместе со мной, потому что мы оба являемся свидетелями событий, описанных в письме.

Монах помолчал, похрустывая сцепленными пальцами, потом махнул рукой и, по-прежнему обращаясь к Мишелю, как будто Матье представлял собой нечто неодушевленное, сказал:

– Хорошо, следуйте за мной.

Оставив лошадей возле ворот, они прошли через длинную темную галерею, в противоположном конце которой стояла статуя святого Николя на фоне простого узорчатого витража в высоком окне. Повернув к низкой боковой двери, они вышли в уютный клуатр с аккуратно подстриженными кустами, фонтаном и песочными часами, окруженными цветником с увядшими, побитыми дождем цветами. По обе стороны тянулись длинные одноэтажные дома, в которых располагались кельи монахов. Проведя Мишеля с Матье по гулким полутемным коридорам, монах остановился перед простой дверью, ничем не отличавшейся от множества других, и попросил гостей остаться снаружи, а сам прошел в келью. Мишель принялся оглядывать голые каменные стены, сводчатый потолок, череду полукруглых деревянных дверей с ромбическими окошками, забранными мелкой решеткой, а Матье неподвижно стоял рядом с ним, глядя в одну точку и, казалось, даже не дышал, прислушиваясь к тому, что творилось за дверью. Ожидание было недолгим, – монах вскоре вышел и знаком пригласил пройти в келью, осторожно притворив за их спинами дверь. Мишель вошел первым в узкую комнату с пустыми стенами гладкого камня и увидел высокого худощавого монаха в белой рясе с опущенным на плечи капюшоном, сидящего в кресле с узкой остроконечной спинкой. Он встал навстречу вошедшим, вежливо принял смиренные приветствия, предложил им сесть и сразу же заговорил о деле:

– Я ознакомился с бумагой, которую вы мне передали. Она была записана со слов самой несчастной девушки?

– Да, святой отец, – ответил Мишель. – Перед смертью она успела рассказать все, что с ней случилось, и закрепить свои слова подписью.

– Так девушка умерла? – огорченно покачал седой головой аббат. – Жаль, очень жаль… Мне бы хотелось самому ее выслушать.

Отец Дени с первых же слов вызвал расположение к себе внимательным взглядом, сдержанно-доброжелательным выражением сухого аскетичного лица, мягкими, приятными интонациями, в нем не было высокомерия и подчеркнутой недосягаемости для мирян, которые Мишель привык видеть у настоятеля аббатства Святой Троицы отца Антония. Даже Матье, поначалу угрюмо прятавшийся за спиной Мишеля, осмелел и, выступив вперед, сказал:

– Святой отец, эта несчастная девушка перенесла слишком много боли, телесной и душевной, чтобы выжить. Не всякий здоровый и сильный мужчина протянет так долго, как смогла она. Я, как лекарь, могу подтвердить все необходимое своими врачебными заметками.

– Обязательно, сын мой, постарайтесь ничего не забыть, – сказал отец Дени, – но сейчас я хочу спросить вас о другом. Письмо содержало только показания Бланш. Мне бы хотелось услышать от вас, что вы увидели в деревне Сен-Николя и каким образом спасли девушку.

Матье посмотрел на Мишеля и кивнул, предоставляя ему слово. Мишель спокойно и обстоятельно рассказал все, как было, как виделось и понималось им самим. Отец Дени ни разу не перебил его и начал задавать вопросы только после того, как Мишель окончил свою речь. Больше всего он опасался, что начнутся расспросы о «таинственном союзе», про который насочинял Матье, и о котором он умолчал в своем рассказе, коснувшись вскользь его поведения, как результата сильного переживания увиденного.

– Вы знали Бланш и отца Гонория раньше? – последовал вопрос.

– Нет, – честно ответил Мишель и Матье повторил то же.

– Тогда почему вы решили, что приговор несправедлив, и потребовали подтверждения?

Мишель не ожидал этого вопроса и не нашел, что ответить, но Матье как будто был готов и заговорил так, что Мишель испугался, – не повторится ли здесь сцена в деревне.

– Святой отец, священник деревни Сен-Николя говорил, что девушка сама призналась в своих злодеяниях, но одного взгляда на ее истерзанное тело было достаточно, чтобы понять, каким образом было добыто это признание.

– Всякая ведьма старается скрыть свою сущность… – начал было отец Дени, но Матье оборвал его на полуслове, а Мишель до дрожи сжал сцепленные в замок руки:

– Ей нечего было скрывать, она даже не понимала, что от нее требуется, иначе из страха перед болью выложила бы все свои злодеяния сразу. Бланш начала соглашаться с обвинениями, когда поняла, что только этим и может избавить себя от мучений…

– Это мы знаем из ее показаний, сын мой, – не выказывая ни малейшего возмущения неучтивостью и повышенным тоном Матье, а наоборот, смягчившись, словно пытаясь успокоить его, сказал аббат. – Но меня интересует, почему вы оба сразу решили, что она невиновна. Почему встали на ее сторону, а не поддержали отца Гонория?

