Читать книгу "Боги-17"

6.7 Весть

– Я подожду, – смиренно прогудел вестник, сцепляя огромные ладони на животе. Он смотрел исподлобья, укоризненно, как будто всё ещё подозревал, что они укрывают «греховную тварь чернокрылую».

– Бог нынче снова девятиедин, любезный, – раздражённо сказал Поля. – Излагайте смело вашу весть – эти дети всё равно одно с чернокрылым.

– Не еретичествуй, нечисть, – с добродушным пренебрежением пробасил ангел.

Тёма не мог понять, почему Поле так явно не нравится этот светящийся великан.

– Вы с ним знакомы что ли? – шепнул он джину.

– Все они одинаковые, – прошипел Поля и принялся яростно тереть лоб платком. – Весть он принёс, как же, как же. Сейчас он вам устроит, я могу гарантировать, что устроит.

Ленка с тревогой прислушивалась к словам Поли, ей появление ангела и его интерес к Демону тоже ох как не понравился.

Ангел тем временем перевёл взгляд бычьих, на выкате глаз с Ленки на Джек и обратно, громоподобно откашлялся и спросил у Ленки:

– Девица, а нет ли у тебя чем горло вестнику промочить, пока ожидаю?

– Я думала, ангелы не едят, – пролепетала Ленка. – И не пьют.

– Пьют кровь, красное вино и воду, жрут красные фрукты и сырое мясо, – отчеканил Поля. – Кормить и поить эту скотину я не советую, барышня Елена.

– Почему? – спросила Ленка в замешательстве глядя то на Тёму, то на Полю. – У нас есть красное вино… Да и как-то неловко. Он же гость всё-таки.

«Может, он тогда подобреет, что-нибудь хорошее расскажет» – подумала она, убегая в дом.

Джек тем временем сошёл с крыльца и обошёл Ангела по кругу.

– Ни разу живого ангела не видел, – с восторгом выговорил она после второго витка. – Вестник, скажи, почему ты …мм… в таком вот виде явился? Не во сне там, не в видении? Поля, ангелы же обычно не так являются, или я путаю?

Ангел прочистил горло и задумался, нахмурив покатый лоб, величиной с хороший таз.

– Натурально не путаете, – мрачно подтвердил джин. – Иначе всё пожгли б к свиньям собачьим давным давно. Но тут у него иначе и не получилось бы появиться. Вы ж сразу в двух мирах умудряетесь существовать, разорваться ему что ли было? Видали, какие у вы ему проблемы затеяли с определением координат адресата? – Поля говорил с мстительным удовольствием. – Это, между прочим, для вас хороший знак, очень хороший, барышня Женя. Значит, есть у вас силы.

Джек подпрыгнул и покраснел:

– Я не барышня, – выдавил он.

Поля на его слова внимания не обратил.

Ангел то ли фыркнул насмешливо, то ли кашлянул угрожающе.

– Малы ещё силы-то, – солидно прогудел он.

– А главное, это же те ещё крылатые профурсетки. Никакой морали, никакого понятия о порядочности. Служат сразу всем, без исключений, – гадливо глядя на Ангела, говорил Поля. – Скоро и к вам начнут приставать с предложением своих услуг.

Джек с Артёмом невольно уставились на Ангела, видимо, ожидая, что тот станет спорить и оправдываться. Но Ангел стоял смирно, потупившись, и хранил полное осознания собственного достоинства молчание.

Ленка вышла из дома неся перед собой объёмную алюминиевую кастрюлю, на три четверти полную красным вином.

Слишком близко подойти к Ангелу ей не удалось – из-за сильного жара. Пришлось поставить кастрюлю прямо на землю и отойти в сторону, сделав приглашающий жест. Ангел с явным трудом наклонился из своей канавы и бережно поднял кастрюлю, которая в его руках казалась не большой чайной чашкой.

– Благодарствую, дева, – прогудел он и, не скрывая удовольствия, отхлебнул вина. Кастрюли ему хватило на три глотка. Ангел вытер рот и причмокнул. Ленка передёрнулась, в его жесте ей почудилось что-то плотоядное.

