Читать книгу "Via Roma"

Абрамцево и Сергиев Посад в августе 2014 года

Когда мы вышли из электрички, шёл дождь. Мы окунулись в лес, на нас капала вода. За заросшей Ворей я остановился посмотреть на деревья. На соседний куст подлетела птица с красной грудкой, с всклокоченными мокрыми перьями, с полным клювом мошкары. Дождь перестал.

Я оказался в Абрамцеве в третий, кажется, раз, и меня снова поразила его обширная пустота. Но я понял её вдруг, увидел, что это законсервированная пустота становления. Я представил себе человека, который построил железную дорогу, по которой мы приехали: его везёт из деловой Москвы салон-вагон, в голове подряды, займы, проекты, с ним едет каменная баба, найденная при строительстве дороги на юг, его сопровождают инженеры – а тут художественное общение, домашний театр, Поленов расписывает церковь. Многого не надо – у сегодняшних владельцев железных дорог имения куда внушительнее, инвестиционнее, – и Мамонтов обустраивал усадьбу как будто от случая к случаю. Потом случился суд, стало уже не до усадьбы – так что самый здесь большой дом теперь – здание санатория 1938-го года, в котором в войну расположили госпиталь.

Выразительные портреты раненых и врачей работы Ильи Машкова показывают неподалёку, в бывшей скульптурной мастерской, вместе с его безудержными махровыми букетами. В самом же здании – выставка Сосланбека Тавасиева: угловатая горная графика, суровые осетинские лица, его родное Дигорское ущелье, в котором мне повезло побывать и которое я не узнаю в этих жёстких рисунках. Скульптуры: макет памятника Салавату в Уфе, который я также видел, модель памятника «Вперёд, победа за нами!» – полусидящий голый мужчина с вытянутыми вверх кулаком; в большом пне вырезан тюрк: «Абрамцевская легенда». Ещё рисунок: голые женщины на скалах машут бипланам. Тавасиев был одним из организаторов Ново-Абрамцева, посёлка художников на другом берегу Вори, созданного ради тишины и славы на месте, выбранном до них. Но его выставка здесь кажется не совсем уместной. Она кажется столь же странной, как гениальная в своём роде картина Машкова «Привет XVII съезду ВКП (б)». Странность в том, что Тавасиев совсем из другого мира, – и в том, что Машков, тоже один из основателей Ново-Абрамцева, учившийся у староабрамцевцев Серова, Коровина, Васнецова, вряд ли мог себе представить во времена «Бубнового валета», что будет сопрягать в одной композиции сложные свои цветы с гипсовыми бюстами отцов марксизма-ленинизма. Здесь планировался и частично осуществился совсем другой мир, не для этих непрошеных гостей-потомков. С наивными, но мощными изразцами «Нечто думаю про себя» и «Китайской старшина», с лубком «Похороны кота» («знатныя подпольныя мыши крiношныя блудницы»). С изразцовой скамьёй Врубеля, на которой теперь никто не сидит, потому что застеклена. С каменными бабами, привезёнными новейшими локомотивами. С русской верой, проявленной в силуэте васнецовской церкви, в орнаментальной радости, в хвойной лесной тишине.

Если идти от железнодорожной платформы, Абрамцево кажется совсем отдельным, затерянным в лесу. Но из усадьбы, с берега Вори, видна близкая заводская труба, а когда маршрутка до Сергиева Посада проезжает реку с огороженным на ней прудом, поднимается немного в гору – и почти сразу две таблички: Абрамцево кончается, Хотьково начинается. Сначала психиатрическая больница, потом городская поликлиника, следом кинотеатр «Юбилейный»: скульптурный симпозиум «Хотьковские сезоны», «Картуш», вход свободный. Благоустроенное Хотьково, проникающее в благоустроенный, с хорошей дорогой, лес кажется из движущегося окна совсем непохожим на место, описанное Зайончковским в «Сергееве и городке».

Сергиев Посад весь вычищен, весь в золоте и пышности, в велосипедных дорожках и флагах к семисотлетию со дня рождения Сергия Радонежского: событию, которое в иные, даже и благополучные для церкви времена вряд ли бы пришло в голову кому-нибудь праздновать. Теперь же, когда православие – один из главных экономических движителей города, в слове «Сергиев» всё отчётливее слышится «церковь» и только, а церковь без зазрения врастает в государство, как ноготь в палец, мысль отметить день рождения святого никому не кажется неуместной.

