Читать книгу "Боги-17"

7.4 Выпускной

Год прошёл совсем незаметно. Только что желтели листья на иве за окном класса алгебры, как вдруг уже в коридорах пахнет черёмухой, вовсю идут выпускные экзамены, учителя только и знают, что пускаются в душеспасительные или ностальгические беседы и глаза у них на мокром месте. И со всех сторон фоном – выпускной, выпускной, выпускной.

Митьке всё казалось, что он ещё далеко и вообще – наступит ли? Но вот и экзамены позади. И вот сам день выпускного, такой знакомый актовый зал – почти по-чужому торжественный. Одноклассницы отыгрались за банты и гольфы последнего звонка: буйство платьев самых разных фасонов, голые плечи и ноги, сложные причёски, яркий, тщательный макияж. Полный зал красавиц. Мальчики в пиджаках с подложенными плечами смотрелись блёкло на этом пёстром фоне.

– Нихуя себе Верка твоя дала, – присвистнул у него над ухом Колян. Митька вздрогнул и посмотрел по сторонам. Верку он заметил не сразу. Пожалуй потому, что не узнал: он ни разу не видел её в выпускном платье – она запретила зайти за ней домой и вообще ни разу не пыталась показать платье, чему Митька был даже и рад. Вообще, Митьке казалось, что она отнеслась к выпускному как к маленькой свадьбе, или как к репетиции свадьбы, о которой и его и её родители давно говорили как о чём-то само собой разумеющемся. У неё и платье оказалось белым. Верка прошла прямо к Митьке и встала рядом, провожаемая шелестящими шепотками. При новой причёске, умело наложенном макияже Верка казалась чуть ли не первой красавицей школы. Митька даже слегка обалдел, а потом загордился от того, что это его девушка. Верка, по всей видимости, твёрдо решила сделать этот выпускной своим личным балом. И ей это удавалось.

– Верка, ну ты ваще отпад, – влез Колян, пока Митька молча смотрел на неё и любовался. Вера неожиданно покраснела и отвернулась. Митька потом вспоминал этот момент с отстранённым удивлением – его тогда даже не кольнуло нехорошее предчувствие, хотя должно было.

Торжественная часть хоть и была ужасающе скучной, всё равно несла в себе долю очарования последнего раза. Митька не слушал, что говорят со сцены, он украдкой оглядывался и подсматривал за остальными. У кого-то был совершенно осоловелый вид. «Поди накидались в сортире водярой, олени» – думал Митька. У кого-то в глазах стояли настоящие слёзы (в основном у родителей, конечно). Но самое частое впечатление, которое Митька заметил на лицах было торжественно-предвкушающим. Митька не мог наверняка сказать, что именно предвкушали одноклассники: предстоящий банкет с дискотекой, свободу от школы или новую жизнь, но вот про себя он в эту минуту понял точно – новую жизнь, он предвкушал новую жизнь. Митька посмотрел на Веру, и она показалась ему в сто раз красивее, чем была ещё несколько минут назад. Он поймал себя на том, что улыбается как полный идиот. Вера была как всегда серьёзна, но необычно возбуждена. Её шея и щёки даже порозовели. Митьке захотелось наклониться и поцеловать её в эту милую розовую шею, а потом в ухо, а потом… Вера, видимо почувствовав его взгляд повернула к нему голову и чуть улыбнулась. С этого момента и до самого следующего утра Митька стал абсолютно, непередаваемо и беспричинно счастлив.

После торжественной части все плавно перетекли во двор, где выпускники отпустили в небо стаю белых воздушных шаров. Митьке было и весело и печально. Потом отправились, наконец, в соседнее кафе на банкет и дискотеку.

В кафе на накрытых столах чопорно и чинно, как дежурные преподаватели по углам, стояли несколько бутылок шампанского. Но даже тоскливый вид этих бутылок и учителей никому не испортил настроение. И они ели и пили и танцевали. Одинокие бутылки шампанского как по волшебству размножились и разбавились пивными и водочными. И учителя ближе к ночи уже не обращали на это никакого внимания. Митька пил только шампанское, оно совсем немного давало в голову, но он и так уже был пьян от самого этого дня и этой ночи. Ближе к полночи выпускники стали сбиваться в группки по нескольку человек и расходиться кто куда – по квартирам, по дачам, а то и просто бродить по городу. Митька, Верка и Колян с половиной класса пошли на квартиру, Митька так и не понял, на чью. В голове его стало пусто и весело и всё спуталось.