Артём тем временем отыскал в траве свои тёмные очки и наконец смог прямо посмотреть на ангела. Сияние того уже померкло, он начал розоветь – то ли от выпитого вина, то ли от того, что медленно, но верно остывал. Тёма различил, что одет «ангел» в форменную рубаху с квадратными карманами на груди, на подобии тех, что носят солдаты США, кроме того, с растущим изумлением, Тёма заметил у него довольно длинный, тонкий и подвижный хвост.

Вдалеке затарахтел мотор, и через несколько минут, на максимальной скорости, которую только мог развить старый «Урал» на двор влетел Локки. Глаза у него были круглыми от страха.

– Э! Вы тут все живы?! – рявкнул он, перекрикивая шум мотора. Ему пришлось заложить крутой вираж, чтобы не въехать в светящуюся фигуру в середине двора.

– Я думал, на вас самолёт упал.

– А это был не самолёт, – усмехнувшись, пояснил Тёма. – Поля говорит, эта херня – ангел. И чего-то хочет от длинного. Сообщить ему чего-то хочет, в смысле.

– Благую месть… Весть то есть, – пробасил ангел согласно, приглядываясь к вновь прибывшему. – Речь я вести должон. Сколь возможно скорее.

– А то что? – поинтересовался Локки, который не выглядел особо удивлённым.

– Не то остыну, – скорбно признался ангел.

– Не-не-не, – весело возразил Локки. – Остывать тебе, чувак, не рекомендуется. Держись, давай, скоро твой объект прибудет.

Он посмотрел на сырые шашлыки, потом подмигнул заговорщицки Тёме.

– Тёма недоумённо нахмурился.

– Ленок, чо мы на стол накрываем или как? – жизнерадостно поинтересовался Локки. – Где, кстати, Дем?

– В магазин ушёл, – не сразу ответила Ленка. – Какой накрывать-то? – она выразительно покосилась на ангела.

– Ну и чо? – фыркнул Локки. – Не жрать теперь из-за него. Он же всё равно ненадолго… Тём, мужик, помоги стол вытащить.

Тёма пожал плечами и неохотно пошёл за Локки.

– Шашлыки всё равно сырые же, – крикнула им вслед Ленка, чувствуя себя среди всей этой ситуации немного сумасшедшей. Она оглянулась в поисках поддержки. Джек в поддержку явно не годился. Он завис перед ангелом и сосредоточенно на него пялился.

– Какой у вас практичный всё же братец, – сухо заметил Поля. – Мне даже боязно.

Ленка мысленно согласилась с ним, но ничего не ответив, ушла в дом за посудой. Через полминуты Локки погнал Джека ей помогать.

Пока все сновали между домом и летним столом, Поля сумрачно прохаживался перед носом у ангела. Ангел равнодушно безмолвствовал.

– Ну. И кто тебя прислал? – не выдержал первым Поля. – Который из Девяти?

Ангел снисходительно повёл крылатым плечом.

– Известно, который, – прогудел он и трубно высморкался в раскалённый добела рукав.

– Я из чистого научного любопытства интересуюсь, – брезгливо сморщившись, пояснил Поля. – Разводите тут, сохрани мироздание, секреты контрразведки.

– Грешновато, – глумливо протянул Ангел и замолчал опять.

– Не Первый, – принялся перебирать Поля, загибая пальцы. – Ему давно плевать. Не Вторая, она вами не пользуется.

Ангел смотрел на него со скучающим интересом, как курьер, ожидающий в приёмной, на муху.

– Кто ж больше всех боится? – продолжал Поля думать вслух. – Кого они бесят больше всех? Седьмую или Шестого? Пламя или Ртуть? Или это сам же Пятый своего персонажа решил рассватать?

Ангел зевнул, небрежно перекрестил пасть.

– Не совался бы ты, холоп, во что не разумеешь…

Поля побагровел.

– Ну-ну, – процедил он только. – Ну-ну. Значит, точно Пятый.

– Не ссорьтесь, недоглюки, – крикнул Локки откуда-то из-за спины Ангела. – Эт явный перебор.

Ангел заозирался, неповоротливо переступая на месте, но так и не разглядел, что происходит за ним. А происходило там форменное неуважение к вестнику божию: Локки подговорил Тёму и они перетащили шашлыки к пышущему остаточным жаром ангелу, насколько могли близко. Потом Тёма при помощи план-схемы партиями отправлял шампуры с мясом, воткнутые вертикально в землю, ближе к жару. Пять минут спустя первая партия шашлыков на божественном огне была готова.

