Текст книги "Via Roma"

Никольское в июне 2013 года

Маралы – это олени. Панты – их молодые рога. На ощупь мягкие, потому что неокрепшие и покрыты шерстью, и горячие, потому что наполнены кровью. За лето они окостеневают и заостряются – превращаются в опасное оружие, оно же брачное украшение. Ранней весной рога отпадают и вырастают снова. Маралов разводят ради пантов. Медицина – скорее, традиционная, чем официальная, – считает их важным оздоравливающе-омолаживающим средством, которое особенно наглядно воздействует на первичные половые признаки мужчин. В пантовой крови содержится много важных микроэлементов, гормонов, липидов и пептидов – в этом, считается, всё и дело.

В большом маральнике «Никольское» рядом с одноимённой деревней в Алтайском крае панты маралам срезают так. Сначала стадо оленей из парка, огороженного пастбища (всё поголовье разделено на несколько парков), собирают в шайбы, иначе называемые каплями, – это небольшие деревянные загоны. Оттуда маралов с помощью диких криков поодиночке загоняют в карман, иначе перестановочный коридор, который перегораживают после того, как в него попадает животное. Иногда в коридор попадает два или три марала; лишних выгоняют обратно в шайбу. Загнанного марала пиками и криками гонят дальше, к станку, выкрашенной в зелёный цвет большой будке, закрытой с другого конца. Когда олень попадает внутрь станка, сзади закрывают ворота, тело животного зажимают большими плотными валиками с двух сторон, а пол под его ногами убирается. Голову его кладут на широкую плотную ленту, панты с двух сторон связывают верёвками, их держат с разных сторон два человека. Третий человек ставит на шею маралу ногу в большом резиновом сапоге, зажимая голову. Марал стучит зубами, этот звук похож на то, как бьют копытами по камням. На глаза оленю накидывают кусок клеёнки, мокрый от крови других оленей; этот кусок называется ночкой. Четвёртый человек отпиливает панты ножовкой близко к их основанию. Олени редко ведут себя совсем смирно: они брыкаются, отчего пильщик делает паузы. Это очень сильные животное, если бы из-под их ног не убирали пол, они бы с лёгкостью вырвались и покалечили бы себя и людей. Иногда ночка сбивается, открывает один олений глаз; на него льётся тёмная кровь. В нём отчётливо читается то, что ветеринары называют стрессом, но проще назвать ужасом. Место среза натирают смесью алюмокалиевых квасцов и нафталина, чтобы оно не загноилось и быстро зажило. Отрезанный пант переворачивают срезом вверх и передают пятому человеку, который отдаёт его шестому. Тот запечатывает место среза глиной и кладёт пант на весы. Седьмой человек записывает вес в специальную тетрадь. Панты стоят очень дорого, важен строгий учёт. В это время пол поднимают, открывают ворота станка, и безрогий олень вырывается на волю, бежит прочь. Бывает, что первые секунды он растерян и не знает, что делать; его прогоняют криками. Ранней весной коронки у него отпадут и на их месте вырастут новые панты. В неволе маралы живут до двадцати пяти лет, на свободе – вдвое меньше.

Панты варят, консервируя кровь, а потом сушат; часть замораживают, чтобы выварить и высушить потом. Из пантов вырабатывают пантогематоген, делают с ними алкогольные настойки и безалкогольные бальзамы, добавляют в мёд, продают в нарезанном виде («Кусочки пантов необходимо тщательно пережёвывать и проглатывать», – так пишут в сопроводительных листовках). Из них – самое главное – делают ванны из жидкости, полученной в процессе вываривания пантов. Если в станке пахнет кровью и страхом, то в помещении с пантовыми ваннами пахнет говном и смертью. О том, как люди изменяются пантовыми ваннами, объясняют шутливыми полунамёками. Обязательно, утверждают, рядом должна быть женщина, иначе никак. Рассказывают, как в девяностые приезжали пожилые богатые мужчины с водкой и девушками и после ванн умирали прямо на девушках, потому что сердце не выдерживало страсти. Непременно упоминают, что Путин тоже принимает пантовые ванны; когда спрашиваешь, где именно, панорамно отвечают: а там.

Я ел шурпу из марала и ел из него бефстроганов (это хорошее крепкое мясо, но с ним надо уметь обращаться; в этом маральнике с ним обращались не очень умело, оно было жёстким), пил крепкую настойку на пантах (в бутылке болтался кусочек панта; не самая выдающаяся настойка на свете) и разбавленную пантовым бальзамом минеральную воду (входящие в состав травы делают напиток похожим на «Байкал»), пробовал панты в меду. Пантовые ванны я не принимал. Я считаю, что люди, которые ими пользуются, сначала должны увидеть, как срезают панты. Я тоже почувствовал себя вправе пить настойку с бальзамом только после того, как это увидел.