Он помнил, что Веру то и дело от него кто-то уводил – то потанцевать (парни), то поговорить (девчонки), то ещё что-то. Пил Митька сперва шампанское, потом вино, а потом сам не разбирал, что пьёт. Нектар радости. Опьянение, музыка, смех, разговоры сливались в нём в ощущение какого-то вселенского счастья и гармонии. Сейчас он любил каждого одноклассника. Особенно Коляна. Колян – друг!

И ещё он был почему-то абсолютно уверен, что сегодня у них с Верой состоится «первая брачная ночь». Верка тоже была оживлённая, пьяненькая, с блестящими глазами и горящими щеками. Необыкновенная Верка. Митька любил её в эту минуту больше жизни. Он ещё запомнил, как они с Верой целовались. Губы её – горячие, сладкие от шампанского, её руки вокруг его шеи. Но потом мир вокруг начал крутиться быстрее и быстрее…

И Митька очнулся от головной боли и от солнечного луча, который бил ему прямо в лицо весело и безжалостно. Это было первое и последнее в его жизни похмелье. Голова у него до сих пор кружилась, но теперь это вызывало тошноту, а не приятность. Он сел, огляделся: спали вповалку, кто где. Рядом с ним на диване лежало ещё пятеро тел – все какие-то одинаково помятые. Кто-то храпел. В комнате едко пахло прокисшей рвотой.

Митьку вдруг кольнуло беспокойство. Кольнуло прежде, чем он понял, в чём его причина. Где Вера? Её не было рядом, среди спящих в зале Митька её не видел. Беспокойство выросло. Нависло над Митькой дрожащим вопросительным знаком. Где же она? Митька кое-как перебрался через спящие тела и слез с дивана. Перешагивая через лежащих, пошёл на кухню – вдруг она уже там, сидит и пьёт чай и ждёт, когда Митька проснётся. Так было, когда он болел.

Пока Митька добрался до коридора, к беспокойству примешалось ещё и разочарование: все смутные, манящие обещания вчерашней ночи кончились не просто ничем, они кончились вот этим – перегарным чадом, тошнотой и чьей-то полузасохшей блевотиной на ковре.

В коридоре он заметил ещё одну приоткрытую дверь в другую комнату. И что-то заставило Митьку заглянуть в неё. Комната была спальней. На довольно широкой кровати, составленной из двух полуторок лежали только двое. Колян и Верка. Одеяло сползло, сбилось к ногам, солнце нагло ложилось на их постель широкими ломтями, высвечивая складки мятых простыней, изгибы полуприкрытых тел. Митькин мозг забуксовал, затормозил, пытаясь восстановить события и объяснить это. Но не было никаких других объяснений. Верка обнимала Коляна во сне. Её бедро было закинуто на его ногу. Её грудь прижималась к его груди. Колян спал, приоткрыв рот. Митька передёрнулся. Он не успел поймать себя. Только что внутри него была напряжённая мутная пустота, и вот её уже за один миг до краёв наполнила гремящая ярость. Всё его существо ненавидело Коляна и Верку. Желало им смерти. По-настоящему. Митька задышал тяжело, потянулся рукой к комоду на котором стояла бронзовая пепельница, стиснул пальцы на ней. Сделал шаг к кровати. Разбить им головы. Убить их. Ненависть сладко поднялась в груди. Митька чувствовал, как стремительно растёт родинка.

Верка открыла глаза. Глуповато моргала, глядя на Митьку. Потом судорожно потянулась за одеялом, чтобы прикрыться.

– Митя, – начала она.

Статуэтка вывалилась из его пальцев. Митька почувствовал, что проигрывает, что родинка его поймала. Ему стало страшно. Он замотал головой, отступая из комнаты.

– Митя! – настойчиво крикнула Верка, поднимаясь.

