Читать книгу "Via Roma"

Бургеры и крафтовое пиво в Сингапуре тоже есть: Potato Head Three Buns. Пиво везут из Японии, бургеры стоят порядочно, зато подсаживаешься на них с первого укуса. Хорошее мясо, удачные сопровождения вроде маринованных овощей и пряных соусов, булки не свежие и хрустящие, но такие, как надо: хорошо впитывают и держат соус, не размокая и сохраняя упругость, легко сжимаются – и держат форму. Кроме бургеров – закуски происхождением из патентованного фастфуда, но поднятые уровней на пять вверх. Жареная картошка, дико вкусная сама по себе, доведена до совершенства оранжевым горячим сыром и тушёным мясным фаршем с комфортными пряностями, а-ля чили кон карне. А куриные крылья обжарены до хруста и потом покрыты плотной карамельной кисло-сладкой и вязко-твёрдой глазурью – весь хорошо сбалансированный вкус сосредоточен на стыке мяса и глазури: идея, которая пришла же кому-то в его гениальную голову.

«Нам говорили, – сказал Андраш, доедая крылья, – что тут есть ещё русский ресторан. Он, кажется, называется „Чижик“. – „Чижик“? – переспросила Ирина. – Может, „Буян?“ – „Буян“, да».

Любое путешествие перед началом своим – множество ветвящихся возможностей, и любое к концу сводится к одной-единственной, ясной точке, где все остальные возможности уже отсечены. Мы перед отлётом поехали в ночной сингапурский зоопарк, который работает с половины восьмого вечера, когда в городе уже темно, до полуночи. Небольшие открытые вагончики едут по благоустроенным джунглям, которыми когда-то был покрыт остров целиком, и слышно, как рычит лев, как свистят выдры. Хищные и опасные звери отделены рвами, но всё равно они рядом – и тигры, и львы, и носорог, и гиппопотам, и буйволы, и слон-отец, который мотает головой по кругу, стоя рядом с семьёй. А антилопы и того ближе – можно руку протянуть, и хоть не дотянешься, но они не боятся. Все они – в естественных условиях, в настоящем лесу. И главное, что это ночь, личное время зверей: днём они живут общей жизнью и в дикой природе, ночью же заняты собой, не показывают себя. Впрочем, трамвайчик бесшумен, ночь тиха, и вообще непонятно, кому кого показывают, потому что звери хотят – выходят на тебя посмотреть, не хотят – не выходят. А днём их никто не видит.

По дороге в аэропорт Ирина продолжает рассказывать про сингапурскую жизнь. Нет ни пособия по безработице, ни минимальной зарплаты, но есть хорошо работающая пенсионная система и доступное жильё. Нет чувства защищённости, система всё время заставляет человека стоять на цыпочках, но та же система даёт хорошо работающую инфраструктуру и правовое удобство – надо только работать. Средняя зарплата – 3500 местных долларов, бывает и меньше. Раньше на работу можно было брать иностранцев в соотношении один к трём к местным; теперь, когда миграционная политика становится более жёсткой, соотношение изменилось на один к шести. Но если иностранец будет получать 12000 долларов, то таких можно брать и больше. Правда, чем больше зарплата, тем больше расходы: налоги, аренда кондоминиума от трёх с половиной и выше, плата за школу и университет для детей. Личные автомобили очень дороги в Сингапуре и сами по себе, но к ним добавляется также дорогая десятилетняя лицензия на право владения автомобилем: ее стоимость доходит до ста тысяч долларов; таким образом город ограничивает количество машин на ограниченном пространстве дорог. Город деловит и сила его – в способности быстро меняться, вовремя выбрать другую сферу деятельности, направить деньги в нужное русло. Именно так Сингапур сначала перестал быть чисто перевалочным пунктом и разнообразил экономику: превратился в центр судоремонта, выстроил сильную банковскую систему, завёл нефтепереработку и электронную промышленность, а когда производство электроники сместилось в другие азиатские страны с более дешёвой рабочей силой, переключился на фармацевтику, от которой тоже легко откажется, если будет нужно. «Здесь всех интересуют только деньги», – сказала Ирина. И ещё рассказала о детстве в Сеченовском районе, где дед её был директором сельской школы, а бабушка учительницей; у деда была в доме хорошая библиотека, где была и подборка немецких философских журналов, привезённая им с войны.

Хвост самолёта был полон русскими гогочущими мужчинами, летевшими транзитом из другой Азии. Они забили полки над чужими местами своими покупками из дьюти-фри и теперь стояли на своих местах, положив руки на спинки предыдущих кресел, смотрели, как полки открывают, и говорили сквозь зубы: «Закрывай давай!» – негромко, считая, что открывает иностранец.

Московский Кремль в ноябре 2014 года

Две голубицы, одна за одной, временами соскальзывая, спускались по пандусу для тележек в подземном переходе, ведущем в Александровский сад. Прошли немного по переходу и взлетели, и полетели под потолком обратно.