– Жаль без дымка, – цокнул языком Локки и бессовестно заржал.

– Если кто-то думает, что мы сядем за стол, не дожидаясь Митю, я вас огорчу, – прохладно заметила Ленка, когда всё было готово.

– Кто бы сомневался, – ухмыльнулся Локки, скорчив Тёме и Джеку рожу. Впрочем, большинство присутствующих, судя по всему, есть не очень-то хотели: наблюдали за Ангелом. Остывая, он менял цвет и тускнел – всё больше деталей его внешности можно было разглядеть. Ещё несколько минут прошли в напряжённой тишине – как в классе на уроке.

– Блин, вы тоже видите у него хвост? – первым нарушил молчание Артём.

– И копыта, – добавил Джек, опасливо заглядывая в кратер. Ангел забеспокоился, замесил грязь в канаве копытами.

– Да где ж Чернокрылый?! – прогудел он. – Никакой возможности моей ждать его нет долее.

– Так ты чёрт что ли? – с интересом уточнил Локки. – А то – ангел, ангел.

– Я – вестник, – произнёс тот значительно.

– Я же говорил – профурсетка, – злорадно вставил Поля.

– Уймись, челядь бескрылая!! – рявкнул вдруг ангелочёрт так, что всем позакладывало уши.

Пока народ приходил в себя после звуковой атаки, в калитке показался Демон с продуктовым пакетом в одной руке, которым он небрежно помахивал. Демон быстро окинул взглядом представшую перед ним картину, и бровь его будто сама собой круто выгнулась.

– Ага, всё-таки у нас орали, – констатировал он, прикрывая за собой калитку. – Вы чё, дьявола вызвали?

– Мить, это он к тебе сам пришёл, – тревожно начала Ленка. Но Ангел-чёрт обрадованным басом перебил её:

– Слушай весть благую, весть божию, нечисть чернокрылая! Отныне долг твой прощён, отныне можешь быть свободен от своей епитимьи. Скидывай крыла свои чёрные и отправляйся со мной к свету вечному, благостному.

И протянул по направлению к Демону свою лопату-ладонь.

Демон вздрогнул и недоумённо на неё уставился. Он даже, казалось, не понял смысла «благой вести». Впрочем, не понял никто. Только Поля привычным и нервным жестом протирал в сотый раз свои очёчки.

– Что, прямо вот так? – заговорил, наконец, Демон хрипло, и стало ясно, что всё он понял. – Вот так просто? Что-то не верится.

– Разве мало тебе было искупления за одну простую ворону? – снисходительно пробасил Ангел-Чёрт, сейчас уже окончательно приобретший черты последнего.

– Хрен с ней, с вороной, – отмахнулся Демон. Голос его прерывался. – А как же… они… двое? Как же… она? Я ведь за неё вечность должен…

– Долг твой прощён, – весомо повторил чёрт ниже на октаву. – Муки твои дозволено сей же час прекратить.

– Ленка несколько раз порывалась встрять в их разговор, но всё не решалась. Артём и Локки переглянулись. Локки пожал плечами. Джек расширенными, полными ужаса глазами смотрел на чёрта и только немо открывал рот.

Демон выпустил из пальцев пакет и, чуть покачнувшись, сделал было шаг навстречу протянутой гигантской руке. Удержался.

– Можно мне… Можно мне подумать? – тихо спросил он, опуская голову. Крылья его безжизненно свисали с плеч, как грязное тряпьё.

Вестник с плохо скрытым разочарованием опустил лапищу.

– Сорок дней тебе на размыслие остаётся. Там ужо решишь, как я обернусь за тобой… Как решишься, отрок, выходи под небо… хм, хм… подальше от человеков. Оттудова и вознесёшься в мир горний. Прощевайте, еретики, – закончил он, кивнув остальным.