– Легко встать на сторону толпы и поддержать решение власть имеющего, – произнося это, Мишель протянул руку и сильно сжал локоть Матье, слабо надеясь, что этим он сможет заставить школяра не вмешиваться больше в разговор. – Это вопрос веры – я не поверил отцу Гонорию, мне показалось, что он солгал.

– А если я скажу: мне кажется, что ты лжешь, сын мой?

– Это можно проверить… Уверен, отец Гонорий слаб и труслив, он легко признается в совершенном грехе. Стоит опросить прихожан, может статься, что Бланш не единственная жертва…

Он отпустил локоть Матье, тот тихо вздохнул и медленно покачал опущенной головой. Мишель уловил, как вместе со вздохом с его губ сорвалось еле слышное: «Бесполезно…»

– Ну, хорошо, – неожиданно прервал его отец Дени. – Я прошу вас не уезжать из этих мест, а еще лучше – остановиться в нашем странноприимном доме, так нам всем будет удобнее. На сегодня наш разговор окончен, но мы еще обязательно поговорим.

Мишель встал, склонил голову и двинулся к дверям, Матье проследовал за ним, но их остановил голос отца Дени:

– Сын мой, если ты нуждаешься в исповеди или какой-либо помощи, я готов принять тебя в любое время.

Оба обернулись и увидели, что настоятель с кроткой улыбкой смотрит на Матье.

– Б… благодарю вас, святой отец, – глухо пробормотал тот и, поспешно обойдя Мишеля, первым вышел из кельи.

Покинув келью настоятеля, Мишель и Матье в сопровождении послушника прошли через сад к небольшому одноэтажному дому. Послушник провел их в небольшую комнату: у стены стояла широкая приземистая лавка, перед узким окном с решеткой – стол, под ним – пара табуретов, и сундук в углу у двери.

– Обед вам принесут сюда, – сказал послушник, склонил голову в глубоко надвинутом капюшоне и вышел. Матье бросил свою котомку на стол и сел на лавку с шумным вздохом.

– Я так и знал. Зря это все… Не лучше ли сейчас сразу же уехать отсюда, если, конечно, нас выпустят, – просьба настоятеля поселиться здесь больше походила на приказ. Он, несомненно, не поверил нашему посланию, отец Гонорий сумел-таки втереться к нему в доверие раньше нас… А Бланш мы все равно уже ничем не поможем. Теперь надо спасать свои собственные шкуры.

– А мне показалось, что отец Дени решил все иначе и именно в нашу пользу. Не зря он так расспрашивал, почему мы сразу обвинили отца Гонория, – думаю, он уже знает всю правду от него. Так что никуда мы отсюда не поедем, хотя бы ради того, чтобы вернуть Бланш ее доброе имя.

– А на что ты надеешься? – Матье встал, подошел к окну, подергал решетку и добавил вполголоса. – Как в тюрьме…

– На справедливый суд, – ответил Мишель. – Думаю, сюда приедет епископ или кто-то другой из высшего духовенства…

– Да ну, что уж на мелочь размениваться – сам Папа пожалует… Да, Мишель, – Матье оглядел его с ног до головы, будто в первый раз увидел. – Я в твои годы не был таким наивным…

Мишель с усмешкой покачал головой, снял плащ, бросил его в изголовье лавки и лег, скрестив на груди руки.

– Матье, чего ты все время боишься? – спросил он. – Почему ты повсюду врагов ищешь? Отец Дени мне понравился, по-моему, ему вполне можно доверять. Как ты мог заметить, он даже стерпел твою несдержанность, был достаточно проницателен и добр, чтобы предложить тебе облегчить душу на исповеди.

– Что поделаешь, – развел руками Форет и присел на край стола. – Пуганая ворона куста боится. Я терпеть не могу всяких судилищ… И в исповеди не нуждаюсь.

– Только из-за того, что тебя однажды случайно засудили в Британии? Так ведь здесь не Йоркшир, и не рудники. Более того, мы находимся на святой монастырской земле.

– Это для тебя «однажды случайно»… – опустив голову, тихо проговорил Матье. – И, поверь, уж лучше бы мы оказались на каменоломне, в руках бесхитростных надсмотрщиков… Но ты хочешь вступить в поединок с духовенством, а это намного опаснее. Здесь достаточно одного неосторожного слова, нечаянной оговорки, и ты уже еретик, и жизнь твоя окончена. А мы не то, что оговорились, мы совершили преступление – спасли ведьму, угрожали священнослужителю. Думаю, мои выдумки про «таинственный союз» тоже пойдут в ход. Вот представь, что пришли к тебе рыцарь и серв, свидетели преступления, и каждый излагает по-своему то, что видел. Кому ты поверишь? Отвечай, не задумываясь и без рассуждений!

