Читать книгу "Via Roma"

Дивеево и Арзамас в июне 2016 года

Серёжа и Лена проехали до Арзамаса уже около двух с половиной тысяч километров и рассказывали о хороших дорогах с чистыми обочинами, сравнивая их с замусоренными украинскими: три года назад они ездили из Крыма в Закарпатье. «Но в придорожных кафе совершенно всё невкусно», – сказала Лена. «А там – в любую забегаловку заезжай, всё будет очень хорошо», – сказал Серёжа.

Было плюс девять, дождь по дороге то начинался, то кончался, то начинался снова. Около Шатовки недалеко от дороги мы увидели Троицкий скит на месте исчезнувшего села Хохлова: колокольню эту и церковь видно из Нового Усада, и оттуда она кажется стоящей в пустынной глуши, потому что не видно Шатовки. Новый Усад я увидел тоже; отсюда, с трассы, издалека, он тоже казался стоящим без всякой связи с другими населёнными местами.

Всё вокруг было ярко-зелёным. Мы пронизывали одну за другой деревни, и Лена сказала: «Почему тут иногда дома прямо у дороги, а иногда перед ними такие заборчики?» Я не сразу понял, про какие заборчики она говорит, пока она не показала. «А, – сказал я. – Это же палисадники». – «А ещё мы, когда ехали из Нижнего, видели деревни, которые назывались Майдан, – это что, по-украински?» – «Там есть Рождественский Майдан, Волчихинский. Майдан – это расчищенное от леса место, где жгли деревья и делали из золы поташ».

На въезде в Дивеево рабочий стриг обочину газонокосилкой. Потянулись рекламы гостиниц: «Благодать», «Странник», «Услада» – тут же неправославный «Олимп». «Заплатите, сколько сможете», – сказал таксу охранник монастырской автостоянки.

***

Я был здесь до этого однажды, со школьной экскурсией в девятом классе: с тех пор монастырь расстроился, разбогател, разукрасился, расцвёл. Теперь это один из крупнейших центров русского язычества.

В Троицком соборе, исполненном богатой сытостью росписей и окладов, в золотом гробу с открытой крышкой лежит под стеклом незакопанный мертвец. К гробу стоит очередь, подле гроба старая монахиня: люди целуют стекло, она протирает его после них тряпочкой с дезинфицирующим раствором. Рядом с гробом – витрины, где под стеклом лежат вещи мертвеца: книги, крест на цепи, мотыга, лапти. Лапти огромные, видно, ступни Серафима были очень большими – как и руки: черенок мотыги толстый, гладкий от времени, кривой, самодельный. Стекло, под которым лежит мотыга, тоже целуют – подразумевая, что целуют мотыгу. У алтаря молодая монахиня утюжит на гладильной доске что-то большое и белое, как скатерть. Под витриной с мотыгой сидит спиной к службе женщина, читает свежекупленную молитвенную книгу. Священник моих лет – в очках, небрит, – читает; поодаль внутри оградки, отграничивающей раку и ещё пространство, тонко поют три женщины. Рядом с ними сидит обрубок человека без рук и без ног: беловолосый, простоволосый – вроде бы девушка, но почему тогда без платка. Он сидит на плоской тележке на маленьких колёсиках, кроссовки на коленях надеты задом наперёд, он рисует или пишет левой протезированной культёй, рядом сидит монахиня и слушает его, наклонив голову: они о чём-то тихо говорят.

Мне хочется думать, что они говорят о чуде, но сам не ощущаю в этом бессильном месте, где пестуют мертвеца вместо воскресшего бога, ни чуда, ни любви – только течение денег. А сколько чуда обещал Серафим летом девяносто первого, когда весь почти Арзамас вышел встречать его мощи и ждал с нетерпением и восторгом, готовый к замене майских и ноябрьских демонстраций на крестные ходы – как был когда-то готов сменить крестные ходы на демонстрации и другие советские ритуалы.