В Никольское мы ехали из большого села Алтайского по медленным полугрунтовым дорогам мимо хвойных каменистых гор, мимо горно-лесных ручьёв, мимо стелющихся по холмам оранжевых купальниц-огоньков, мимо холмов, где зарастали травой фундаменты прекратившихся деревень, мимо деревень прекращающихся, вдоль перелопаченной золотоискателями реки Баранчи. В маральнике есть гостиница, сделанная из огромных кедровых брёвен. Зимой со склона напротив неё катаются на лыжах; год или два назад поставили подъёмник.

Арзамас в июне и июле 2013 года

Между бывшим пунктом приёма стеклотары, ныне фруктово-овощным сарайчиком, и одним из двух домов-близнецов, построенных купцом Будылиным для двух своих сыновей, чтобы избавить их от братской зависти, поёт под гитару несвежий молодой человек – с густой слезою, жалостно, в нос, – и прохожие женщины суют ему денег, его же слушают люди, ожидающие у почты «пятёрку», слушают этого лжеца, лживым голосом своим лгущего, что не стонет русский парень от ран, а ведь он стонет, что русский парень в огне не горит, а он горит, что в воде русский парень не тонет, а он тонет, обычное страшное дело, и не тебе, гнусавому, гнусить об этом.

У самого входа на рынок продавщица цветочной рассады читает Домбровского: «Обезьяна пришла за своим черепом». Чуть далее – дешёвое изобилие, всякая всячина: швабры, прищепки, металлические крышки для банок, пластмассовые крышки для банок. «Почём хреновины-ти?» – спрашивает женщина, трогая металлических ёжиков для мытья посуды. В ягодном закутке мужчина в солнечных очках двумя пальцами добавляет для красоты лисичек в небольшие наполненные ведёрки, ещё добавляет; «Success is on my way», – написано на его майке. А в мясных рядах продавщица черноволосая, красивая, гладит нежно, как мужчину, свинину из Новосёлок. «Как милого своего ласкаешь», – говорит ей, уточняет отец.

На раскрытом окне деревянного дома лежали руки и седая голова небольшой престарелой женщины. Прямо под головой на светлых от времени досках спускалась вниз тёмная полоса, и казалось, что это вытекший из женщины пот, если не слёзы её жизни. Голова женщины повернулась на щёку. Напротив, в магазине при ресторане «Разгуляй», в холодильной витрине лежали завёрнутые в плёнку небольшие кусочки белого сала в красном перце. На них были наклеены оранжевые лепестки с написанными от руки цифрами: «11», «13», «16», «12», «14». Мы обошли, надев обширные полотняные тапки с завязками, крошечный гайдаровский домик, где самой большой комнатой были сени, потрогали бронзового гуся перед гостиницей «Реавиль», посмотрели, как продают на рынке ягоды и кроссовки, видели в магазине добытые из местных домов и огородов медные копейки, деньги, денежки. Вместо воздуха осталась одна температура, настоянная на липовом цвете, и мы тяжело шли сквозь неё, когда из одной тёмно-серой тучи среди белых как небо облаков упала и разбилась об асфальт крупная пресная вишня. За ней упала другая, третья, сразу много, они расшибались тёмными пятнами, а одна упала ко мне в стакан с кислым квасом и сразу растворилась. Мы дошли до остановки, где собрались женщины, и дождь прекратился, и женщины разошлись. Автобуса долго не было.

Я смотрю на немолодых женщин, из которых большей частью состоит автобус в середине дня, на солнце, которое освещает их через стёкла, и думаю отчего-то о том, что этот город разбогател, расширился, разросся благодаря оружию и деталям оружия.

У Вечного огня поставили две сормовских пушки. Вечный огонь открыли в шестьдесят седьмом, к пятидесятилетию революции, и надпись на стеле про это: «Борцам за советскую власть», и место соответствующее: в восемнадцатом здесь, где город тогда уже кончался, на пустыре, вручили красное знамя полку латышских стрелков. Но постепенно и как-то сам собой Вечный огонь стал памятником Великой Отечественной, а позднее, в середине девяностых, по бокам его поставили бюсты арзамасских героев Советского Союза и чёрную каменную стену с фамилиями горожан, погибших на войне. Сейчас уже и табличка про красное знамя затёрта, но и фамилии тоже ничего не говорят детям, которые облепляют стволы орудий, их щиты.