Но не ради благочинного благолепия приехали мы в Сергиев Посад: ради Музея игрушки, в который мне отчаянно захотелось после «Московского дневника» Вальтера Беньямина. Он побывал в нём, когда тот ещё располагался в Москве, и знакомился с основателем, товарищем Бартрамом, но в Сергиев тоже ездил, как раз ради игрушек: «Я же горел от нетерпения увидеть склад игрушек из папье-маше; я боялся, что его уже закрыли. Но этого не случилось. Зато, когда мы зашли туда, в помещении было совсем темно, а света на этом складе не было. Мы были вынуждены наудачу шарить по полкам. Время от времени я зажигал спичку. Мне удалось обнаружить кое-что замечательное, чего мы скорее всего не получили бы, потому что объяснить этому человеку, что я ищу, было, конечно же, невозможно».

Мы попали в музей за полчаса до закрытия и обошли все пять залов бегом. Японские игрушки и китайские. Новейшие игрушечные лавры, монахи, патриархи – какой мальчик, какая девочка будут играть в патриарха и монастырь? Оловянные пароходики с дымом из труб – времён русской-японской войны. Первая крестьянская девица-матрёшка тонкой росписи Сергея Малютина. Красноармейцы и колхозники двадцатых-тридцатых. Осовеченные ненцы в чуме. Металлический самолёт, похожий на тот Ил-62, что есть у меня, с отстёгивающимися от фюзеляжа крыльями, только лет на двадцать пять старше. И крошечные, цельные, из кусочков дерева размером с фалангу пальца, фигурки, пролётки, кареты, сделанные Бартрамом: мне немедленно захотелось научиться делать такие же. Ни для чего, просто чтобы новая красота появлялась на свете. Другой причины я придумать не смог, как ни придумывал.

Санкт-Петербург в сентябре 2014 года

Петербург в окрестностях площади Восстания такой: как будто студенты, безработные и прочие люди с неважной кредитной историей должны срочно взять денег в долг, заселиться в новое общежитие и спустить полученные средства на весёлых девчонок Маш, Юль и Лейл.

Нам всего-то и надо было перейти от вокзала через площадь и подняться на пятый этаж «Стокманна». Мы приехали, чтобы снять во всех подробностях большое кафе «Обедбуфет» с меню из четырёхсот блюд. В нём есть жареная колбаса и творог с сухофруктами, салаты с нутом и кускусом и оливье с лососем и красной икрой, курица в су-виде и ростбиф, горячий томатный суп и борщ, нарезанные фрукты в прозрачных стаканчиках и свежевыжатые соки в симпатичных бутылочках, ролы с крабовыми палочками и роллы с крабами, марципановые палочки и наполеоны, паста и пицца, вино по сто рублей за бокал и фунфырики джина и виски – и шаверма тоже, и всё остальное: ловля на все крючки сразу. Всё сияет, переливается, отражается, подносы приятны, посуда красива: попадая сюда, человек попадает под мягкую, желанную агрессию – еда просит, чтобы её съели, самыми действенными способами. Специальный человек в зале следит за расходом еды и сообщает по рации на кухню: «Через пять минут нужен греческий салат!». На кухне на плите варится десять супов сразу, салаты мешают сразу по десять килограммов, еду вывозят в зал многоярусными этажерками и принимаются за новую, так что повара на относительно небольшой кухне не знают ни минуты покоя. Это столовая – но столовая нового уровня: не «ешь, что есть», а «ешь, что хочешь», – кафе-гипермаркет, где есть всё, а чего нет, то, значит, и не нужно.

Во внушительной гостинице «Русь», построенной на Артиллерийской улице в стиле обкомовского модернизма, девушка на ресепшне ровным и улыбчивым тоном сообщила, что с Гулливера – еще двести рублей как с иностранного гражданина, а с меня – ещё двадцать два. С удивительной легкостью перешла на столь же улыбчивый английский, объясняя Гулливеру причину. Мне же с лёгкостью отказала в печатях на командировочном удостоверении (в чём не отказывали ни в одной российской гостинице): «Не имеем права». Лифт, тяжеловесный, как чиновное гостеприимство, привёз нас на этаж, который состоял из одного коридора – ободранного и бесконечного, то и дело поворачивающего, время от времени проходящего через фойе с такими же лифтами. Номер был потрёпан. Из окна открывался отличный вид на обширный пустырь среди строгих улиц. На телевизоре стояла табличка, извещавшая, что постояльцы должны выселяться не позже полудня; на этом коммуникация гостиницы с гостями заканчивалась. Я включил кран, но горячей воды не было; не появилась она и через пять минут. Спустившись вниз, я сказал об этом всё той же девушке. Он ответила, что горячая вода есть, но надо подождать десять-пятнадцать минут: трубы старые.