Митька развернулся и выскочил в прихожую, сунул ноги в ботинки, кое-как справился с чужим дверным замком и пулей вылетел на улицу. На улице было пусто и солнечно. И Митька понял, что сейчас вся его жизнь висит на волоске. И он побежал, несмотря на тошноту и головную боль, он побежал так быстро, как никогда не бегал. На крышу. Его больше ничто не могло спасти. Но дядя Миша что-то придумает. Солнце следило за ним. Оно видело его насквозь – Митька чувствовал. Нет ему спасения.

На крышу он взлетел в шесть шагов, так ему показалось. Обернулся в ужасе – никто не гонится. Но дядя Миши наверху не было. Не было. И буржуйка не дымилась. Некому было помочь. Всё осталось при нём. Всё внутри него – не сбежать. Верка, обнимающая Коляна. Приоткрытый рот его, по которому он мечтал врезать бронзовой пепельницей. Я за тебя пааааррррву, Митяй. Как будто его изо всей силы стукнуло в грудь. Митька рухнул на колени, опёрся руками на крышу. Теперь один на один. Или он, или его. Успокоиться… Как она его обнимала. Дышать ровно, быть непоколебимым… Они его предали! Дядя Миша тоже! Будь высоко, где тебя ничто не тревожит. Пусть они оба сдохнут! Сдохнут! Сдохнут! Как было бы хорошо, если бы они умерли – все, кто был в той квартире! Все!

И началась схватка. Он не хотел позволять слепящей ярости превратиться в черноту и заволочь его всего. Он боролся с каждым миллиметром. Но родинка тронулась в рост как почка, выпустила множество ростков, которые заполнили Митьку. Которые успокоили его, которые терзали его. Митька замер внутри, замолчали все голоса в его голове, отмерли все мысли и чувства, осталась одна воля. Так он стоял на коленях неподвижно до самого вечера. А когда солнце скрылось за зубчатым горизонтом города, он выпрямился, поднялся на ноги, подошёл к краю крыши. Ему пришла в голову другая идея. Хотя он больше ничего не чувствовал. Он встал на парапет, бестрепетно посмотрел на квадрат двора внизу и шагнул. В тот же момент родинка дошла до конца и прорезалась из его лопаток парой исчерна-синих крыльев, и Митька взлетел в небо, встал на ветер. Ему не позволили уйти от ответа. Долг был уплачен сполна.

Митька так и не заметил своё неподвижное тело, лежавшее в самом центре дворика.

Глава 8. Такая ерунда как темнота

8.1. Сны

Когда Митька вернулся на крышу, было уже темно. Накрапывал дождь. Поэтому Митька и не рассчитывал застать там кого-то ещё. Но на крыше мокрым комком торчал Джек – сидел под навесом у погасшей буржуйки, уткнув лицо в согнутые колени. Не лететь же теперь обратно.

Митька стряхнул влагу с крыльев, пошёл на своё обычное место, решив не обращать пока внимания на Джека.

– Привет, – сказал Джек, поднимая голову. – Мы волновались.

Он сказал это просто, без укора, но Митька слегка разозлился.

– Что я, младенец, волноваться обо мне?

Джек пожал плечами. Митька хотел спросить про Ленку, но не стал – гордость не позволила. Вместо этого он молча начал топить печку, дров они сюда ещё с Ленкой натаскали достаточно. Буржуйка скоро зашипела, испаряя с себя капли дождя.

– Иди, грейся, – недружелюбно буркнул Митька. Его можно было понять и так, как будто он предлагал Джеку уйти вниз, к Ленке и Локки.

– Там Артём, – извиняющимся тоном объяснил Джек, придвигаясь к печке. Митька только глаза закатил.

– Ты меня прости, – снова заговорил Джек после недолгого молчания. – Ну что я на тебя так… Тогда.

– Забей уже, – недовольно повёл плечом Митька. – Все нервные были. Я сам в общем тоже. Ну, тоже, в общем.

Джек понимающе кивнул и вздохнул. Митька сел на бетонную переборку и достал из внутреннего кармана книгу.

– Это что? – с любопытством спросил Джек.

– Бардо Тодол, Тибетская книга мёртвых, – ответил Митька, отлистывая первые страницы. – Хочу понять, что меня ждёт.

– Это необязательно же, – пискнул Джек.

– Обязательно, – покачал головой Митька. – Я так больше не могу. Я этого, кажется, хочу. Извини.

– Может, мы успеем за оставшийся месяц создать Мир, – робко предположил Джек. – Тебе ведь ещё месяц остался, да?