В старой части Арзамаса есть улица Владимирского, бывший Попов переулок. Её переименовали после революции – в честь Михаила Владимирского, родившегося в Арзамасе большевика, одно время наркома здравоохранения РСФСР, а потом председателя Центральной ревизионной комиссии партии. В девяносто первом её переименовали снова – в честь Фёдора Владимирского, отца Михаила, священника, который устроил в городе первый водопровод. Так улица Владимирского стала улицей Владимирского, и никто ничего не заметил, потому что таблички на домах не меняли.

Похожая, хотя, с другой стороны, совсем не похожая, история произошла с памятником Ленину, который стоит на центральной городской площади, называемой просто Площадью, в специально для этой цели заведённом Ленинском садике. Эту каменную статую поставили в пятьдесят шестом взамен бронзовой, но с течением времени она стала ощущать на себе его разрушительное влияние. Так что в конце восьмидесятых её решили из Ленинского садика убрать, но сначала сняли с неё бронзовую копию, которую поставили в новой части города. Из-за перестроечной, а точнее, послеперестроечной сумятицы так первый памятник и не убрали, и теперь в Арзамасе стоят два одинаковых памятника Ленину.

Сегодняшние переименования и переставления в Арзамасе другого рода. На здании пединститута, в котором я учился, всегда висела мемориальная доска про то, что в этом здании находился некоторое время Гражданской войны штаб Восточного фронта (а охранял его как раз тот самый полк латышских стрелков, котором вручили знамя на том месте, где сейчас Вечный огонь). Про то, что командовал фронтом расстрелянный в тридцать восьмом Иоаким Вацетис, на доске написано не было, зато был упомянут военный инженер фронта Дмитрий Карбышев, которого заморозили в лагере Маутхаузен в сорок пятом. Сейчас этой доски на здании нет, вместо неё висит другая: что в семинарии, которая в этом здании располагалась изначально, учился родившийся в Арзамасе будущий патриарх Сергий Страгородский.

В Арзамасе теперь есть Музей патриаршества в бывшем магистрате, который никакого отношения к церковным делам не имел, и есть площадь Сергия Страгородского, на которой вскоре ему должны поставить и памятник. Мемориальный камень на том месте, где стоял его дом, тоже уже есть.

Междугородный автовокзал перенесли со станции Арзамас-II, с окраины, где совсем близко выезд на нижегородскую трассу, в старый центр, объединив с пригородной автостанцией. Так что дивеевские паломники, использующие Арзамас как перевалочный пункт, теперь не пересаживаются там же, куда приезжают на поезде, на нужные автобусы, а пересекают сначала весь город. Зато они могут узнать у горожан на остановке «единицы», как этот город устроен. Перечитать в ожидании «единицы» приклеенное к остановке объявление: «Организация представляет социальный проект по обеспечению всех желающих работой» (а при желании перечитать его несколько раз). Сесть в автобус, где на стекле кабины водителя висит календарь с виноградными лозами и надписью резной кириллицей: «Один Господь, одна вера, одно крещение, один Бог и отец всех». Наконец, увидеть из автобуса своими собственными глазами, что Арзамас со своими многочисленными восстановленными церквями – место, ничуть в благочестии Дивееву не уступающее. И задержаться, быть может, в городе на некоторое время.

Станция Арзамас-I совсем пуста. Пути зарастают травой. Приезжает одинокий электровоз, и мы смотрим на него. Через некоторое долгое время, заполненное исключительно самим собой, въезжает долгий товарный поезд. Он тянет платформы с огромными трубами для транспортировки газа. Поезд не останавливается, и станция снова пустеет. Мы поднимаемся к автобусной остановке. Из-за кустов неподалёку раздаётся пение, потом выходит священник в жаркой рясе. Он поёт в телефон и заходит в продуктовый магазин. Переходят дорогу и становятся на остановке мужчина и пожилая женщина. Они молчат. «Саша, иди, а то ведь обидятся», – говорит пожилая женщина. Мужчина не уходит. Появляется автобус, и они прощаются, говорят друг другу приятные каждому слова, но автобус не тот, проезжает мимо, поэтому они снова молчат. Появляется автобус, и они снова прощаются, говорят друг другу приятные каждому слова. Он, посадив её в автобус, уходит.

Основные развлечения в Арзамасе – магазины, их теперь много. Из бывших в городе трёх кинотеатров остался один, самый маленький и самый старый, ещё дореволюционный, – «Искра», в прошлом детский. Две недели в «Искре» идут два американских фильма, «Война миров Z» и «Человек из стали». Билеты стоят 180 рублей, на сеансах почти никого.