Он потоптался на месте, поглядел в небо. Распахнул крылья, взмахнул ими, подняв жаркий ветер, но взлететь не смог. Был он теперь совершенно красный и выглядел точно, как чёрт. Он недовольно проворчал что-то, притопнул по газону копытом, теперь особенно отчётливо видным, махнул длинным хвостом с сердечком на конце и, вдруг, вертанувшись волчком, ухнул штопором под землю, подняв целый фонтан земли до самой дачной крыши. Народу пришлось прикрыть головы от летящих комьев. Через мгновение о прибытии вестника уже напоминала только земляная дыра в центре участка.

Демон всё стоял, чуть покачиваясь и, казалось, до сих пор не решался сделать шаг ни к столу, ни к калитке. Боялся оторвать ногу от земли, чтобы не «вознестись» раньше времени.

– И что всё это значит? – подал голос Артём, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Что мы нормально не скоро пожрём, – вполголоса ответил ему Локки, поглядывая то на сестру, то на Митьку. Ленка подошла к Митьке, нерешительно взяла его за руку. Митька, казалось, не заметил этого. Он повесил голову и смотрел себе под ноги.

– Ты же не будешь возноситься, правда? – со страхом выпалил Джек, который наконец обрёл дар речи. Он натянул шапку на самые глаза.

– Почему это? – с неожиданной злостью спросил Митька, вскидываясь.

– Ну тогда же ничего не получится… С Миром без разлук, – дрогнувшим голосом пояснил Джек, отступая на шаг.

– Ой, Жень, свали ты со своим миром хоть ненадолго, не видишь, не до него сейчас, – напустилась на него Ленка, но Митька её перебил:

– А почему меня это должно волновать?! – рявкнул он так, что все вздрогнули. – Носишься с этим миром как дурак с писаной торбой… Тебе в голову не приходило, что у других могут быть свои желания и проблемы, а?!

Джек покраснел густо, до слёз. Дёрнул шапку вниз, полностью натянув её на лицо и исчез.

Локки поднялся из-за стола:

– Чувак, чувак, погоди, – примирительно начал он, но Митька не дослушал, вырвал свою руку из пальцев Ленки, развернулся и зашагал со двора. Никто не решился его остановить. Над кратером со всхлипом открылся лабиринт, откуда сразу же налетел шквал ветра. Джек невидимо юркнул в рукав и над двором снова воцарилась тишина.

Ленка рухнула на ближайший табурет и закрыла лицо руками.

– Эй, систер, не расстраивайся, – говорил Локки сочувственно, хотя и небрежно. – Хреново твои двадцать лет сложились, согласен. Но а чо теперь страдать? Давай сейчас перекусим, тяпнем и пойдём на озеро костёр жечь, а?

Ленка только судорожно вздохнула на это, не отнимая рук от лица. Настроение было ужасным. «Митьке и Джеку гораздо хуже, – увещевала она себя». Но всё было бесполезно – кто-то обиженный в её голове горько и звонко повторял: «это же нечестно, это же подло, за что они так со мной, в день рождения?». Невозможность с собой справиться почти бесила Ленку и удерживала от слёз.

Артём и Поля тихонько сидел поодаль на ступеньках крыльца и остро ощущали себя лишними. Поля хмуро гладил Кузьму, расположившись на лежаке.

– Чего он психанул-то? – спросил Тёма, тоскливо глядя на Локки и Ленку.

– Не так просто отказаться даже от иллюзии жизни, – пояснил Поля. – Даже тени боятся смерти. Он ведь – тень…

– Нихрена не понимаю и понимать не хочу, – кисло перебил его Артём. Он бы и сам с удовольствием умотал домой, ему было о чём подумать в относительном одиночестве, и неловко было оставаться. Но и уйти было бы нехорошо.

Ленка с Локки больше не переговаривались, но сидели на прежнем месте, в прежних поза: брат в сострадательно-нетерпеливой, сестра – в горько-обиженной. Тёма крякнул, быстро сбегал в дом к своим вещам, порылся в них и вернулся во двор с небольшой коробочкой в руках.

Он приблизился к Ложкиным и хмуро откашлялся:

– Лен, ты там давай, короче, не куксись… День Рождения, все дела… Это вот тебе, – он протянул ей коробку.

«Вот же Длинный мудила, – неодобрительно подумал он, глядя на Ленку. – Надо же свою девушку в юбилей кинуть. Тонкая, ёпт, натура».