Вход к Кремль формально бесплатный, но надо заплатить за обозрение Соборной площади, по сути – за вход в церкви. Вход в Кремль – через паранойю. Я поднёс к красному огню билет штрихкодом, но стражник у турникета сказал: «Не надо там ничего, я сам открываю». Через паранойю входишь в паранойю. Внутри Кремля туалет, куда я повёл Ваню, и тут же получил инструкцию от смотрительницы-уборщицы: «Заходим вместе, никого тут не оставляем». Шаг не туда – и свисток регулировщика, шаг не там – и свисток постового. Постовых немного, они почти детали пейзажа, но мгновенно выходят из него, если порядок пейзажа нарушают туристы. Кремль – единственное, наверное, место в России, где пешеходов усиленно заставляют соблюдать правила дорожного движения: ходить только по тротуарам, переходить исключительно по зебре совершенно пустую дорогу.

Внизу в Тайницком саду стоит красное восьмидесятническое здание, рядом вертолётная площадка на два вертолёта, с другой стороны тренажёрная площадка; они пусты – и зачем это здесь, почему.

Место, где раньше помещался целый город, теперь опустело: пара десятков зданий, коробка с несколькими мёртвыми драгоценностями, а город, разрастаясь, живя, обжимает скорлупу полого, глухого ореха со всех сторон. Жизнь, уйдя, оставила место для сконцентрированной пустоты; непрерывность и строгость правил – от того, что это пустота самозванно сакрализованной власти. Здесь культ веры во власть, отправляемый атеистами, людьми, которые в собственную власть до конца не верят.

В безжизненных в качестве музеев соборах специальные люди требуют билеты и ставят на них свои личные росписи – бессмысленное ритуальное действие, иллюзия нужности себя если не как человека, то хотя бы как функции. В соборах – удивительной наготы стены, которые покрыты людьми, историями, людьми, историями: плоскость росписей, не скрывающая красоты чистых архитектурных линий, – как полностью татуированное человеческое тело. Когда я смотрел на все эти немужественные мужские фигуры, фигуры от пола до потолка, на их плавную одухотворённость, я всё думал о том, что стал ещё меньше понимать свою родину. Нет, не так: я думал о том, что моя страна совсем не такая, она не похожа на всё это, она совсем другая. И думал о том, как на эти росписи смотрели те, для кого они сделаны. Смотрели ли во время службы? Или ходили смотреть специально? А как они принимали работу – внимательно ли? Или им показывали фрески по мере появления, со свежими красками? А потом было уже просто общее впечатление – или глаза привычно находили только нужные для молитвы фигуры? Как они представляли сами себя, все эти князья и цари, когда смотрели на эти фигуры и лица? Неужели тоже как нечто статичное, вневременное, что потом нетронутым отправлялось в другой мир с помощью рак-капсул, которыми заполнены углы?

Снаружи замечаю боттичелливские ракушки на закомарах Архангельского собора – и снова удивляюсь похожести барабанов с куполами на минареты. Ещё более близкому, потому что здесь тоже наверху есть полумесяцы, только увенчанные крестами: как будто к минаретам просто нарастили кресты. Вспоминаю, как однажды мне пришло на ум, что серп и молот – это тоже графическое соединение полумесяца и креста (и оно ведь тоже было на самых высоких шпилях и зданиях).

У дорожки, ведущей к вертолётным площадкам и тренажёрной площадке, Ваня заметил клетку с прыгающим белым соколом, побежал к ней, но вышел из будки ровно на шаг постовой и сказал: «Туда не надо». Зато из Спасских ворот можно, как оказалось, выйти на Красную площадь. Войти через них нельзя, но выйти можно.

Брянск и Брянская область в декабре 2014 года

1

Поезд скакал, мчался, рвался, бился, как будто бежал бег с препятствиями и иногда опрокидывал барьеры, а иногда проскальзывал под ними. Я всё хотел поскорее заснуть, чтобы перезагрузиться, но соседка, заставившая всё купе чемоданами, ехавшая куда-то на Украину – поезд «Москва—Ужгород», с прицепными вагонами до Будапешта, Братиславы, до чего-то ещё, – громко слушала в наушниках музыку, и было душно, и поезд громко стучал, и в страхе отшатывался от встречных поездов, и колобродили другие соседи, два брянских мужика, оказавшихся в купе в последний момент со своими спортивными сумками; один всё стоял у окна в коридоре – «Я наверху спать не буду, я наверху спать не буду, я наверх не полезу», – так что я ему даже предложил спать на моём, нижнем месте, но он отказался, – а другой залез на полку и стал спать, сходив шумно один раз вниз; тот же, носатый, морщинистый, не хотевший спать наверху, пошёл куда-то – в вагон-ресторан? – и накидался так, что когда подъезжали к Брянску, свесил ногу, а потом стёк тяжело с полки и по инерции выпал из купе, воткнувшись в окно в коридоре.

Приехали на Брянск-Льговский, второй городской вокзал, больше похожий на пригородную станцию (он и есть пригородная станция, на которой останавливаются несколько проходящих скорых), отремонтированный, чистый, без единого туалета – я вышел из него, прошёлся налево – нет туалета, «Такси не надо?»; прошёлся направо – «Такси не надо?», нет туалета. Вернулся на холодный вокзал, поезд прибыл в половине шестого, за мной должны были приехать в семь. На железных сиденьях, зелёных и дырчатых, сидели приехавшие со мной пассажиры, некоторые вставали и уходили, когда за ними приезжали такси, но часть оставалась, ждала, видимо, начала автобусного сообщения.