– Если не задумываясь, то рыцарю, – ответил Мишель. – Но я бы предпочел задуматься и проверить показания обоих…

– Вот! – торжествующе воскликнул Матье, не дав ему договорить. – Если не задумываясь – ты на стороне своего! А кто мы такие, чтобы над нами задумывались? Отец Гонорий тоже «свой», и поэтому слушать будут в основном его, тебя – из уважения к благородству, а меня вообще не пустят на суд.

– Тебя действительно не стоит пускать на суд при твоем неумении сдерживаться… Ладно, Матье, оставим этот разговор. Ты только пугаешь и меня, и себя. А бояться нам не нужно, потому что правда на нашей стороне. Уверен, что будет так.

Перед ужином отец Дени вновь пригласил к себе Мишеля и Матье. На этот раз в келье сидел писарь и записал все, что повторно рассказал Мишель. Отец Дени так же попросил Матье отдать писцу свои записи о состоянии Бланш, чтобы тот их скопировал. После этого он объявил, что послал гонца к епископу Лиможскому с просьбой прибыть в аббатство и быть судьей между Мишелем и отцом Гонорием, так как устав не позволяет настоятелю цистерцианского монастыря разбирать мирские дела. Мишель попробовал было возразить, что дело касается священника, но аббат только молча покачал головой и дал понять, что беседа окончена. Оставалось ждать ответа епископа или его приезда. Мишель и Матье решили остаться в стенах монастыря – так было и безопаснее, и удобнее.

Матье быстро нашел себе занятие. Относя свои записки писарю, он разжился у него хорошим пергаментом в обмен на помощь в переписывании документов и засел за рукопись. Мишель в результате остался совсем один, – Матье то был занят переписыванием, то с головой уходил в свою рукопись, не отвечал на вопросы или досадливо отмахивался, даже не всегда отрывался, когда приносили еду. Мишель никогда еще не видел такого глубокого увлечения чем-либо. В перерывах, когда кончались документы для переписи, а писец был чем-то занят, или когда вдохновение отпускало его, Матье все равно оставался в своих мыслях. Он бродил по клуатру и галереям, что-то бормоча себе под нос, и вдруг опрометью кидался в келью, дрожащими руками хватался за перо и, щедро сажая кляксы, записывал удачную мысль, чтобы спустя немного времени скомкать лист и швырнуть его в угол, а потом поднять, старательно разгладить и вложить в рукопись. При этом он отказывался дать Мишелю почитать написанное, оправдываясь тем, что оно еще не готово, не подправлено и в таком непотребном виде никак не может быть прочитано кем-то другим. Сколько Мишель ни убеждал, что ему просто интересно, и он вовсе не собирается критиковать творчество Матье, тот продолжал упорствовать, носил рукопись повсюду с собой, а на ночь прятал под тюфяк. В конце концов, Мишель перестал обращать на него внимание, лишь иногда намекал, что неплохо бы доесть давно остывшую похлебку, и не стоит жечь по ночам лампаду, потому что монах, ведавший хозяйством странноприимного дома, отказывается выдавать масло в таких количествах и грозится пожаловаться настоятелю. О том, что самому порядком надоело просыпаться по несколько раз за ночь от разговоров школяра с самим собой и хождения из угла в угол по келье, он даже и не упоминал – уж это точно его не остановит. Изучив все аббатство вдоль и поперек, Мишель стал выезжать за его ворота и прогуливаться в монастырском лесу с разрешения отца Дени, это хоть как-то отвлекало его от мрачных мыслей, начавших закрадываться исподволь от безделья, к тому же он высыпался там после беспокойных ночей, пользуясь пришедшей на смену дождям теплой и солнечной погодой. Сотни раз он разыгрывал в воображении возможный суд, выставлял себе различные обвинения от имени отца Гонория, доказывал свою правоту, и всякий раз получалось так, что епископ оказывался на его стороне, и отца Гонория уводили, чтобы подвергнуть строгой епитимье или вообще лишить сана. К концу недели Мишель уже так извел себя этими бесконечными внутренними разговорами, что и во сне они продолжались, часто Мишель просыпался и с трудом мог убедить себя, что суд был во сне, и вовсе не наяву его с Матье обвинили в нападении на священника и арестовали прямо в аббатстве. Поговорить ему было совершенно не с кем, Матье отказывался даже думать о предстоящем, предпочитая уходить в работу, монахи были крайне неразговорчивы и заняты своим делами. Куры, бродившие возле хозяйственных построек, были куда общительнее…

Наконец, епископ прибыл в аббатство. На момент его приезда Мишель отсыпался в лесу, и когда вернулся в келью, к нему тут же подскочил Матье и возбужденно заговорил:

– Пока ты бродишь неизвестно где, приехал епископ Лиможский. Я его не видел, но порасспросил писаря – говорит, что епископ буквоед тот еще, очень следит за четким исполнением всех церковных обрядов, терпеть не может новшеств и излишнего рвения священников. Если представить деяния отца Гонория как пагубное рвение и отход от канонов…

– Когда назначен суд, писец не сказал? – остановил его Мишель.

– Завтра утром.