Ленка отняла руки от лица, и Тёма почувствовал невольное облегчение от того, что она, оказывается, не плакала. Ленка приняла коробочку, поблагодарив его явно через силу. Тёму это слегка задело. Зато Локки посмотрел на него с искренней признательностью. Сам тут же вскочил:

– Точняк! Сис, подарок!

Ленка вздохнула и огляделась, пока Локки суетился вокруг своего рюкзака. «Надо же, из всех только Артём остался, – подумала она с невольной досадой. – И то, конечно, ради Ромки». Она бессознательно вертела в руках нераспакованную коробочку.

– Может откроешь? – холодно спросил Артём.

– Да, конечно, извини, – рассеянно ответила она и открыла подарок.

– Ох, – только и смогла она сказать после непродолжительного молчания. Вообще-то подобный подарок она в тайне надеялась получить от Митьки. В коробочке лежала изящная серебряная подвеска в форме кольца. Тут же была и тонкая цепочка к ней. От Артёма она меньше всего ждала такого угадывания, такой… чуткости. Ленке ни разу в жизни никто не дарил украшений. Родители считали это излишним. Ленка делала вид, что они вообще ей не нужны. Но только делала вид.

– Спасибо, – смущённо пробормотала она наконец, не глядя на Артёма. Артём в свою очередь только укрепился в мысли, что угодить подарком ему не удалось.

А он к делу подарков подходил как и ко всякому другому – с величайшим методичным тщанием и неудачи и промахи переживал неприятно.

Локки оригинальностью не блеснул: как обычно подарил рисовальные принадлежности. Но они как всегда были не лишними и Ленка обрадовалась им тоже (куда больше, чем подвеске, по мнению Артёма). Поля, ко всеобщему удивлению, тоже преподнёс «барышне» подарок: красивый деревянный гребень для волос. Что-то подсказывало Ленке, что вырезал его Поля сам.

– Не печальтесь, – добавил он к подарку. – Всё как-нибудь образуется. В этом деле главное терпение и выдержка.

Все вместе они всё-таки поели шашлыка, немного отошли от случившегося. Потом отправились на озеро и искупались в холодной воде, жгли костры, пели песни под гитару. Ленка могла бы сказать, что они даже неплохо провели время, если бы только мысли её не возвращались постоянно к Митьке, Вестнику и Джеку. Ко всей этой нелепой ситуации.

Локки и Артёма, казалось, эти вещи совершенно не заботили, благодаря чему и Ленка могла отвлечься хотя бы ненадолго.

Но и Локки и Артём оставались слегка рассеянны. Ленка надела подвеску тут же и не снимала её весь вечер. Артём это заметил.

Часть 2. Ветер в городе

Глава 7. Демон

7.1. Мальчик с двумя именами

Крылатым Митька был не всегда. И Митькой, он тоже был не всегда. Четыре года назад у него было сразу два имени: в свидетельстве о рождении он был записан как Дмитрий, но дома мать и бабушка с дедом его звали Матвеем. И в школьных документах он был записан Матвеем.

Получилось так потому, что, хотя имя Матвей было выбрано заранее, отец Митьки, Вадим Михайлович, пошёл записывать новорожденного сына в загсе и имя записал то, которое хотел – Дмитрий, в честь своего деда, а не то, которое выбрали. В школу же его записывала мама.

Отец звал его Дмитрием, мать – Матвеем. Во дворе и в школе его звали Митькой. Это устраивало всех, потому что Митька – это почти Мотька, и вашим и нашим, значит.

Сколько он себя помнил, его всегда едва ощутимо раздражало это раздвоение имени. Пока другие дети проходили обычный этап взросления, решая для себя, кто они есть, Митька не мог даже решить, как же его всё-таки зовут.

И он в подробностях помнил тот день, когда началась вся эта история, в результате которой у него осталось одно имя и досталось два чёрных крыла. Было ему тринадцать лет, восьмой класс. Вторая четверть. Стоял ноябрь, необычайно тёплый для их широт. Снег, которого ждали неделю назад, и не думал ложится. Все пацаны класса ходили без курток, хотя без курток, пожалуй, было прохладно. Но форс мороза не боится.

После школы в тот день разошлись не сразу же. Был план.

– Да ты че, Митяй?! – возбужденно и напористо убеждал его тогдашний «главный друг» Колька. – Какие, бля, дела? Там телки из ПТУ будут – Лысого сестры подруженции! Ты че?!

