Читать книгу "Боги-17"

– А ты сам кто такой? – попытался увести разговор с неприятной темы Артём.

– Никто, – равнодушно ответил голос. – Я – это ты.

– А может, ты врёшь? – спросил Артём. – Как докажешь?

– Никак, – ответил голос и расхохотался. Артёму стало ещё более не по себе. Разговор шёл кругами в тупик и самое плохое было то, что голос, кажется, был прав – Артём начинал забывать, он уже не был уверен в том, что помнит какого цвета его рубашка, как выглядит гараж, какого роста Локки. Он не был уверен, что не провёл в этой темноте всю жизнь или хотя бы несколько вечностей, что не задремал на секунду и все двадцать пять лет одним махом приснились ему, а теперь сон развеивается, забывается медленно, но верно. Было ли? Может быть, нет? Ни Локки, ни Сени, ни крыши, ни мамы, ни института, ни «волги», ни снежного боя в пятом классе, ни манной каши, ни шпор по физике, ни Машки с первого потока, ни яичницы по утрам, ни своенравного Кузьмы Василича… Воспоминания выцветали на глазах, подёргивались дымкой, искажались. Артём помотал головой. Или ему так только показалось? Или нет у него никакой головы.

– Сходишь с ума? – заботливо спросил голос, отсмеявшись. – Это неудивительно, ведь тебя нет, значит, твоему уму не на чем держаться. Ты безумен и тебя нет. Так всё и происходит.

– Я есть, – упрямо сказал Артём, стиснув зубы. Ведь стискивают зубы, правильно? Сойти с ума – то, что он считал хуже смерти. Сомневаться в окружающем, не быть уверенным ни в чём, не иметь возможности положиться на свои чувства – худший кошмар из всех.

– И что же ты есть? – незамедлительно осведомился голос. – Тела у тебя нет. Ума у тебя нет. Чувств у тебя никогда не было, ты ведь у нас чурбан, – голос довольно хохотнул.

На мгновение у Артёма проскочила дикая мысль – над ним глумится Джек. Это он голос.

Артём снова изо всех сил прикусил губу. Он почти не почувствовал боли и едва не взвыл от отчаяния.

– Твоя память уже устала создавать иллюзии, – скучно заметил голос. – Скоро она сотрётся.

Артёму стало так тоскливо, что в пору плакать. На самом деле он с детства боялся темноты. Мучительным, стыдным страхом. В темноте всё по-другому, совсем без света, звуки ночью другие, запахи – другие. Что там? Ничего, кроме старого стула? Никого, кроме монстра? Не веришь – проверь, посвети на монстра фонариком. Разбей ему клыки, обломай рога, возьми в руки старую ракетку и вперёд. И все монстры отступают, превращаются в рубашки, одеяла, игрушки. Но хуже-то всего бегать в темноте до туалета, по коридору, потому, что можно не удержаться и повернуть голову налево у самой своей комнаты, где висит большое зеркало. Что может быть хуже, чем смотреть в полной темноте в зеркало, ничего не видеть, но знать и чувствовать – там стоишь ты. Но какой ты? Вчера ты смотрел в это зеркало при свете. Ты помнишь себя, помнишь, каким ты должен быть. Но темнота – вдруг она меняет тебя и ты уже совсем не ты. А то, что ты помнишь – обман. Что делать? Кричать, звать маму, чтобы она утешила, подтвердила – она тоже тебя помнит, всё в порядке. Но стыдно звать маму, когда тебе уже девять. Поэтому, Артём начал вести дневник. Записи. Миллионы записок – непременно на бумаге, никакой электроники, бумага более вещественна. Память утверждается в слове, слово утверждается в чернилах. Отныне и во веки веков. Чтобы перечитывать снова и снова – год за годом, проверять, убеждаться, не забывать. Неважно, что ты не прочитаешь их без света. Главное писать, даже в темноте, ощущая шероховатые или гладкие листы бумаги. Слова на них. Тонны слов. Они – доказательства. Они – истина. Они – твердь. Слова и есть – он сам. Человек-чернила. Человек-буква. Человек-знак.

Артём вздрогнул, ощутив на ресницах слабый ветерок. Темнота молчала, набухла, стала ещё чернее, как ночью перед рассветом в лесу.