К гробу подходит мужчина с чётками и зонтом-тростью. Зонт он ставит у оградки, чётки даёт монахине – той, что с тряпочкой, – прикладывается к разным местам стекла, под которым лежит мертвец, и крестится у разных мест мертвеца. Берёт чётки, зонт, уходит.

***

В монастырских ларьках продают именные грамоты и благотворительные билеты с обозначенными суммами пожертвования на благоукрашение Благовещенского собора, на благоустройство святой Богородичной Канавки. Продают подушки с травой со святой Канавки, иконы с землёй со святой Канавки, землю со святой Канавки, пакетики для земельки со святой Канавки.

Об истории Канавки говорит табличка недалеко от её начала:

«Много чудесного о Канавке говорил Батюшка Серафим. Эта Канавка до небес высока! Место это нам Царица Небесная избрала для прославления Имени Своего. Она всегда, вовеки будет вам стена и защита, и антихрист не сможет перейти её! Это та самая тропа, коею прошла Матерь Божия, в удел свой взяв Дивеево. Канавка эта – стопочки Божией Матери! Она её своим пояском измерила!

Сестрам обители Батюшка Серафим благословил копать Канавку 3 аршина (2 м 15 см) глубиной, а землю складывать внутрь, чтобы образовался вал 3 аршина высотой, для укрепления вала на нём насадить крыжовник.

В 1829 году перед праздником Святой Троицы ранним утром преп. Серафим сам решил рыть Канавку. А когда сестры его заметили, прибежали, к удивлению их, Батюшка стал невидим, лишь лопата и мотыжка лежали на вскопанной земле. С аршин она уже была на том самом месте вырыта, поэтому-то и называется началом святой Канавки.

Тут же все сестры, более не откладывая, принялись рыть заповеданную Канавку. Летом и зимой работать не переставали. Огонь брызгал из земли, когда топорами её рубили, но Батюшка Серафим не велел останавливаться. Когда дело не было на лад, то приказывал хоть на один аршин или хотя бы на поларшина рыть, только бы почин сделали, а там дальше дороют.

И лишь только окончили, скончался Батюшка, точно будто только этого и ждал.

Кто Канавку пройдёт, да полтораста Богородиц прочтёт, тому всё тут – и Афон, и Иерусалим, и Киев! – говорил Батюшка Серафим».

Я вспомнил, как школьником ходил по Канавке и читал Богородиц. Тогда это была тропа, теперь это вал с выложенной плиткой дорожкой, огороженной чугунными решётками. Эта дорожка огибает ухоженные монастырские огороды и ряды яблонь, облепих. Там – мы видели – работали среднеазиатские и местные мужчины. Монахинь мы там не видели.

***

В ларьке Архангельского скита недалеко от выхода я решил купить пирожков.

На продажу были выставлены также шоколадки в дивеевских обёртках; конфеты в дивеевских коробках; флакончики с ароматическими веществами; магниты, часы, кружки и стопки с видами Дивеева; наборы из мази «Отченашевская», иконы Богородицы, кулона и акафиста; освящённые сухарики; паломнические молитвословы.

У окошка стояли три подруги-паломницы и одновременно просили продающую монахиню то одно, то другое. Монахиня выполняла просьбы в произвольном порядке: долго разыскивала шоколад, нужный первой паломнице, но выдала пирожок третьей. Вторая попросила показать ей одну из памятных деталей. Монахиня углубилась в поиски, попутно отвечая невпопад на просьбы других, и наконец протянула две абсолютно одинаковые медали: «Выбирайте». Но нужна была другая медаль.

К ларьку подъехал джип, из которого вышла осанистая монахиня. Она представилась заведующей скитом и сразу предложила приезжать к ним в скит: «Только у нас курить нельзя, я и рабочим запрещаю. У нас воздух вольный, сразу слышно». «Монахини курят? – спросила первая паломница у третьей. – Что она сказала?»