Митька стоял, мрачно пиная землю носком ботинка. За спиной у Кольки волновалась мужская часть класса. Вырывали друг у друга добытую правдами и неправдами бутылку водки и со знанием дела перецокивали языком – палёнка, поди… Собирались все, даже отличник Кузьмин. Класс у них был дружный.

– Сказал же – занят, – твердо повторил Митька, когда Колькины немногочисленные и повторяющиеся доводы иссякли. Он поднял глаза и встретился с искренним непониманием, опасно граничившим с насмешливостью: стремаешься, лох?.. Зовут на халяву к водке и телкам. Первой водке и первым настоящим телкам – не мелким дурам-одноклассницам, а ПТУшницам, которые давно знают толк в жизни….

«И чего им сегодня приспичило? – с тоской подумалось Митьке, – Хотели ж в стрелялку погонять по сети…»

– Да Митяй!! – уже возмущенно взвыл Колька. – Ты че как этот-то…

– Как кто?! – заорал вдруг Митька в ответ. – Кто я, ну, кто?! Ну скажи, кто?! А?! – приглашенная ярость польщено вступала в голову, послушно заливала краской Митькино лицо, изламывала его губы, острила взгляд, – Чё молчишь?! – продолжал кричать он. – Отвали ты со своей вечерухой, все отвалите, я занят, ясно?! Занят! Тупые что ли?! А?! Или глухие?!

Колька заткнулся. Да и остальные тоже притихли. Митька орал, орал, потом резко развернулся, как по команде, и быстро пошел прочь, чеканя шаг, бросив на прощанье презрительно-раздраженное:

– Достали, блядь!

– Псих!… – услышал он уважительный полушепот за спиной. Это то, что ему было нужно. Он свободен! И он не лох…

Психи – чего с них взять? Психи не испытывают страха, а Митька-то на самом деле – трус. Психам не надо оправдываться в своих поступках – на то они и психи, неадекватные. Психов побаиваются, а значит – уважают. Психи же непредсказуемые – могут даже убить в драке… Мало ли что им в башку взбредет?…И если ему противно пить водку и тусить с девахами из ПТУ – он не лох, а псих. Псих!

Да. Митька захотел стать психом и приучил других думать о нем именно как о психе. Стань он при этом изгоем в классе – не только не огорчился, но и обрадовался бы. Не вышло. Слишком дружный был класс. До смешного даже. Потому что Митька вроде как в тайне мечтал о дружном коллективе с общими интересами. Только тут интересы получались совсем не общими, а такая дружба тяготила.

Шел Митька быстро. Ярость, которую легко было вызвать, отправить обратно – дело тяжкое. Ему почти никогда не удавалось это сделать быстро и полностью. Теперь приходилось только ждать, когда она схлынет сама.

Домой он идти не хотел. Во-первых, не хотел опять столкнуться со своими – жили-то все в одном районе. Во-вторых, дома сидеть в таком состоянии было бы невозможно…

Хотя Митьке сейчас почему-то очень хотелось с кем-нибудь поговорить, понять, правильно ли он поступает, не сбился ли? Может быть, он не псих, а просто дурак, откалывается от коллектива? Откуда он вообще может знать, что правильно, а что нет? По книжкам?

Читать Митька не то чтобы очень любил, но читал, пожалуй, побольше многих своих сверстников. У него было всего несколько любимых книг, которые он перечитывал и перечитывал до полного замусоливания. Несколько он чуть ли не наизусть знал. Больше всего он любил книги Крапивина (те, что были про обычный быт советских школьников, без всяких чудес и фантастик), Джека Лондона, а из фантастики Лукьяненко и Хайнлайна. Его необычайно привлекала идея сплочённости людей, борьбы человека с природой, обществом, превозмогания самого себя. У всех героев была цель, были идеалы, была правда. У них был ориентир, они знали, что такое хорошо и что такое плохо. Митька о таком мог только мечтать. Реальность книг сильно расходилась с реальностью жизни. В жизни оказалось слишком много мелкого и мерзенького, места чему-то большому и общему в ней не оставалось. Интересы сверстников не простирались дальше каких-то физических и даже физиологических предметов. А у Митьки это вызывало только скуку и брезгливость. Но что, если он ошибался? Что если так и нужно жить, как Колька и остальные? Что если книжки для восторженных дурачков?