Почему же она не сказала мне об этом сразу, когда мы вселялись? Почему её улыбчивый тон не обещал ничего хорошего, а говорил только о запретах, условиях, о снятии с себя всякой ответственности? Она была наготове дать отпор любой претензии так, чтобы не оказаться причастной к проблемам гостиницы. Я подумал, что эта девушка имеет некоторые нужные в гостинице таланты, но не использует их в более подходящем месте и предпочитает работу в плохом, потому что тут можно чувствовать себя слишком хорошей для такой работы и тем питать каждую смену свою неутолённую гордость.

Гулливер, когда мы встретились, рассказал мне в свою очередь историю про то, как он жил в московской гостинице «Россия»: «Там были километровые коридоры, длиннее даже, чем здесь. Когда я выезжал, женщина на ресепшне сказала, что она оплату не принимает и что мне нужно пройти двести метров по коридору, свернуть направо, пройти ещё, потом свернуть налево, выйти на улицу – где-то там должна была быть касса. Это был единственный случай, когда я уехал из гостиницы, не расплатившись».

Центр Петербурга полон небольших баров, расположенных в непосредственной близости друг от друга, что делает его лучшим в стране городом для бархоппинга, неспешного хождения из одного в другой. Мы начали с «Терминала», который тоже приехали снимать. «Терминал» стал как раз первым в Питере баром без танцев, где можно культурно выпить рюмочку-другую хорошего, поговоритьы с барменом за длинной стойкой – и тем завершить спокойный вечер; или продолжить его где-нибудь ещё. Четыре года бар работал на улице Рубинштейна, в этом году переехал на Белинского. Илья, совладелец, работал фотографом в кино: снимал рекламные плакаты для фильмов Бондарчука и Смирновой. Теперь он стоит за стойкой.

Он налил нам сербской ракии и в общих чертах рассказал, где и что стоит попробовать на этой стороне Невского, не переставая обслуживать заходящих. Двое мужчин попросили две по сто и что-нибудь запить. «Дело в том, – сказал Илья, – что порция тридцать грамм, а тройная – девяносто. Вам тройную?» – «Да». – «А что будете пить? Бренди, коньяк?» – «Да». – «Хорошо, а что да?» – спросил Илья. Мужчины решили, что да – это «Метакса». Затем юная девица попросила пива. Илья сказал: «Вам светлого или тёмного? А сколько вам лет, простите?» – «Двадцать один. Двадцать два, – сказала девушка и показала пластиковый документ. – «Спасибо, – сказал Илья и прочитал: – Екатерина». Вот такой он, Илья.

В «Полутора комнатах», свежем баре с серыми стенами и деревянной стойкой, бармен рассказывал, что к разным напиткам они подают разную интересную добавку: к чему-то сыр, к чему-то джем, к чему-то другую какую штучку. Мне к «Джеймисону» налили лагер. Потягивая то одно, то другое, я слушал, как бармен рассказывает про свои сложные отношения с «Терминалом»: «Не люблю я его. Старый был на том месте, где раньше была шаурмячная. Я там, когда в школе учился, брал пиццу за пятнадцать рублей – с соусом из майонеза, соли и воды. А недавно меня друзья позвали на день рожденья в „Трибунал“. Я приехал в новый „Терминал“, а там никого нет». На бармене были ботанические очки.

В баре «Хроники» с серыми стенами и деревянной стойкой фирменный коктейль – «Свободная Ингрия», но я заинтересовался пунктом «Высшие пития». Бармен со скуластым очень интеллигентным лицом прочитал про пития мини-лекцию: это зерновой дистиллят, который в силу разных причин выгоняют не в России, а в Коньяке: «Если его залпом выпить – он прямо заискрит». – «Да и маленькими глоточками, – сказал я, пробуя тминный. – искрит хорошо».

В баре Brixton, месте с деревянной стойкой и серыми стенами, я заинтересовался, алкоголен ли «Имбирный напиток» или нет. «Горячий из сока имбиря с лимоном, как раз для погоды-гадины», – сказала тонколицая девушка-бармен с русыми лисьими волосами. – «Хорошее для него название «Погода-гадина», – предложил я. – «Да уж лучше для глинтвейна с двойной порцией коньяка». Я взял сидр и бургер с фалафелем. «Как думаешь, что ей больше интересует – машины или мода?» – спросил Гулливер, листая своё портфолио на айфоне.