Завскитом привезла диски: «Это видеозарисовки о ските и батюшке Серафиме. Ты их расставь где-нибудь, они по сто рублей. Ой, а батюшка всего один». Первая паломница взяла два диска с разными видами скита. «Они одинаковые, – сказала завскитом, – только картинки разные». – «Мне вот этот, пожалуйста», – сказала паломница. Завскитом стала помогать продавщице в поисках, и поиски ещё замедлились. Серёжа, глядя на всё это, вызвался помочь поискать тоже. Наконец второй паломнице дали нужную медаль, и первой и третьей тоже чего-то дали, а мы попросили пирожков.

Тесто у пирожков было тяжёлым, а рис со снытью в них как будто сначала неделю провели в одной кастрюле.

***

Мы пообедали в кафе в центре села – едой, которой кормят тех, кого больше никогда не увидят. Сдачи официантка решила не давать.

Деревни на обратном пути раскрывались так, словно их и церкви в них специально строили так, чтобы было красивее, когда едешь в Арзамас, а не из Арзамаса. Серёжа рассказывал о том, как за день до этого они побывали в Болдине: «Видели ежа, муравьёв, письмо Пушкина жене: «Авось, распишусь, а не распишусь, так вернусь». Потом позвонил в Севастополь тёте Тане, почитающей Серафима и поющей про него песни: «Едем вот из Дивеева. Были у мощей Серафима, как его, Сваровского. Ходили по канавке, где он бродил и думал о высоком».

Арзамас был виден издалека и весь – с юго-запада и запада на него как раз лучше всего смотреть. Перед Тёшей Выездновские луга, которые дают разбег для взгляда, и он взбирается на речной берег и растекается спокойно по куполам, шпилям, колокольням, зелени деревьев, разноцветным крышам по всей почти ширине горизонта.

В начале города мы заехали в магазин «Мир войлока» при войлочной фабрике – я хотел показать промысел, которым Арзамас жил в позапрошлом веке, – потом поехали смотреть улицы и переулки, бывшие когда-то центральными, но потерявшие значение после смещения центра в новый город. Разглядывали резьбу наличников, нашли даже один новый дом, резной с ног до головы и с резным забором. На некоторых улицах я и сам был впервые.

Я показал уголок, где улица Космонавтов изгибается у двух рядом стоящих церквей – Ильинской (раньше улица называлась так же), бывшего музея, и Андреевской: в этом месте очень хорошо видно, как проявляется старое устройство Арзамаса. Мы зашли в Андреевскую церковь, открытую заново пару лет назад. Внутри сохранились остатки старой росписи: их оставили, остальное же пространство просто побелили. В храме было людно; шла вечерняя служба, хор пел свободно и легко, горели свечи. Там было хорошо. Может, не было чуда, но любовь была.

Дальнее Константиново в июле 2016 года

 
Где гроб стоял, там мы лежим
и, засыпая, вспоминаем,
что было несколько часов назад;
 
 
«Красивый ты лежишь, красивый», —
одна из чёрных женщин говорила
и галстук трогала его;
 
 
«К кому же я теперь приду и кто
совет мне даст», – вторая говорила;
 
 
«Вставай!» – сказала третья; он не встал,
и никому из них он не ответил;
 
 
четвёртая в углу перед иконой
всё повторяла: «Господи, помилуй!» —
как будто занят тот и не услышит;
 
 
гроб вынесли во двор через окно,
и мимо сливы понесли и вишни,
которая вся в ягодах была,
и в ритуальную зелёную «буханку»
поставили, и двери были настежь,
мы шли за ней по улицам посёлка,
а из машины перед катафалком
бросал могильщик хвою и гвоздики,
на нас смотрели люди и дома,
и мы дошли до церкви;
 
 
священник молодой и сердобольный
и утешал и наставлял стоящих
с бумажками и свечками в руках;
он говорил, что мы на этом свете
затем, чтобы в загробном очутиться,
и тех, кто жил по совести своей,
там ждут сады, – и тщательно отпел
новопреставленного, и лицо
ему закрыл;
 
 
палило солнце; мы спустились вниз,
и реку перешли, и он посёлок
покинул навсегда; коровье стадо
из-под деревьев медленно смотрело,
переставляя ноги; а потом
мы повернули на шоссе и вскоре
спустились к кладбищу;
 
 
нам надо было этот путь пройти,
как мы его прошли, и всё как надо
мы сделали; палило солнце;
 
 
у вывернутой наизнанку глины
его поставили; и крышку положили;
«Хоть постучал бы, что ли, что живой, —
сестра его сказала, – больше света
ведь не увидишь, не увидишь больше,
теперь ведь только темнота», – но он
не постучал, и завинтили крышку.
 