Однажды он попытался заговорить об этом с родителями. Осторожно, исподволь. Хотя между ними никогда не были приняты разговоры по душам, и давно уже не было никакой семейной близости. Митьке чаще казалось, что они просто соседи, которые научились сосуществовать под одной крышей. Но он попробовал. Ведь, в конце концов, его родители были пионерами, они жили в то же время, в какое жил крапивинский Мальчик со шпагой… В то время, когда всем детям страна предоставляла ослепительные, громадные цели. Когда поход в школу был не просто бессмысленной повинностью, а частью одного большого дела на благо страны и всего мира.

Не могли же люди, выросшие в это время быть такими же, как его одноклассники?

Родители на его осторожные заходы только пожимали плечами: пионерию они запомнили как назойливую показуху, а «совок» как унылую нищету. Оба считали, что сейчас живётся гораздо лучше и интереснее. Митька отступился, ещё более разочарованный ими. Конечно, он давно перестал ждать от родителей хоть что-то. С тех пор, как они работали с утра до ночи, а четырёхлетний Митька, которого не удалось пристроить в садик, терпеливо дожидался их под дверью в коридоре, отходя только в туалет и на кухню, где на столике ему была оставлена еда на день. С течением времени его отлучки от двери становились всё чаще и продолжительнее. А к шести годам Митька перестал их ждать совсем. Но надежда на понимание, оказывается, ещё была жива в нём.

Митька решил попробовать ещё раз, тем более, портфель тяжело стукал его по ноге, с ним было неудобно ходить. Нужно было занести его домой.

Отец сегодня был с ночной смены. Он уже проснулся и теперь ел на кухне, одновременно смотря телевизор. Мать наоборот была на работе в дневную смену. Митька швырнул в коридоре портфель, скинул обувь и куртку и прошёл на кухню. Они немного посмотрели телевизор вместе. В молчании. Митька украдкой поглядывал на отца. Все говорили, что они похожи. Но Митьке в отце многое не нравилось: не нравилась печать тупого безразличия и усталости на лице, как у быка, на котором всю жизнь пахали, пашут и, он знает, будут пахать, пока он не свалится и не сдохнет прямо в борозде. Отец даже и внешне напоминал быка – здоровый, с широким лбом и носом, с руками-лопатами. Значит, и Митька напоминал. Только Митька – тощий. Отец много ел и работал и очень мало говорил. Ничем не интересовался, не было у него никакого хобби, кроме телевизора. Митька его и за это слегка презирал. Но и уважал – за немногословность и твёрдость.

– А у нас пацаны сегодня в пэтэушную общагу пошли, – начал он небрежно, пристально следя за реакцией отца.

– Угу, – ответил тот, не отрываясь от телека.

– А я не пошёл, – продолжил Митька, сам толком не зная, что хочет сказать и услышать.

– А чё? – неожиданно спросил отец, переводя взгляд на Митьку. Митька смутился:

– Да так, не знаю, – забормотал он. – Противно. Девки там эти…

Про водку ему всё же хватило ума промолчать. Отец какое-то время смотрел на него, будто никак не мог сообразить, что полагается в таких случаях говорить сыновьям. Митька затаил дыхание. В конце концов привычка и усталость победили:

– Ясно, – равнодушно сказал отец и снова отвернулся к телеку. Митька чуть не заорал с досады. Ярость снова толкнулась в голову, медленно начала подниматься в нём.

Он вышел из-за стола, крикнул из прихожей:

– Я гулять, – накинув куртку, рванул входную дверь. «Даже про уроки не спросил, ему вообще пофиг», – зло подумал он, когда закрывающаяся дверь грохнула за спиной.