Митька кивнул.

– Мы ведь уже все девятеро собрались, – вдохновился Джек. – Значит, осталось всего ничего.

Митька рассеянно смотрел в книгу, его мысли были далеко и от неё и от Джека.

– Может быть, в новом мире тебе вообще не надо будет умирать, – почти прошептал Джек. – Там же другие законы, да? Чёрная Птица мне про тебя всё рассказал. Я знаю, что с тобой.

Митька усмехнулся.

– Значит, он знает?

– Он не мог к тебе вернуться, – торопливо заговорил Джек. – Ему пришлось уйти, он не хотел. Но он постоянно о тебе помнит, правда. И ему тоже нужна помощь. Только и надежда на новый Мир.

– Ладно, – остановил его Митька. – Нечего давать обещания, ты всё равно нифига не знаешь, как всё будет. Не мешай читать.

Джек покладисто умолк. Некоторое время он следил за нахмуренным лицом Митьки, который пытался в темноте разобрать слова.

– Мить?

– Ну чо?

– Почитай вслух?

– Господи, тогда ты заткнёшься? Ладно, слушай.

Близится время ухода твоего из этой Яви. Признаки Смерти в ощущениях таковы:

погружение Земли в Холодную Воду. Тягость заливается, погружаясь, холодом. Озноб и налитие свинцом;

– Это похоже на то, что со мной было, – прошептал Джек и передёрнулся.

8.2. Второй

Клочки снов лениво расползались в разные стороны от Сашки и мелким липким адом оседали на общажных ободранных обоях. Ночь и так была душной, а тут ещё эти сны. Сны после возвращения домой всегда тяжелы. Сашка не выдержал и сел на кровати. Кровать соседа была пуста, тот ещё не вернулся с каникул. Сашке казалось, что он находится на дне темного и холодного аквариума, где давно было пора менять воду. Он натянул трико. Оттолкнулся от кровати и подплыл к обеденному углу. В чайнике было пусто. Это значило, что придётся плыть на кухню. Он открыл дверь, захватил чайник и поплыл по коридору, с трудом пробиваясь сквозь толщу мутной воды. С коридора свисали клочки водорослей. По углам наросли ракушки. Сашка поморщился – не могут их вытравить уже второй год. Общага в этот час и в это время года была безлюдна. По коридору мимо Сашки проплыл только один малёк пангасиуса с первого этажа. Коридор, хоть и изгибался поначалу странно и строптиво, всё же привел его куда надо. Сашка не мог открыть кран, потому что вентили опять кто-то спрятал. Нужны были пассатижи, которых на обычном месте не оказалось. Зато в черном глубоком кресле с высокой спинкой примостилась Анюта. Вся в черном – черное платье без рукавов, черная шляпка с черным пером, черный газовый шарфик, черные перчатки и, конечно, неизменный черный зонтик. Все это делало ее кожу совершенно белой, почти светящейся в темной кухне. Анюта смотрела на него внимательными чёрными глазами и ничего не говорила.

– Вы не Анюта, – сообщил ей серьёзно Сашка. – У Анюты глаза серые. И пропуска нет.

Лже-Анюта ничего ему не ответила и он перестал обращать на неё внимание – он был занят поисками пассатижей. Посидев ещё минуту, Анюта закрыла себя в зонтик и пропала с кресла, которому, кстати, на этой кухне тоже было не место.

Пассатижи нашлись среди груды тарелок на металлическом общем столе между кустом кораллов и старым удильщиком Сашка напугал его и тот быстро спустился под стол, мигая своим фонариком. Сашка отвернул кран, из трубы потекло молоко. Сашка сперва задумчиво смотрел, как оно забеливает пространство вокруг себя, потом сунул кран в чайник и снова бросил взгляд на кресло, в надежде, что и оно исчезло. Но кресло не просто не исчезло – теперь там сидела здоровенная и черная, чернее черноты, кошка. Она щурила янтарные немигающие глаза на Сашку и мерно водила хвостом из стороны в сторону, как будто отсчитывала секунды. Сашка поднёс носик чайника ко рту, не отводя глаз от кошки. Он глотал безвкусное молоко и смотрел на неё. Потом взял одно из блюдец со стола и налил немного молока ей. Но кошка вдруг зашипела, изогнула спину и ударила лапой Сашку по руке. Блюдце, покачиваясь, уплыло под газовую плиту вместе с облачком разлившегося молока. Кошка собралась и, совершив безупречный прыжок, исчезла в проеме форточки. Сашка, потирая оцарапанную руку, подплыл к окну, но за стеклом было ничего не видно – только бурые водоросли покачивались в темноте.