– Назови своё имя, – глухо сказали ему.

– Знак! – заорал Артём изо всех сил, и тьма рухнула.

Артём обнаружил себя сидящим за деревянным шатким столом, покрытым клетчатой выцветшей клеёнкой. Помещение было тесное, света было мало. Напротив него сидел, низко нагнувшись над тарелкой, мужчина и жадно ел что-то. В какой-то момент он поднял голову, уставившись на Артёма тёмными провалами глаз.

– Б-батя, – севшим голосом прошептал Артём. Его затрясло.

– Батя, – проворчал мужчина и облизал ложку. Он подвинул тарелку к Артёму, жестом предложив ему присоединиться к трапезе. В тарелке, размером с кастрюлю, была варёная картошка с луком. На столе стоял чёрный хлеб, лежало на доске сало. Батина любимая еда.

Артём узнал и стол и помещение – кухня на даче. На той даче, которую батя построил своими руками и которую они с матерью продали сразу после его смерти. А он, оказывается, там остался.

– А как нет бати, так ты сразу за херню всякую принимаешься? – спросил отец, глядя на него невыразительными глазами мертвеца. – Здоровый лоб уже, перед матерью не стыдно?

– Да чё я сделал-то? – не выдержал Артём, ему снова было тринадцать или четырнадцать – сколько раз он в этом возрасте слышал подобное? И каждый раз изумлялся – что он сделал? Ну что? – Бать, ты лучше скажи, ты как… Откуда?

– Лезешь, куда не понимаешь, – перебил отец, тыча в него ложкой. – Хернёй страдаешь, в игры какие-то детские играешься. А я тебя как учил, а? Как я тебя учил, сопляк ты неблагодарный? Человеком будь, на ноги встань, женись, детей воспитай. А ты что? Я в гробу винтом кручусь от твоих выкидонов, сынка. Не для того мы с матерью тебя растили, не для того! Выучился – так иди и работай, а не по крышам с педиками шастай. Девушку найди хорошую, не шлюху и не прибабахнутую. Да жри уже!

Это было очень похоже на отца. Так похоже, что сердце защемило в груди. И стыдно было, да. Артёму было очень стыдно за себя. Не зря он пытался уйти. Ему захотелось поговорить с отцом, объяснить ему всё, оправдаться.

Батя снова принялся за еду, бубнил невнятно:

– Спутался с какими-то щенками идиотическими, бабами невнятными, дурными, с педиком этим нахальным. Тьфу, не мужик ты, Артём, не мужик.

Артём почувствовал, как краснеет. Батя его разозлил.

– Ты что ли мужик? – рявкнул он, трахнув кулаком по столу. – Бросил нас с мамкой, говорил же тебе врач – нельзя бухать, нельзя, а ты что? А ты, бля, что?!

– Не ори на отца! – гаркнула тень бати. – Много понимаешь, щенок. Бросай быстро свою херню, за ум возьмись, выкинь из головы дурь ты эту.

К Артёму вдруг пришло спокойствие:

– Понимаю, батя, всё понимаю. Ты решил, что водка твоя важнее нас с матерью… Ты, батя, свою жизнь проебал, так что мою теперь не трогай…

Батя качал головой, но Артём только сейчас обратил внимание, что вокруг бати вроде бы мошки вьются. Он смотрел, смотрел на них, пока те не превратились в координаты, формулы, числа. И в этих формулах Артём видел ошибку, которая попала в них как палка между шестерёнок.

– Тебя вообще тут быть не должно, – объяснил Артём, следя глазами за мушками-формулами. – Тебя сюда, батя, кто-то отправил, специально для меня. И я… – он сощурил глаза, прикидывая коррекцию. – Сейчас узнаю, кто это сделал. И всё поправлю заодно. Выучился я, батя, нормально выучился.