Он отправился на стройку – в черте больничного комплекса, на отшибе высились развалины недостроенной многоэтажки. Митька перемахнул через первый забор. Поднялся, отряхнулся. Задрал голову. Корпус стройки был серым. Небо над ним – тоже. Ровно половина грязных стекол – тех что успели вставить – отражали небо. Остальные клетки щерились черными проемами. Митька стоял так, пока не затекла шея. Была бы шапка – точно свалилась бы в грязь. Но Митька шапок не признавал. «Мозги отморозишь» – предрекала мама. А какие у психа мозги? С этой мыслью Митька наклонился и подобрал с земли камень. Отошел подальше, оглянулся, больше по привычке, чем из страха – сюда сроду никто не заглядывал – и, размахнувшись, красиво пустил камень в ближайшее стекло. То лопнуло с сухим странным шелестом. Осыпалось. Наружу и вовнутрь. Митька почувствовал странное ожесточение – ярость вместо того, чтобы уняться, на что он и рассчитывал, только обострилась. Он принялся быстро поднимать камень за камнем и палить по стеклам – бах, клик, дзинь, шшшшуу…

От боя его отвлекло хриплое карканье. Митька, как был, с камнем в руке, вздрогнул и обернулся. На второй стене – у самой стройки – сидел ворон. Здоровый и чернущий, как ночь. Как его не вспугнул грохот бьющегося стекла – вопрос. Митька смотрел на ворона. Ворон – на него. Глаза Митьки обещали ворону неминуемый камень, если тот не догадается улететь. Ворон не догадался. Митька камнями швырялся как надо – умело и метко. Он твердо знал, что не промахнется – уже видел, как ворон с оскорбленным карканьем-всхлипом сорвется со стены, подбитый, и улетит, петляя, прочь… Но он совершенно не ожидал, что птица, после удара, без звука, не махнув крылом завалится, как подкошенная по ту сторону стены…

Некоторое время он стоял неподвижно, тупо глядя на то место, где только что черной насечкой на сером бетоне сидела птица… Колебался. Потом подошел ближе к стене. Она была выше первой. Пришлось сначала вскарабкаться на ее гребень. Естественное движение спрыгнуть после этого вниз, Митька пресек. Потому, что там, за стеной, обнаружилась неожиданная картина: над птицей, лежавшей без движения в грязи, сидел на корточках какой-то обтрепанный человек. Митьке бы спрыгнуть назад, но он остался сидеть на стене, согнутый, неловко скорчившийся, завороженный… Человек цокал языком, качал головой и приговаривал с тихим отчаяньем и горечью:

– Как же так? Ах! Как же так?! Кто же так с тобой… Кто же так угодил… Кому ж так не свезло…

Видимо поняв скоро, что на него смотрят, человек поднял голову. Их с Митькой взгляды встретились. Митька ощущал себя дураком, но его как приклеило к стене, удерживало от того, чтобы спрыгнуть назад и драпнуть во все лопатки. Ярости – как не бывало. Вперед двинуться он не желал тем более. На вид невозможно было догадаться, сколько человеку лет. Он молча глядел на Митьку. А тот не мог отвести взгляд.

– Твоих рук дело… – не спросил. Утвердил.

Митка дрогнул, как очнулся.

– Спустись уж, сидишь как он, только что, – мужчина кивнул подбородком на птицу. Митька перевел взгляд – ворон с виду казался совершенно неживым.

Митька качнулся… и спрыгнул. На ту сторону, где находились человек и птица. Это был вызов, и Митька просто не мог его проигнорировать. Напустив на себя независимый и равнодушный вид он небрежно прислонился к стене спиной. Молчал.

– Ох и натворил ты, парень… – без выражения констатировал мужчина, так и сидя на корточках. Митька обратил внимание на то, что тот вроде и хочет погладить, взять ворона – но не прикасается к птице. Митька нахмурился и глубже засунул руки в карманы.

– Это просто дохлая ворона, – буркнул он, собрав всю храбрость и наглость.

– Это крылья, у которых ты отнял ветер, – мягко возразил человек, – А ветер такого не прощает.

Митька нахмурился сильнее. Ему не нравилось, когда его пытались укорять и пугать. Но язвительнеые и дерзкие словечки, так и просившиеся наружу с языка не шли почему-то. Человек с таким сочувствием сообщил Митьке об этом, с таким искренним недоумением и огорчением смотрел на птицу (э… да, полетаешь теперь…), что Митьке стало внезапно и остро жаль его… не ворона, а вот этого странного человека… Может бездомного?…Одинокая и самая первая этой осенью снежинка крутнувшись, грациозно опустилась прямо на черное оперение…