Посмотрев оба, я вспоминаю старую свою мысль про то, что люди в фильмах обычно не смотрят кино, персонажи, которые олицетворяют целевую аудиторию фильмов, сами ею не являются. Кино – это по большей части мир без кино. (Книг в нём тоже как правило не читают, но что там книги.)

Более того, «Человек из стали» (где главного героя, Супермена, прямо пропорционально художественным достоинствам фильма зовут Кал) рассказывает о мире, где человечество настолько не смотрит кино, что во втором десятилетии двухтысячных совершенно ничего не знает о Супермене. В подобных фильмах всё как будто начинает фантазироваться заново, с нуля – мир в них воображаем в квадрате.

В этом есть что-то от воображаемого несовпадения множества всех натуральных чисел и множества их квадратов, которые на самом деле совпадают, – думаю я, зайдя в кинотеатральный туалет, широкое пустое помещение человек на пятьдесят с тусклой единственной лампочкой, двумя дырками и сколото-эмалированным умывальником, над которым свисает по трубе голый кран. «За Русь усрусь», – написано рядом с краном.

Помню, как в середине девяностых в Арзамасе выпало дождливое лето: дождь лил почти без перерыва все три месяца, и мы сидели вечерами в старом деревянном павильоне в парке, смотрели на неработающее, ржавеющее колесо обозрения, на застывшие качели-лодочки на дряхлом деревянном помосте, на дырявую кабину аттракциона «Иллюзион»; всё это, казалось, не работает уже целую дождливую вечность, что это таким и появилось здесь – хотя мы-то помнили, как весело проходило здесь наше недавнее детство. А теперь всё работает, теперь целый аттракционный городок, где из старого осталось только колесо обозрения, а всё остальное новое – есть и карусели, и бамперные лодки, и драконы, которые поднимаются и опускаются, вращаясь, и электрические машины, и веломобили даже, а сколько детей по вечерам, по выходным! Всё будет хорошо, говорят аттракционы, будет всё так же хорошо.

Безалкогольным становится Арзамас.

Да, попадаются ещё на улицах отдельные личности в тяжёлых нестиранных пиджаках на майках и встречаются молодёжные компании с двухлитровыми бутылками пива «Окское» на дворовых лужайках. Ещё можно увидеть рядом с дверями аптек брошенные коробки из-под боярышниковых пузырьков, а милиционеры, подтягивая ремни и оправляя рубашки, переходят через дорогу, чтобы поднять с асфальта упившихся до состояния подсолнуховой шелухи парня и девушку и отправить их восвояси. Ещё заходят в бар «Ветерок» две умеренно некрасивые женщины, берут по сто грамм водки и стакану томатного сока и смотрят, как под пиво макает пальцы в стоящую на столе соль и облизывает их молодой человек в тёпло-оранжевой майке. И висят, пока висят ещё в автобусах объявления о выводе из запоя за тысячу шестьсот рублей, а постоянных клиентов – за полторы.

Но нет уже пивных шатров, которые раскидывались у фонтана на площади Первого Мая и на других площадях. Киоски с десятками разновидностей пива – нет тех киосков, есть «Фитодизайн», «Арзамасский хлеб». Или вот на городском пляже, на пруду, под названием Четыреста Восьмой, две женщины в купальниках с пивом в руках отходят подальше от навеса спасателя, спрашивают у спасателя: «Молодой человек, а здесь можно?» – но и здесь нельзя, и они идут дальше, в берёзы. И уже не пускают в приличные магазины отдельную личность в тяжёлом нестиранном пиджаке на майке: «Мне бы где народ», – говорит личность, а охранник отодвигает его, отвечает: «Иди в парк, там народу много». Да и последние магазины закрываются в десять, потому что позднее нельзя продавать алкоголь, и на улицах тишина, пустые перекрестки.

Прилагают усилия правоохранительные органы. Проводится проверка в отношении жительницы Костылихи, подозреваемой в продаже литра спиротосодержащей жидкости, за которую выручила сто рублей. А другая женщина, проживающая в Костылихе, или, может быть, та же самая, подозревается в незаконной продаже пол-литра спиртосодержащей жидкости, которую реализовала за 50 рублей. Или такой был случай: под видом обычных покупателей в увеселительное заведение пришли стражи правопорядка. Они познакомились с уголком покупателя, осмотрели содержимое прилавков, на которых стояли бутылки с водкой, коньяком, шампанским. В это время подошёл мужчина и попросил продать ему бутылку водки. Следующим по очереди был переодетый полицейский. Продавец с лёгкостью выполнила и его просьбу о продаже крепкого алкогольного напитка, налив клиенту коньяка. Вот только вместо денег за товар бармену было предъявлено удостоверение сотрудника МВД, и оказалось, что у кафе нет соответствующей лицензии.