Отец молчал, глядя на него как усталая кукла. Артём шевельнул пальцами, в которых сам собой очутился небольшой серебристо-белый карандаш. Этим карандашом Артём ткнул в воздух, собирая на кончик формулы. Мушки начали менять траекторию, повинуясь стержню. Артём ещё не довёл коррекцию до конца, когда прямо в помещении поднялся сильный ветер. Тень отца вскочила со стула и в ужасе заозиралась по сторонам. У Артёма даже в груди ёкнуло – захотелось защитить отца от неведомого кошмара. Ветер усилился. Последний рассчёт коррекции был закончен. Как только Артём поставил точку в последнем примере, над отцом раскрылся рукав лабиринта. Особенно сильный порыв ветра подхватил его и унёс в развёрзтый рукав. Отец дико закричал, забился в воздухе. Артём невольно вздрогнул всем телом. Лабиринт схлопнулся и Артём снова остался один в сгустившейся темноте.

«Пора уже увидеться с этим игроком» – подумал Артём и недолго думая заорал прямо в темноту:

– Что, реально хотел взять меня такой хернёй, придурок?! Прям вот серьёзно ждал, что я нюни над батей распущу?! Да ты копец тупой, как ты вообще мог меня создать?! Я ж умнее раз в сто!

Он всматривался во тьму, всем своим существом желая ощутить присутствие этой твари, которая играет им как куклой. Ему даже казалось, он знает, как выглядит игрок – похож на Джека – мелкий, блаженный, слюнявый. Хотя, почему на Джека? Разве его игрок не должен походить на самого Артёма? Разве это не логично?

В лицо ему ударил сильнейший порыв ветра, забив нос и рот, вывернув веки. Артём рефлекторно поднял руки, защищаясь. Пространство завибрировало. Если бы Артёму было, куда падать, он наверняка упал бы. «Сейчас покажется! Сейчас!» – запрыгало в голове.

– Давай, ссыкло, – крикнул он в ветер, из последних сил выталкивая воздух изо рта. – Лицом к лицу… как мужик с мужиком!

Словно молнией прорезавшийся свет на одно мгновение вырезал из темноты огромный силуэт. Широкие плечи, руки в буграх мышц, колонны ног, голова в рогатом шлеме, круглый щит и боевой молот. Дыхание Артёма пресеклось. Увиденное ему немного польстило. Но раньше, чем он успел ощутить ещё хоть что-то, образ рассыпался. В глаза Артёму ударил ослепительный свет.

– Ах ты хамло тупорылое, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, – прошипел чей-то крайне озлобленный голос. Артёма насторожило то, что голос этот был хоть и низким, но низким по-женски. Он пытался разглядеть сквозь слёзы хоть что-то. Фигура в свете была так же огромна, как и показавшаяся во тьме. Но была она не столько велика размерами, сколько более объёмна, многомерна. Светлые волосы струились по узким плечам, боевой молот висел на богато украшенном поясе. Красивое лицо с тонкими чертами искажено злобой. Нервные ноздри точёного носика, пухые губы, большие глаза. Полная грудь под лёгким платьем.

– Ёб твою мать, – прошептал Артём в отчаянии и зажмурился. Пространство начало вращаться и сжиматься, оно водило вокруг Артёма и Игрока хороводы, мешало рассудок, меняло физические константы каждый миг.

– Куда ты полезло, говно?! – продолжала шипеть разъярённая женщина. – Думаешь, справишься со своим создателем? Со своей сутью?! Вот она, я, твоя суть, любуйся, сучонок! Да я каждую твою сраную мысль знаю, каждое желание, да я тебе такое устрою, что ты у меня усрёшься, скотина шовинистическая. Будет, как я сказала, ясно?!

И она ткнула Артёма в грудь рукояткой молота. От этого удара Артёма понесло прочь с немыслимой скоростью, прежде чем он потерял сознание, в голову ему пришла последняя горькая мысль: «Блядь. Я – баба».

– Не может быть… – стонал Артём, съёжившись на краю крыши, не открывая глаз. – Не хочу быть бабой… Не верю…

Митька, Сашка и Джек смотрели на него внимательно – кто с опаской, кто со скепсисом.

– Чё он несёт? – спросил Митька. – Откуда он ещё взялся?

– Наверное, игрока увидел, – сказал Джек и на всякий случай отошёл подальше. – Не знаю, что происходит… Или знаю.

Он зашелестел своими записями.

– Читай дальше, – вдруг приказал он Митьке, сузив глаза до чёрных щёлок. – Читай ещё.