– Это ничего, – сказал Сашка вслух. Он сказал это Илье. Илья всегда оставался рядом с ним, в нём. Даже во сне. Он знал, что Илья с ним тоже разговаривает там, дома, на кровати в их комнате, где вместо картины с замком на гвоздике висит капельница.

И Сашка поплыл обратно в комнату. Чайник в руке оставлял за собой млечный путь. «Если бы я решил повеситься, у меня бы не получилось, – подумал Сашка ни с того ни с сего». В комнате он поставил чайник в холодильник, а дверь закрыл на ключ. Кровать являла собой хитросплетение мокрых простыней, на которые совершенно не тянуло лечь. А самое главное – на его кровати уже кто-то спал. Это был не сосед.

– Илья, – позвал Сашка, чувствуя, как дёрнулось к горлу сердце. – Как ты тут оказался?

Илья не просыпался, хотя сон его был беспокоен. Сашка завис над ним. «Вот так я выглядел десять минут назад, пока спал, – думал он, глядя на взлохмаченные, прилипшие к мокрому лбу брата волосы, сшибленные на переносице брови, кривящиеся губы. Илья не просыпался. Сашка решительно протянул руку и потряс его за холодное плечо Кошка просочилась через окно и, сидя на подоконнике, с интересом следила за ними. Илья не просыпался. Сашка смятенно потоптался по ковру. «Даже водой не облить, – озабочено подумал он».

– Илья! Эй! Ты есть! Давай больше не будем играть в эту игру? Никогда! Проснись!

Илья открыл рот, не открывая глаз и сказал, выпуская в воду стайку пузырьков:

– Тебя нет.

И Сашку вдруг скрутил мощнейший приступ страха. Это был страх из самого его нутра. Он был таким сильным, что встали дыбом все волосы на теле. Страшно было до мороза по коже, до тошноты, до онемения. Сашка отпрянул. Хвост кошки замер на двенадцати. С большим трудом, не сразу, Сашка загнал ужас куда-то в неизмеримые глубины и задавил его там. Страх отступил. Осталась противная дрожь и мелкие капли холодного пота.

– Ты не Илья, – сказал Сашка. – Ты не Илья. И я есть.

Он отдышался и отступил дальше. Теперь он надеялся, что второй не проснётся. Сашка понятия не имел, кто это, но он чувствовал – второй хочет занять его место, хочет притвориться им, забрать у него Анюту, забрать всё. Сашка медленно отступал, он был уже на полпути к двери, когда второй снова заговорил под немигающим взглядом кошки:

– Илья есть, тебя – нет.

Сашку снова затрясло. Страх был иррационален, он был как физическая боль – появлялся извне и бил током по нервам.

– Неправда, неправда, – бормотал он, – неправда, неправда.

И с каждым словом всё больше верил второму и меньше себе. Смертная тоска пришла к нему в горло следом за страхом. Сашка перестал дышать, он силился сделать ещё два шага до двери и выскочить прочь. Ещё два шага и он спасён!

Но второй неожиданно сел и сразу распахнул черные, как внутренняя сторона Анютиного зонтика, глаза. И Сашка начал падать в них. Молча, не пытаясь ни за что уцепиться, как оловянный солдатик. И его сожрала темнота.

А потом он обнаружил себя, лежащим на холодной крыше. Сверху мелко сеял дождик. Сашка всё ещё дрожал, но не от холода. Он закашлялся, задышал жадно, со всхлипами.

– Сашка? – услышал он удивлённые голоса. Он сел, держась за горло. Джек и Митька. Он обрадовался им как родным, хотя, они этого не заметили.

– Как ты тут оказался? – растерянно спросил Джек, глядя на раздетого Сашку. – Ты так замёрзнешь…

Сашка покачал головой и отвернулся к городу.