Но в День города становится ясно, что пить арзамасцы по-прежнему и любят, и умеют.

В магазинах вокруг стадиона, где праздничный концерт, не продают спиртного, а на стадион не пропускают стеклянные бутылки, но те, кому очень хочется, проносят в пластиковых – или просто идут в парк, чего они не видели на этом концерте, – в ту часть парка, которая рядом с аттракционами, но немного в стороне, и она, обычно пустынная, наполняется людьми как дом: под деревьями расстелены семейные покрывала с щедрыми напитками и закусками, праздничные бутылки и пластиковые стаканы стоят на траве, на корнях деревьев, на голой земле, на подвернувшейся под руку сцене для выступления народных ансамблей, поднимаются к губам руки и запрокидываются головы, и весёлый шум половины города живёт под деревьями два, три, четыре часа, пока не приходит время салюта, а когда оно приходит, все стекаются к Вечному огню, откуда салют будет хорошо видно, переговариваются, волнуются, даже время от времени от нетерпения срываются в драки, но потом фейерверк всё-таки взрывается, и город снова пьёт за здоровье города, пока в небе лопаются огненные шары.

Муром в июле 2013 года

Если сказать несколько раз: «Муром, Муром, Муром, Муром» – пропадет все позднейшее русско-былинное и проявится настоящее, финно-угорское.

От Арзамаса до Мурома всего сто километров, но я никогда раньше в этот город не приезжал – только проезжал: щусевский приземисто-богатырский вокзал, мост через Оку, который даже если спишь, всегда слышишь, потому что ждёшь реки.

А теперь – вот он какой, этот город. На рынке лежат карпы, окуни, караси. Ягодные ряды заполнены россыпями черники. На центральной площади каланча и магазин «Муромский калач» без калачей. В музее – выставка «Сокровища града Мурома». Много сложносоставных икон, не то чтобы с клеймами, а как истории в картинках: и везде не только люди, но и здания, город. А на одной в центре, в самом большом прямоугольнике – монастырь, или крепость, в общем, опять же город, поселение. И много местных святых, через которых история города вписывается в общехристианскую: в Арзамасе такого никогда не было.

Весь город в ромашках – в честь праздника любви и верности, дня Петра и Февронии. Туристы фотографируются рядом с памятником Петру и Февронии, прикладываются к мощам Петра и Февронии, покупают сухарики, освящённые на этих мощах (что с ними делать?). Ждущая милостыни старуха интересно плюёт в кусты. Другая нищенка, помоложе, просит на детей: их у неё семеро. Стена к стене, разделённые узкой дорогой, стоят Троицкий женский монастырь и мужской Благовещенский, благоустроены из недавней разрухи: тишина, благолепие, цветы, небо. В монастырской трапезной самообслуживания всё так невкусно, что не понимаешь, как же так можно было убить рыбные пельмени и грибные щи. С одной стороны – не чревоугодия ради должен есть человек, но с другой – ведь еда дана тем, в кого верят, взращена человеческим трудом со славу его – где же уважение к труду, к тому, в кого верят.

Сувенирная лавка полна футболками «Русь богатырская» с васнецовской троицей, магнитными ромашками, Ильями Муромцами, Петрами и Феврониями. «Руками не трогать! – окрикивает продавщица. – Ручная работа! Ни детям, ни взрослым!»

Ока измелела к середине июля. Мы смотрим на неё с заросшего откоса, заменяющего набережную. Заходим в жёлто-оранжевую Николо-Набережную церковь: там венчаются молодые чистые люди. Батюшка поёт красиво, невидимый женский хор светел, как окружающее лето.

На платформе Городская, в железнодорожной выемке, стоит полуторазубый человек с бывшими кудрями рядом с крепышом с плотным животом, который, опустив глаза, делает вид, что слушает, а полуторазубый человек делает вид, что его слушают, и говорит, говорит: «Автомат бы сюда, пулемёт, партизанов, – заполняет паузу телодвижениями, – Интеллигенция ходит вот такая по кабинетам, – показывает, какая ходит интеллигенция по кабинетам, – а хули толку?» – и окончательно переходит на жестовый язык.