Попробуй прислушаться к этому Знанию. Огромен искус в Сидпа Бардо. В остроте чувств, со способностью перемещаться мгновенно по желанию, даже если при жизни был согбен и немощен, ты можешь захлебнуться от радости. Удержись. Ты – в Сидпа Бардо. Осознай это! Отдай в том отчет и осади волнения.

Первая странность заключалась в том, как изменилось освещение в комнате. Ленка была чувствительна к таким вещам, поэтому, открыв глаза и заметив это, уже не смогла отмахнуться и продолжить спать. Света в комнате не прибавилось и не убавилось, но Ленка могла бы поспорить, что её комната была теперь не полностью её – она стала больше, длиннее, выше.

Это и было второй странностью. Тот угол, в котором стоял диванчик Ленки – с его светлыми обоями и несколькими рисунками на стенах, со стопками книг на полу и белым носком на самой границе поддивания остался прежним. Но приблизительно с середины – с компьютерного стола – комната непостижимым образом искажалась и перетекала в какое-то подобие земляной пещеры – из неровных стен и потолка торчали корни каких-то растений, пахло плесенью и дождевыми червями.

Там, среди груд невнятного хлама, ещё носившего остаточные признаки Ленкиных вещей, шевелилась третья странность. Странность была одета в старый и рваный байковый халат. Ленка села на диване, побаиваясь спускать ноги на пол. Тем временем существо в халате, повозившись, зажгло свечу или керосиновую лампу. В её свете Ленка хорошо разглядела его. Существо создавало впечатление ужасающей замусоленности, сальности и старости. Было оно облезлым, в комьях свалявшейся шерсти, которая свисала с разных участков его костлявых лап и головы. Проплешины были похожи на вытертую обивку плюшевого кресла. Существо грузно, с натугой прыгнуло в сторону Ленки. Ленка инстинктивно шарахнулась назад и треснулась затылком о стену. Было очень больно, Ленка схватилась за голову и зажмурилась, слёзы брызнули из глаз.

– Ой, блин, – всхлипнула она.

– Кролики мы, – укоризненным басом, напоминающим голос Поли, ответило на это существо. Оно стояло у стола, на котором вместо компьютера ровными рядами стояло около полусотни разнокалиберных флаконов. Дрожащими лапами кролик накапал в большой грязный чайник какой-то жидкости из одного из них. Залил капли водой из кувшина, расплескав не меньше половины, присосался к носику чайника, пару раз стукнувшись о него передними резцами, и жадно начал пить.

– Что вы сделали с нашей квартирой? – Ленка хотела, чтобы её голос звучал твёрдо и сурово, но вышло это довольно жалко. Особенно её беспокоило, что земляная пещера оказалась на месте двери в коридор. Может быть это только её угол унесло в неизвестную вселенную, а может быть, пещера заменила остальную часть квартиры, в том числе комнату, где спал Локки и зал, где обычно ночевал Джек.

– Ты пришла к нам во сне, – прохрипел кролик, задумчиво поскрёб подбородок когтистой лапкой. – То, значит, ты пришла, потому что мы вообще-та не спим с некоторых пор.

– Значит, вы мне снитесь? – с некоторым облегчением уточнила Ленка.

– То, значит, не значит, – проскрежетал кролик. – Как эта мы тебе снимся, ежели сами не спим? Э?

Ленка сочла за лучшее прекратить расспросы. Кролик крепко сбивал её с толку.

– Мы существуем непрерывно! – торжественно воскликнул тем временем кролик. – То есть, значит, потому что мы спать завязали. Мы – суть настоящее, а ты – суть спящее, потому ты нам снишься.

– Я ничего не понимаю, – жалобно пискнула Ленка.

– Тогда выпей, – настоятельно посоветовал кролик и широким жестом обвёл свои склянки.

Ленка, отважно слезла с кровати, сунула ноги в тапочки (с кроликами) и подошла к столу. На каждой склянке тут же обнаружилась сияющая надпись: «Выпей меня, детка». На кролике тоже. Следуя основным правилам здравого смысла, который редко изменял Ленке, ей совершенно точно нельзя было пить ничего из того, что так щедро себя предлагало. Ленка собрала своё мужество в кулак и сказала:

– Я буду то же, что и вы.