– Можно я тут постою и подышу у вас? – как всегда вежливо попросил он. – Просто не обращайте на меня внимания, не беспокойтесь. Мне нужно отдышаться.

Митька хмуро глянул на него и пожал плечами.

– Ну, дальше читать или где? – спросил он у Джека.

– Ты потом сходи к Ленке, попроси у них одежду, – обратился всё-таки к Сашке Джек. – Ладно?

Сашка молча кивнул, оперевшись на парапет.

– Читай, – вздохнул Джек, повернувшись к Митьке.

Темно-синий с головой Совы Человек придет от Северо-Восточного Предела со скипетром в правой руке, черепом в левой, рот у него занят жеванием, он глотает.

Не бойся! Это все мысли твои – из них рождены эти устрашающие живые Знаки. Разгадай их!

8.3. Потерявшийся

Тренировки во сне (скорее вместо сна) давно стали для Артёма обыденной частью жизни. Но сегодня что-то изменилось. Вместо черноты рабочего поля уснувшего Артёма ослепили мягкие волны пустынных барханов, покоящиеся под безветренной синевой неба. Однажды он уже был в этом месте против воли своей маленькой наставницы. На песке стояли две девочки, явно поджидая его. Он узнал их сразу – Рыжая с прутиком и Черноволосая с двумя косичками.

– Чё такое? – хмуро спросил Артём, скрещивая руки на груди. – Решили внезапно извиниться за то, что спать мешаете? Не надо, я простил.

– Хамло, – сварливо отозвалась Рыжая, зеркально повторив его позу. – Ты тут по важному делу, между прочим.

Артём поднял одну бровь:

– Я так понимаю, выбора один хрен нет. Ну? Что за дело?

– Для начала я кое-что тебе объясню, – спокойно заговорила Черноволосая. – У нас с тобой осталось совсем немного времени. Партия Дылдика уже собралась, значит, жить вам всем осталось считанные дни.

– Чего? – нахмурился Артём. – Это почему это?

– Потому что игроки такого не потерпят, – пояснила Черноволосая, пока Рыжая корчила зверские рожи, призванные показать её отчаяние касательно непроходимой тупости Артёма.

– Дурак! – не выдержала она. – Да мы тут даже поспорили, за сколько сметут вашу партию.

Артём поднял обе брови.

– Нифига себе, – прошептал он. – Слышьте, чё… А назад отмотать нельзя? Я на такое не подписывался вообще-то.

Рыжая взвыла и закрутилась на песке. Черноволосая покачала головой:

– Отмотать – нельзя, но ты – потенциальный корректор, это совсем особый разговор, – поспешила она успокоить Артёма. – Ты в нашей партии, нам ты нужен живым, даже когда твои товарищи погибнут. Только ты странный, ты сюда физическим телом таскаешься, понимаешь? А должен тенью. И мы не понимаем, кто ты есть на самом деле. Так что придётся как-то разорвать твою связь с Игроком и обрести собственное имя. Таково условие. Нам было проще, мы ходили сюда тенями.

– Типа нитки обрезать? – снова нахмурившись, уточнил Артём. – Я не против. Бесит сама идея, что мной кто-то играет. А в этих ваших терминологиях я один хрен не шарю. Тени-не тени.

Он смутно припомнил, что Поля вроде бы называл тенью Длинного.

– И ты можешь стать одним из нас, – кивнула Черноволосая.

– А вас вообще много? – поинтересовался Артём.

Рыжая громко фыркнула. Она стояла с независимым видом, скрестив руки на груди, и неприязненно глядела на Артёма. В руке у неё был длинный прутик, который она нервно вертела тонкими пальчиками.

– Мы постоянно ищем своих, – медленно, как будто подбирая слова, ответила Плевака. – Немногие способны пережить отмежевание от Игрока. Немногие способны отмежеваться от него в принципе. И многие уничтожают себя сами, ошибившись в коррекции.

– В жизни б не подумал, что такие мелкие занимаются такими опасными вещами, – заметил Артём. Рыжая хлопнула себя ладонью по лбу.

– Видишь ли, – медленно проговорила Черноволосая, тщательно подбиря слова, – Мне довольно трудно ориентироваться в твоих нынешних понятиях о времени. Да вообще в твоих понятиях. Ты воспринимаешь нас не такими, какие мы есть, а какими тебе позволяют воспринимать нас твои… способности.