 
***
Он там один, а мы все вместе здесь,
сидим возле окна на двух скамейках,
и у крыльца стоим; и говорим
о разных мелочах, как говорили,
когда он с нами был, как будто с нами
он до сих пор; и маленький жучок
без остановки на сухом асфальте
передо мной прокладывает путь:
полузаметный, слабый, еле чёрный,
перебирает членистые ноги —
туда, потом свернёт, потом обратно,
немного так пройдёт, и повернёт,
и снова повернёт, почти к началу
вернётся, отвернётся полукругом
и заново пойдёт, он ищет что-то
и, может быть, найдёт.
 

Спасск-Рязанский в сентябре 2016 года

Строгая, но нарядная коричнево-белая деревянная церковь с деревянными колоннами, ушедшая от Советской улицы во двор, оказалась стоящей на кладбище. Когда Спасск был ещё селом через Оку от уничтоженной Батыем Рязани, это, наверное, была окраина. Сейчас же это всё равно что центр (хотя сразу за кладбищем – не видный с улицы пустырь, переходящий в природу). И эти люди, которые смотрят с памятников своими бесхитростными мещёрскими лицами, как будто никуда не уходили и продолжают жить в городе, не убранные за его границы. Живую память видно по чистым, часто обновлённым, памятникам – сюда часто приходят гости, которые тоже никуда не уехали, продолжают жить тут, на краю Мещёры, в углу между Окой и затоном на месте её старого русла.

В супермаркете «Мечта», где продаются алкогольный напиток «Sex Trim со вкусом шампанского» и «Три топора» в пластиковых полторашках, мы спросили, где тут можно найти местного пива из села Лакаш. Мы видели указатель на частную пивоварню на въезде в город, на Рязанском шоссе, почти напротив магазина «Рыбалка», где на двери висело крупное объявление «Стельки» – как если бы это был самый необходимый в Спасске товар. Продавщица супермаркета «Мечта» сказала, что пиво из Лакаша есть в кафе «Радуга». В пустом кафе-магазине «Радуга» с закуской «Именины» в меню я попросил красного пива. Пока оно медленно текло в кружку, я смотрел в телевизор. Там шла битва клипов между ансамблями «Фабрика» и «Виагра», и в кафе «Радуга» врывалась нездешняя красивая жизнь, где бриллианты – лучшие друзья девушки, где по русской разрушенной деревне танцевали подвенечные платья – каждое ценой в годовую зарплату той молодой женщины, которая наливала мне пиво.

За пивом я размышлял о том, что всё взаимосвязано и нуждается для равновесия одно в другом: и минувшие люди, которые рядом, и вкус шампанского, и стельки, и этот проектор несбыточной мечты над столиками кафе.

Арильд в сентябре 2016 года

Есть такие места, где чувствуешь, что вот поднимешься туда, на возвышенность, – и сразу будет видно море. Но поднимаешься на возвышенность – а там все та же бескрайняя сухопутная земля.

А здесь наоборот: кажется, что виноградники так и будут без конца перетекать в виноградники, как в любой винодельческой местности, – но тут уже совсем близко море. И в одну сторону, и в другую.

Потому что тут не Бордо и не Пьемонт – тут Швеция. Полуостров Куллен, рожок, вытянутый из провинции Сконе в пролив Каттегат. Раньше на этом месте было пастбище, а сейчас бывшая учительница биологии Аннетт Иварссон и её муж Йонас выращивают тут солярис и пино-нуар и живут вместе со своими четырьмя детьми – при винодельне, гостинице и ресторанчике. Винодельня называется «Арильдс», по деревне, на окраине которой находится. Иварссоны основали ее в 2007 году, высадив привезенные из Германии лозы. Они не пионеры, но одни из тех, благодаря кому у шведского виноделия есть и настоящее, и будущее.