Все надписи разочарованно мигнули и погасли. Кролик, выпячивающий свой ярлык на груди, сник и пожал костлявыми плечами. Он без колебаний выбрал флакон непроницаемо-зелёного стекла и плеснул себе в чайник, а Ленке в какое-то подобие аптекарской ступки.

– Будем, – пробасил он. – За понимание!

И залпом выпил. Ленка, не глядя в ступку, попыталась совершить такой же подвиг.

– Не пошло? – заботливо просипел кролик, глядя с естествоиспытательским любопытством на Ленку. Она задыхалась, из глаз лились слёзы, горло горело. Кролик, не отрывая взгляда красных раскосых глаз от Ленки, достал из складок халата гигантскую папиросную бумажку и принялся творить самокрутку. Ленка потихоньку приходила в себя. Пойло, которое они пили, напоминало неразбавленный антифриз. Ленка его никогда не пробовала, но интуиция подсказала, что именно таков он на вкус и есть – антифриз неразбавленный.

– В другой раз на чужое рот не разевай, сама выбирай, – поучительно изрёк Кролик, доворачивая самокрутку.

Ленка на всякий случай отодвинулась от стола и флаконов подальше. Уж больше она ни к одному не притронется.

– Так вот, о чём мы говорили? – Кролик всунул самокрутку между нижними и верхними резцами и задумчиво прикурил от одного из флаконов. Дым самокрутки оказался поразительно обильным и вонючим, Ленка снова закашлялась до слёз. «Если бы я спала, сейчас бы точно проснулась, – подумала она с мучительным чувством неизбежности».

– Мы говорили о том, что я вам снюсь… Или вы мне, – прокашлявшись, подсказала Ленка.

– Ага, – значительно отозвался Кролик. – Значит так, для наглядности… Ты в шахматы как, ходить умеешь?

Ленка неуверенно пожала плечами. Ходить она умела, а вот играть не так чтобы очень. В период увлечения Локки шахматным клубом, классе этак в пятом, он усаживал Ленку за партии, чтобы отрабатывать на ней защиты, стратегии и тактики из методической книжки. Ленке было скучно, но она послушно помогала брату, потому что была уверена, долго он не протянет. Так и получилось.

– Значит, и в это сможешь, – заключил Кролик и махом скинул со стола все пузырьки и бутылочки. Поверхность стола оказалась покрыта шахматными клетками, которые неприятно напомнили Ленке о Коридоре. Кролик залез под стол и зашуршал там, скоро он вынырнул, крепко приложившись головой о столешницу, матернулся вполголоса и выложил на поверхность стола продолговатый футляр, обтянутый вытертым бархатом. Ленка молча наблюдала за ним с растущим беспокойством. Кролик перекатил самокрутку в угол рта и открыл футляр. Внутри него, каждая в своей ячейке, лежали фигуры. С одной стороны футляра – белые, с другой – чёрные. На шахматные фигуры они походили мало. Все они были антропоморфными, тонкой работы, только на месте лиц были гладкие, пустые овалы. Кролик неспешно принялся расставлять их на столе-доске. Ленка передёрнулась – безликие фигуры производили на неё тягостное впечатление. Как только фигуры были расставлены по местам, на месте овалов стали явственно проступать лица. Ленка присмотрелась к чёрным и оторопела – из-под поднятого забрала чёрного рыцаря на неё бесстрастно и пусто смотрел Митька. Все фигуры обрели лица её знакомых: на троне чёрного короля дремал усталый Джек в своей смешной шапке вместо короны; две ладьи по краям оказались Гришкой и Артёмом, офицером королевы был Сашка; на местах коней стояли Локки и Лиличка. У Пешек не было лиц, но платья их были выполнены в виде купола зонта, что живо напомнило Ленке об Анюте. Королевой, к удивлению и смущению Ленки, оказалась она сама.

Кролик зашёлся в приступе чахоточного кашля, а может быть и смеха. Ленка вздрогнула, оторвавшись от рассматривания чёрных фигур и взгляд её упал на фигуры кролика.

– Ты играешь чёрными, – категорично выразил свою волю кролик. – А мы играем белыми.

Ленка не стала возражать. Её поразило то, что у некоторых белых тоже были лица – те же самые. У пешек Кролика не было зонтообразных платьев, зато было лицо Анюты, друг напротив друга, как в зеркальном отражении стояли фигуры с лицами Лилички, Артёма, Локки и Сашки. Чёрный король, Гришкина ладья, офицер Митьки и Королева Ленки остались без двойников.