– То есть что, вы на самом деле не дети? – Тёма похолодел от внезапной догадки. – А вы вообще люди?

– Мы – корректоры, – хором ответили девочки.

– Ясно, – сказал Артём, которому стало немного не по себе. – Ну чего ждём-то?

– Едуна, – пояснила Плевака. – Он появится и мы отправимся. Он часто опаздывает.

– Такой же как ты, – прошипела Рыжая. – Все мальчишки одинаковые!

– Ну расскажите мне хоть чего-нибудь тогда, – обречённо попросил Артём. – Расскажите, как вы корректируете? Я что-то ни у кого из вас план-схемы не видел.

– Она у всех была, – отмахнулась Рыжая.

Плевака тихонько засмеялась.

– Поэтому она такая затасканная. Инструмент Корректирования у тебя будет другой. Имя подскажет.

– Например? – допытывался Артём, – У вас вот какие? Прутики что ли?

– У Прутика – прутик, – подтвердила Плевака серьёзно. – И твой инструмент будет похож на её. Она пишет прутиком по песку, и ты тоже любишь писать. Кроме тебя ещё никто не додумался писать на план-сехме.

– Почему это? – поднял бровь Артём.

– План-схема, вообще-то, практическое руководство – её читают обычно, болван, – объяснила рыжая Прутик почти дружелюбно.

– Кончай обзываться, – предупредил Артём. – Уши надеру, мне пофиг, кто ты там на самом деле.

Плевака продолжала рассказывать:

– Наш с Едуном инструмент не отделён от нас. Он – внутри. Едун поглощает материю и перерабатывает во что-то другое. Я – поглощаю информацию и сгущаю её, концентрирую. Всякому овощу – своё время, – и Плевака сплюнула на ладонь маленький шарик – жемчужина.

– Н-да, фиг поуправляешь пространством таким способом, – вырвалось у Артёма.

– Дело привычки, – покачала головой Плевака. – Ещё у нас были Резчик – он делал дыры и разрезы в материи, совмещал их или наоборот, разносил друг от друга. Мне кажется, это сложнее. И ещё был Гамер – он управлял единичными людьми и таким образом влиял на мироздание. Играл сутками.

– И где они сейчас, эти двое? – уточнил Артём. Плевака отвела взгляд. Прутик напустилась на него:

– Дурачина, тебе сказали же, что многие гибнут, сказали же?! Зачем ещё спрашиваешь?! Не ясно что ли? Раз их больше нет?!

Артём недовольно отвернулся от неё. Плевака ему нравилась гораздо больше Рыжей.

– Слушай, а чего не ты меня учишь? Ты вроде нормальная девка…

Плевака рассмеялась, Рыжая побагровела от злости.

– У вас с Прутиком намного больше общего, чем у нас с тобой, Громадина, – ответила Плевака, отсмеявшись. – Я не могу тебя учить, наши методы слишком разные.

– Ты слишком тупой, чтобы тебя учила Плевака, – прошипела Прутик. – Как можно было не додуматься за всё это время, что нет ничего опаснее игр со временем и пространством? Да ты ещё на стадии учёбы мог бы такого наделать, что никогда б не проснулся и всё!

Тёма почувствовал неприятный холодок в затылке.

– Ладно, харе пугать, – поморщился он, выставив вперёд ладони. – Что делать-то надо?

– Найти игрока, встретиться с ним лицом к лицу и попробовать оторваться от него, – перечислила Плевака. – Главное помни, с этого пути нельзя свернуть. Либо ты оторвёшься от игрока, либо погибнешь.

Артём внутренне передёрнулся, глядя в серьёзные и непроницаемые глаза девочки. Он не заметил, как к ним подошёл третий ребёнок – толстый, прилизанный мальчик чем-то похожий на Лиличку.

– Привет, Плевака, привет, Прутик, привет, Громадина, – церемонно сказал он детским баском и замер, сощурившись, как ящерица.

– Привет, Едун, – хором ответили девочки. У Артёма аж глаза зачесались от желания посмотреть на них всех через очки Гришки.

– Теперь мы можем начать поиск твоего имени, Громадина, – обратилась Плевака к Артёму. – Сперва ищешь своё имя, свою тень, потом – игрока. Не перепутай. Имя тени – твоя суть, без имени ничего не получится.