«Теперь мы должны зайти в бар Dead Poets, – сказал я. – Здесь вокруг улицы, названные в честь мёртвых поэтов. Я был в нём весной, там неплохие коктейли». – «Наверное, он с серыми стенами, – сказал Гулливер. – И с деревянной стойкой». Ну да, я вспомнил, что он именно такой. Бармен с усами и бородой был не слишком дружелюбен, и сказал, что он вообще барбек. Мы ограничились водкой «Байкал» и дольками лимона.

В баре Union, вид которого был предсказуем, Илья советовал нам есть, но есть не хотелось. Я пил подмосковный черносмородиновый сидр и наблюдал, как бармен с волосами, зачёсанными на одну сторону, сооружал какие-то мудрёные, но не особенные коктейли, поджигая их перед собравшимися на углу стойки друзьями. Говорить с ним не хотелось: его незрелость выдавала увлечённость фокусами, а не людьми.

Уезжали мы из мокрой Москвы, а в Петербурге погода второй день стояла погожая, так что зонта я хватился только наутро: оставил в поезде. Я позвонил в компанию «Тверской экспресс», которая водит поезда «Мегаполис». Девушка спросила меня, каким был зонт. Потом перезвонила: «Сдали проводники зонт, да. Он сейчас в Москве. А завтра утром будет в Петербурге». – «А я завтра утром буду в Москве». – «Как вы интересно с ним не совпадаете», – засмеялась она, и нам обоим стало хорошо, оттого что можно было говорить не формально, а как человек с человеком.

Я ждал Гулливера внизу, в гостиничном фойе. Позади меня стояли сувенирные столы-витрины, за которыми сидела пожилая женщина. К ним никто не подходил. Женщина встала и прошлась по фойе. Она подобрала в декоративных растениях рекламный проспект, почитала его, поправив платок на плечах, и положила обратно. Через пару минут свет в сувенирном уголке был уже потушен, и никого в нём не было.

Мы поехали в «Обедбуфет» снимать портрет его бренд-шефа Александра. Накануне вечером он вернулся из Америки, где изучал ресторанные концепции, обходя по пять-шесть мест в день. У самого Александра восемь ресторанов, за которыми он следит, но я не заметил в нём никаких признаков ни усталости, ни джетлэга. «Надо, кстати, ввести здесь хачапури из слоеного теста, чтобы жарить на гриле, – подумал он вслух. – Сейчас я позвоню ребятам, чтобы не забыть». «Малыш, малыш! Я здесь!» – позвал он жену, и она села за соседний столик с подносом. «У нас тут мои книжки продаются, – сказал он про свою вторую книгу рецептов, экземпляры которой стояли между едой. – Шесть штук уже стырили – значит, нужная вещь».

Потом – снова «Терминал», где Гулливер снимал групповой портрет людей, которые там работают. Откупорена бутылка риохи, мы, наконец, знакомимся с ними со всеми. Управляющая Лена говорит, что её все зовут Мамуля Ленор, хвастается свежекупленными книжками (репринт Северянина, письма Кафки отцу) и вспоминает, как ездила в Москву, когда гремел бар Hungry Duck: «Там в туалете всегда стояла огромная очередь: люди трахались в каждой кабинке».

На следующую съёмку мы идём на Кирочную, в гастропаб «Дуо». Его придумал повар Дмитрий. Он учился в кулинарном училище, но стал поваром случайно: работал грузчиком на вокзале, в ресторане рядом требовался повар, повару платили больше. Обычная история: потом Дмитрий понял, как всё это интересно, и что это работа на всю жизнь. Он дорос до шефа в крупной ресторанной компании, но ему надоело, что никто, кроме него, не волновался, чтобы людей приходило больше: «Иногда, зимой, люди просто не могли открыть дверь, потому что у нас была плохо устроена вытяжка, – и уходили». Так он открыл своё место, набросав бизнес-план в телефоне: «Денег меньше, но мне хватает. Я даже если и зарабатываю на кроссовки за семь тысяч, хожу всё равно в кроссовках за три». Цены у него в два-три раза меньше, чем в предыдущем ресторане: «Зачем мне держать продукты, задирая ценник, если я могу продавать дешевле, но больше». Сначала «Дуо» работал с шести вечера, а кроме Дмитрия и Рената был ещё официант Иван. Теперь место открыто с часу, и все равно сюда почти невозможно попасть без бронирования.