Без дальнейших прелюдий Кролик сделал первый ход Е2-Е4, и Ленка лихорадочно принялась вспоминать то, что когда-то узнала от Локки о всяких там сицилийских защитах, гамбитах и форточках.

Они ушли в игру. Кролик пил за каждый удачный с его точки зрения ход. Ленку же пугало и мучило неизбежное приближение момента, когда кто-то должен будет «съесть» фигуру с лицом. И что тогда случится? Вдруг это как-то повлияет на реальность? Кроме того ей мерещился алчный блеск в глазах Кролика, когда он замечал пусть даже защищенную фигуру под сруб. Из-за попыток Ленки увести из-под сруба любую фигуру игра затягивалась. Ленка боялась двигать фигуры вперёд, боялась контратаковать, жертвовала только безликими пешками. Стратегия Кролика же напротив была направлена на то, чтобы беречь пешки и двигать их к восьмой линии, безрассудно жертвуя фигурами, начиная с короля.

– Так ты ни за что не победишь нас, – заявил кролик, потирая когтистые лапки. – Сдавайся без боя, три мои пешки уже на линии. Я первым проведу пешку в королевы.

Ленка не сразу поняла, что он имеет в виду.

– Игра заканчивается, когда пешка становится королевой? – осторожно уточнила она.

– То есть так, – подтвердил кролик, остервенело почесавшись. – Короля пугать – ни-ни, ещё проснётся. И то есть што тогда? Тогда што есть то, мы вас спрашиваем?

Ленка понятия не имела «што тогда» и поэтому промолчала. Она посмотрела на доску свежим взглядом и поняла, что при нынешнем расположении фигур шансов на победу у неё почти нет. Кролик тем временем продолжал вещать:

– Одна королева на восьмой линии, другая – в сброс.

– Это же карточный термин, – нервно сказала Ленка, поглядывая на себя-королеву.

– Без разницы, – равнодушно отозвался Кролик и смахнул с доски очередную чёрную пешку. – Вы-то, колодные, то что играете в карты… О где бишь мы? А! – и пропел чужим тонким голосоком: «Королеву старую с доски долой, королева новая на линии восьмой». То есть наша победа.

«Кто бы сомневался» – печально подумала Ленка. Кто бы дал ей остаться королевой, ну конечно. Если она королева, то только для того, чтобы пожертвовать собой ради победы в чужой игре. А что будет с ней, если даже она выиграет? Что значит этот «сброс». «Ничего с тобой не случится, – твёрдо сказала она себе. – Во-первых, это сон, во-вторых, это просто игра.» Но она чувствовала, что лжёт себе. Может быть, лучше проиграть? Тогда она останется цела. Пока она думала о себе, пропустила гамбит, разыгранный кроликом, и очнулась только когда белая ладья-Артём стряхнул с доски чёрного коня-Локки. Ленка так и обмерла. Конь упал за пределы стола… и появился на другом конце доски. Он стал белым. Теперь у кролика было три белых коня.

– Что будет, если я проиграю? – спросила она кролика, не отрывая глаз от двух Локки.

– Когда ты будешь проиграешь, – с упором на первое слово ответил кролик, – вас не будет стать. Как и тех, кто есть пытался до вас. И до них. И до них. И до…

– Я поняла, – оборвала его Ленка, делая ход. Локки у неё был под защитой Сашки. Белая ладья стала чёрной. Кролик не остался в долгу и срубил офицером-Сашкой ещё одну пешку. Предпоследнюю. Ленка напала на офицера своим офицером-Сашкой и её рука не дрогнула, хотя в голове вихрем пронёсся целый ворох панических мыслей о том, к чему это может привести в реальности. Но произошло неожиданное – её чёрный офицер сменил цвет на белый. Ленка ойкнула, кролик злорадно расхохотался.

– Себя рубить нельзя, – азартно крикнул он и тяжело запрыгал вверх и вниз.

– А много было таких …как мы? – попыталась отвлечь его Ленка, лихорадочно продумывая варианты ходов. Их было немного.