Собственное вино появилось в Швеции не так давно – в конце девяностых, – и по двум причинам.

Первая – климатическая: Гольфстрим смягчает южношведские погодные условия так, что тепла хватает для созревания виноградин и для того, чтобы лозы счастливо переживали зиму.

Вторая – экологическо-патриотическая. В девяностых в Скандинавии вообще и в Швеции в частности серьезно увлеклись локальностью продуктов. Зачем везти продукты из-за тридевять земель, тратясь на транспортные расходы и загрязняя окружающую среду, когда можно выращивать их в непосредственной близости? Конечно, вырастить получится не всё – но as much as possible, как сказали мне в одном магазине с натуральными продуктами неподалеку от Арильда. И поскольку виноград вырастить можно, значит, можно делать своё вино. Сейчас в Швеции – преимущественно в Сконе – уже около сорока виноделен.

Шведское вино не назвать выдающимся. Это такое среднее вино (хотя, возможно, я не так много пробовал). Но пьют его в первую очередь не за его вкус, а за то, повторюсь, что оно шведское. Хотя при всей любви шведов ко всему шведскому – шведское вино не так просто купить.

В Швеции – государственная монополия на продажу алкоголя, введённая ради того, чтобы справиться с национальным алкоголизмом. Все, что крепче 3,5%, продаётся в розницу только в специализированных магазинах Systembolaget. Под влиянием акциза цена напитка напрямую зависит от содержания алкоголя: чем его больше, тем дороже.

Арильдская винодельня не такая большая, чтобы ей было выгодно продавать вино через Systembolaget. Максимум, что она может себе позволить, – пара самых ближайших к деревне магазинов.

Вино также можно продавать в барах и ресторанах. Аннетт и Йонас поэтому и построили при винодельне ресторанчик: это основной канал сбыта их белого и красного. Но вино можно пить только там: закон не позволяет купить ни одной бутылки с собой.

Зато это же самое вино можно заказать по интернету – только его привезут из Дании. Благодаря тому, что нашла коса на камень: как бы ни было сильно и суверенно шведское законодательство, оно не может быть сильнее общеевропейского, которое обеспечивает свободное передвижение товаров. Швеция даже судилась по этому поводу с Евросоюзом в Европейском суде – и проиграла. Так что через интернет в Швеции можно купить любой спиртной напиток из любой европейской страны.

Итак, некоторое количество вина отправляется из Арильда через Хельсингборг на пароме в Данию, в Хельсингёр, он же гамлетовский Эльсинор. Там у Иварссонов отдельная виноторговая компания, которая подчиняется датской юрисдикции. Если жителю любой ближней к винодельне деревни – Йонсторпа, допустим, или Страндбадена – захочется выпить арильдского вина у себя дома, он пишет туда, в Данию. И оно отправляется в обратный путь – на пароме из Хельсингёра в Хельсингборг, а оттуда в Йонсторп или Страндбаден.

Что кажется со стороны полным абсурдом, в Швеции представляется победой над системой. А поскольку шведы очень любят делать всё по правилам (точнее, они не могут делать не по правилам), победа сочетается с удовлетворением от того, что соблюдены все буквы закона.

И вот когда я слушал, не веря своим ушам, как Аннетт рассказывает мне все эти сложные обстоятельства, я думал о российских виноделах. Которые так любят жаловаться на несовершенства российских законов. Которым то мешает конкуренция, то мешает отсутствие конкуренции. Которым вставляет палки в колеса то водочное лобби, то пивное. И которым даже в страшных снах не снились те ограничения, вопреки которым в стране, где никогда раньше не было ни пино-нуара, ни соляриса, появились и солярис, и пино-нуар.