– И что, у меня имя должно быть типа вашего? – иронично уточнил Артём. – Можно я буду Молоток?

– Мы не выбираем имён, – сказали все трое одновременно. Артём даже отступил на шаг, это прозвучало жутковато.

– Едун, ешь, – тем временем распорядилась Плевака. – Давайте все ближе друг к другу.

Она протянула руки Артёму и Прутику. Артём руку девочке подал с интересом следя за происходящим. Едун встал к ним спиной и принялся странно дёргать головой и плечами, как будто решил украдкой сожрать что-то вкусное. Артём вытянул шею, стараясь разглядеть больше. Процесса он так и не увидел, зато скоро стал очевиден результат – Едун отхватывал ртом куски от пространства – дыра с неровными краями перед ним ширилась и за ней стояла тьма.

– Ну, – повелительно крикнула Прутик, когда проеденное отверстие стало достаточного размера. – Идёмте!

И они все вместе шагнули в темноту. Артёму показалось, что он ослеп. Он обернулся, но дыры, в которую они вошли, не увидел. Артём захлопал глазами, не отмечая разницы между положением век «закрыты» и «открыты». Ему было стыдно признаться себе в этом, но узкая ладошка Плеваки, которую он держал в своей руке приносила ему хоть какое-то подобие облегчения, связывала с реальностью.

– Не теряй себя, – мирно предупредил голосок Плеваки. – В темноте растворится всё, чем ты не являешься. Останется только тень. Не упусти её. Темнота неразборчива и способна сожрать и её тоже.

И прежде, чем Артём успел переварить эту информацию, она отпустила его руку. И тут же перестала существовать для Артёма.

– Эй, – осторожно позвал Артём. Акустики во тьме не было никакой. Он сам себя не слышал.

Страх обрушился на него неожиданно и мгновенно. В первый момент Артём не смог ему сопротивляться – все его мысли, самую его личность вытеснил неизъяснимый, ничем не перебиваемый ужас, казалось, каждая клетка его тела, заходилась криком, смешиваясь с тьмой, исчезая в ней навсегда. Стало не хватать воздуха, сердце сбилось с такта. В этот момент Артём, наконец, задержал дыхание и сказал себе «Стоп». Противостоять подобным вещам он худо бедно научился тогда же, в пятнадцать, одновременно с осознаванием себя во сне. Он уже давно не думал, что эти умения однажды пригодятся. Больше всего сводило с ума и вынимало душу то, что время во тьме текло совершенно неощутимо – вокруг ничего не менялось, не было ни единой точки отсчёта, из-за чего каждая секунда грозила тянуться вечно. Кое-как приведя в порядок сознание, Артём попытался проверить свои возможности – ощупал себя, потянул за ухо, прикусил губу – потопать по земле не удалось, похоже, что он парил в темноте. Кроме того, тактильная чувствительность его не удовлетворила – всё прикосновения воспринимались как сквозь слой ваты, даже боль была блеклой, хотя по подбородку потекло – прикусил губу слишком сильно.

– Эй! – наконец позвал он снова. Тщетно, не слышно самого себя. Паника мало помалу возвращалась. Артём разозлился. Не могли внятно объяснить, что делать, теперь он тут болтается как кусок говна в проруби и понятия не имеет, куда тыкаться. Это помогло.

– Эй! – заорал он злобно. – Эй, эй! Есть тут кто? Куда идти?

– Никуда, – неожиданно ответил ему насмешливый бесцветный голос. Источник его определить было невозможно. Он звучал одновременно извне и изнутри головы Артёма. – Никуда ты не пойдёшь, потому что тут некуда идти, здесь всего одно измерение.

– Но я-то тут трёхмерный, – привычно заспорил Артём, цепляясь за этот диалог, как цеплялся бы за руку утопающий.

– Нет, – возразил голос. – Ты больше не трёхмерный. Тебя больше вообще нет. Одни воспоминания о самом себе. Но скоро не останется и их. Не мешай.

Артёма бросило в жар.

– Нет ни рук, ни ног, ни ушей, ни головы – ничего у тебя нет, – продолжал голос. – Ты уже неверно помнишь цвета, формы, себя. Вы, люди, быстро забываете.