За нами в «Дуо» заехала Алёна. Она повезла нас на Рубинштейна, показать «Винный шкаф» – новое место с серыми стенами, вином и меню из четырёх тартаров. Под красностоп мы беседовали с сомелье Женей о названиях петербургских ресторанных ООО: у «Винного шкафа» это «Любимое вино моей мамы», а есть ещё ООО «Бабий бунт», ООО «Пончик и сиропчик» и ООО «Вахмурка и Гржемелик». С гипсовой головой Будды в кафе вошёл его совладелец Гамлет. «Гамлет, – сказала Алёна, – познакомься: это Гулливер».

Откланявшись, мы поехали в новый ресторан «Жирная утка». В нём готовит шеф-повар Дима, переехавший из Москвы ради огромного ресторана, который пока ещё строится. Чтобы не терять практику, он возглавил ещё и этот – со странным для серьёзного повара, знающего о Блюментале, названием. Впрочем, название придумал не он, а готовит Дима там только из утки, и вкусно: так и оправдал.

Алёна улетела в Казахстан, и мы пошли до «Терминала» пешком – по горящей огнями Владимирской, Литейному. На перекрёстке у Невского Гулливер сказал, что очень любит этот город. Я сказал, что очень люблю этот город. В «Терминале» мы выпили фанагорийской чачи. Приехала Юля, недавно вернувшаяся жить в Петербург из Москвы. Она рассыпалась фейерверком шуток и историй, и я сказал, что так хорошо видеть её в естественной среде обитания. Приехал Даниил; он рассказал, как всего двумя словами можно поддерживать с японцем разговор любой сложности, и показал, как утробным голосом выражают удивление японки. Мы вышли на улицу покурить. Проехал красивый трамвай. Юля рассказала, как примерно через год после смерти Георгия Гурьянова Мамуля Ленор в «Терминале» подошла к ней и сказала: «Вы – Юлия Тарнавская». – «Ну, в общем-то да», – согласилась Юля. «У меня к вам несколько деликатная просьба. Георгий Гурьянов передавал вам привет». – «Как мило. И давно вы оттуда?»

Таксист долго ехал к «Терминалу» и наконец довез нас до вокзала. Я попросил у него квитанцию. Он полез в бардачок, достал скомканную бумажку, потом флажок, потом сложенный вдвое журнал кроссвордов, потом даже кусочек чипса, но квитанции не нашёл.

На ночном перроне я задумался, почему нумерация вагонов в Петербурге начинается от Петербурга или Москвы, а не от головы поезда или его хвоста. Для Петербурга, решил я, эта железная дорога – способ попасть из одной столицы в другую, и отсчёт ведётся с точки зрения двух городов. Вся остальная страна (включая Москву, главный транзитный пункт России) отсчитывает вагоны с точки зрения поезда, потому что поезд может поехать куда угодно и откуда угодно приехать. То же с путями и платформами: питерские левая и правая сторона – это если смотреть от места, где стоишь; номера путей в дополнение к номерам платформ – это больше для поезда, а не для пассажира (на Казанском вокзале, например, пути считаются слева направо, а на Ярославском – справа налево).

В купе, как и во всём вагоне поезда «Афанасий Никитин», очень громко играло «Дорожное радио» с ужасно несвоевременной музыкальной программой. Я тщетно поискал регулятор громкости и пошёл к проводнице, которая стояла на перроне. «Это не ко мне, в штабной вагон, – сказала она. – Теперь – система такая». Когда мы тронулись, «Дорожное радио» сменилось внутренним: «Также в нашем поезде введена новая услуга: заварной кофе «Лавацца». В соседнем купе происходила при участии проводницы ссора между пожилой и полной кавказской женщиной и молодой русской девушкой. «Поменяйте мне место, пожалуйста, – говорила пожилая женщина. – Я с ней ехать не хочу. Я больная. Мне нервничать нельзя». – «Не «ты», а «вы», во-первых, – отвечала девушка. – Какая-то ещё будет меня!» Женщине нашли место в другом вагоне.

А мы с Гулливером пошли в вагон-ресторан, где пили пиво и разговаривали часов до трёх: про Вольфганга Бюшера, про то, что один мой дед был ранен подо Ржевом, а второго подростком угнали в Германию, про то, что дед Гулливера был нацистом, про Украину и Россию, про обработанные и необработанные поля, – но кому интересно, о чём говорили немец на неплохом английском и русский на английском неважном, тем более что никто из них не мог с уверенностью сказать, что собеседник понимает его отчётливо.