Станция Белокаменная в сентябре 2016 года

Помню, как мы дошли сюда однажды лет двенадцать или даже тринадцать назад, когда Даша ещё была в коляске. Мы тогда обходили все ближние и дальние окрестности с этой коляской-вездеходом, добираясь и до Малахитовой улицы, и до НИИ туберкулёза, и вот сюда, до Белокаменной. Тогда она была пустынной, заброшенной, с красивым бело-красным модерном, сохранившимся с самых первых пассажирских времён. На путях стояли небольшие чёрные цистерны и другие вагоны со свастиками. Потом мы увидели их в каком-то сериале про войну.

А сейчас – посреди ничего ходят «Ласточки», и новый подземный пешеходный переход ведёт по-прежнему в никуда – в Лосиный Остров, который начинается полосой разрушенных строений и продолжается ничейным состоянием между лесом и городом. Но «Ласточки» ходят регулярно, и работает подземная билетная касса (как же будет скучать тут кассир), и табло показывают, когда приедет следующий поезд, и можно ехать хоть в одну сторону, хоть в другую, и можно совершить целый круг по Москве – по дороге, которая, казалось, умерла насовсем.

Сначала «Ласточки» соединяли крупные города, потом сделались также пригородными поездами, сейчас превратились ещё в городскую электричку – и тем самым нивелировали разницу между внутригородским сообщением и междугородным. И что ехать в Нижний Новгород, что в Зеленоград, что из Краснодара в Адлер, что от Белокаменной до Площади Гагарина – одно и то же путешествие по агломерациям.

По Новорижскому шоссе в Москву в октябре 2016 года

После большого лабиринта «Главкино» с очень настойчивой пропускной системой (из которой нам тем не менее удалось вывезти по забывчивости электронные пропуска) мы приехали в пригородную гостиницу, где окна комнаты с нашим фуршетом выходили на хоккейную арену. Играли дети. Я засмотрелся. Девушка Юля из Калуги, сказала, что её профессия – сварщица. Я сказал, что очень хочу побывать в Калуге, а она сказала, чтобы я приезжал в Калугу, потому что в Калугу никто не приезжает, написала мне свой телефон, подписала его «Юля-сварщица» и обещала показать в Калуге всё самое интересное.

Потом приехало такси, и мы попали в нём в небольшую пробку. Очередь медленно двигалась мимо поваленной набок длинной цистерны, рядом с которой стоял живой водитель и разговаривал с инспектором. Мы смотрели на цистерну, поворачивая головы.

На зеркале заднего вида качалась металлическая модель истребителя. «Это МиГ-29?» – спросил я. «Да», – сказал таксист. «Красивый самолёт», – сказал я. – «Красивый самолёт, – сказал таксист. – А некрасивое не полетит, я это где-то прочитал». – «Некрасивое не летает, – сказал я. – Это Туполев сказал». – «Может быть, может быть, – сказал таксист. – Вы знаете, у лётчика-испытателя и у таксиста много общего. Лётчик испытывает самолёт, проверяя его сильные и слабые стороны. И вот я: каждую новую машину, прежде чем возить пассажиров, я проверяю, изучаю, узнаю, как она себя ведёт в разных ситуациях». – «Может быть», – сказал я. Мы говорили ещё о красоте машин и самолётов, о том, что у нас есть и будут ещё красивые машины и самолёты, а когда въехали в Москву, таксист сказал, что Москва – самый красивый город в мире. «А мне доводилось бывать, – заметил он. – Я стал путешествовать благодаря маркам своей старшей сестры. Она собирала марки с живописью, и так я изучил множество картин, а потом стал ездить по разным городам, чтобы увидеть эти картины в музеях. Однажды я полетел в Уфу в музей имени Нестерова – чтобы посмотреть на одну картину: „Гурзуф“ Коровина. Вблизи – мазня мазнёй, а отойдёшь подальше – Гурзуф. А каждую неделю я хожу в ГМИИ ради портрета актрисы Жанны Самари Ренуара. Если провести ось по переносице, одна половина её лица улыбается, другая грустит. Она актриса, поэтому. Это мне объяснили смотрительницы, я их всех знаю. В Пушкинском фотографировать запрещено, но мне разрешают: они выходят, а я фотографирую. Сначала у меня был плёночный фотоаппарат, потом цифровой».

Мы заслушались.