– Миллионы. Миллиарды, – бормотал кролик, наливая себе в чайник едучей жидкости.

– Миллиарды? – ахнула Ленка. – Как такое может быть?

– Время вмещает в себя больше ходов, – высокомерно объяснил кролик.

– Мир был уже шестнадцать разов. И миллионы раз его не было становилось. И миллиарды раз, когда игрушки не были успевали расставить на доску. Игрушкам не победить игрока. Копия не получается с оригиналом…

– Но тем не менее, шестнадцать раз это произошло, – напомнила Ленка.

– Лучше бы это нет, – сказал кролик и как-то странно покривился и исказился.

Слезли остатки кроличьей шерсти, вывалились торчащие резцы, отвалились уши, кусками опал с его тела ветхий халат. Под личиной кролика оказался странный мужчина, Ленке совершенно незнакомый, узкоплечий, мелкокостный. У него было подёргивающееся лицо, которое будто всё не могло решить, как именно ему выглядеть и какое выражение принять. Запомнить его было невозможно.

– Лучше бы это нет, – повторил мужчина с некоторым трудом, как будто ему приходилось подбирать слова и ломать язык. – Тебе надлежит совершить твой ход, – сухо добавил он. – Я посоветовал бы тебе тщательно раздумать над тем, чтобы ты собиралась совершить.

Хотя мужчина даже сидя выглядел гораздо ниже Ленки, казался хрупким и слабым, он всё равно пугал её, как могут пугать животных покойники.

– К-кто вы? – выдавила она.

– Мы – ваш друг, – ответил мужчина и его лицо задёргалось сильнее. – Мы есть ваш предупреждатель. Мы желаем вам добра. Вы обречены чтобы проиграть, но мы можем сделать нашу партию вместе так, что никто не пострадает. Игроки будут поражены через меня вашими руками.

– Вы игрок? – спросила Ленка. Её начинало подташнивать, то ли от страха, то ли от ряби на лице незнакомого доброжелателя.

– Я не играю с очень давнишнего времени, – ответил мужчина. – У меня отсутствуют персонажи. Следует то, что я не могу явиться игроком. Делай ход. Время проистекает. Дай мне победить партию. Не отказывайся от помощи меня.

Ленка в панике посмотрела на доску. Сейчас у неё была возможность провести свою пешку на восьмую линию, но она могла и позволить лже-кролику провести его пешку. Только вот что из этого будет правильным?

– Время! Время! – гаркнул мужчина, поднимаясь на ноги. Над их головой открылся рукав Коридора, подняв ужасный ветер, в вое которого тонули и крики мужчины и даже мысли самой Ленки.

Решительность никогда не была её сильной стороной. Для решительности и выбора у неё был Локки. Она попыталась рассуждать логически, хотя это было сложно под крики страшного незнакомца и вой лабиринта. Если она выигрывает, то жертвует собой; если проигрывает, то собой не жертвует… Или жертвует всеми? Простой математический расчёт безжалостно намекал на приемлемость только первого варианта. Ленка набрала в грудь воздуха, как будто перед прыжком в воду и подвинула свою последнюю пешку за восьмую линию. Она-королева немедленно упала с доски, не устояв под очередным порывом ветра.

Мужчина неожиданно взялся за край шахматного стола и с грохотом перевернул его. Ленка испуганно отскочила и в этот момент ветер оторвал её саму от пола и закружил по пещере.

– Я был терпелив! – кричал мужчина. – Но кроме тебя есть восемь, хотя бы один окажется умнее!

Рукав Коридора разрастался, превращаясь во вращающуюся шахматную дыру в потолке. Ленка закрыла глаза и сжалась. Флаконы и шахматные фигурки, летевшие вместе с ней и мимо неё больно ударяли её то по голове, то по пальцам.

– Отруби себе голову! Отруби себе голову! – услышала она голос кролика и упала в дыру на потолке.

**

Открыла глаза она уже на крыше. И увидела там Митьку.

– Привет, – сказал он сумрачно и отвёл глаза.

– Он вернулся, правда круто! – подлетел с другой стороны Джек. – А ты как тут оказалась?

– Я упала, – жалобно ответила Ленка. – Мне срочно нужно домой… Вы тут Локки не видели?

Оба отрицательно покачали головами.