В освещённой кассе находилась кассир. В дальнем от неё углу сидела в коричневом пальто и пуховом платке старуха и бодро и гулко от хорошей акустики говорила, говорила, говорила: то про серую какую-то шубку, то про то, как бывала она в «Партизанской поляне», то про то, как люди приезжали даже из сельской местности, то про то, как кто-то женился и отправился в загс, то про тридцать пятое почтовое отделение, через которое отправила она иск в суд, про мастику, которая обесцвечивает, а судья ответил: «Взыскать? Надо сначала разобраться во взыскании, а потом уже взыскивать с организации. Мы же не милиция, у них следователи». «А я сказала, – сказала старуха, – «Вы знаете, я уже заплатила сотни рублей».

Временами она замолкала, с каждым разом всё дольше, потому что людей становилось всё меньше, – и гудели лампочки, и приятна была тишина, но было холодно. А потом она снова говорила свою жизнь, свою бестолковую жизнь, переведённую в бестолковые слова: «Разберитесь! Разберитесь. Когда он был там в загсе – в загсе, – приводил в известность документы, документы у него в кармане: паспорт, пенсионное, медицинский полис, свидетельство о смерти. Документы? У неё был паспорт временный. Документы мне, документы! И не такая уж у меня пенсия, как получают наши некоторые ложные участники и ложные узники. А эта дура – дура, – она наклеивала на бумагу – чеки, – и бухгалтерия оплачивала. Она стащила справку, и по этой справке стали участники и стали узники. Ей пятьдесят пять лет, а она – узник. Об этом кто-нибудь подумал? Посмотреть на год рождения. Надо ставить на подсудимую скамью». Рядом со мной на полу стоял сизо-белый голубь и не шевелился. «Ты участник? Да, участник. Идите все в хату и спи на постели. А люди бросали детей в пелёнках. А что он мне ответил? У меня батька слепой. Он не совсем слепой. А об этом вы не знали – есть такая организация: тэ, бэ, о. Вывоз мусора. Выносим мусор – платим, не выносим мусор – не платим. Семьдесят четыре рубля двадцать копеек ежемесячно. У меня банок нет, крянок нет. Пакеты? И я всё равно плачу. Ко мне приходит квитанция по счётчику, и я заполняю от руки, – встрепенулся, ожил голубь, но всё так же стоял на одном месте, но начал чиститься, – название организации, сумму прописью. И я попросила сотрудницу банка о помощи в заполнении. И когда дошло дело до тэ-бэ-о, выяснилось, что такой организации не существует. А куда же идут деньги? По карманам. А Сашка идёт в валенках, и все смотрят. А она говорит: он же давно на пенсии. Кто же старше, Валерка или Сашка? Ему дали пенсию как чернобыльскую». Тяжело прошёл, гремя сталью, за моей спиной грузовой состав. Хотел доспать, но как в таком холоде доспишь. Голубь взлетел, вернулся. Или доспать? Голубь улетел в другой конец зала, туда, где старуха. Бормочет старуха. Катится тяжёлый поезд. Люди приходят и покупают пригородные билеты. «Как же с этим быть? Милые мои мамы и милые мои мамы? А ребёнок как народился, так сразу план по вывозу мусора – тэ-бэ-о. И она ставит вопрос о детях. И она начинает платить за него – за новорождённого. По карманам деньги, по карманам. И ссыпают. А кем был Сашка? Он был водителем директора этой организации. А когда директор пошёл на пенсию, стал директором. Чистый компьютер, чистый компьютер, а людей держат».

Рядом со мной сели, купив пригородные билеты, две женщины. Одна стала кормить крошками голубя. Объявили прибытие пригородного поезда. Женщины ушли. На вокзале осталось – считая со мной – ычетыре человека. Ещё спящий свернувшийся мужчина, дремлющий мужчина – и замолчавшая, временами только шмыгавшая старуха; и тишина.

2

Голое поле, медленно поднимающееся от дороги недалеко от деревни Хмелёво, черно от сорока пяти тысяч молодых быков. Поле разгорожено на загоны заборами из металлических труб. Для защиты от ветра построены также высокие деревянные заборы. Загоны объединены в кварталы, ограниченные широкими скотопрогонами.

Быки – черные ангусы – красивы, безроги, большеглазы, пугливы. Значительную их часть привезли сюда из Австралии сначала на кораблях, потом грузовиками. Некоторая часть – из Калининградской области. Но большинство – продукт тридцати трёх сделанных по современным скотоводческим лекалам ферм, основанных по всей Брянской области. (Вскоре после моего приезда должны были открыться ещё пять.) Гурты на фермах пасут выписанные из Америки ковбои и местные мужчины, которых называют операторами. Американцы обучают их бесстрессовому обращению с большим количеством скота. На фермах висят иллюстрированные объяснения животной психологии, правила работы с быками: строго запрещено бить, кричать, пинать, толкать, тащить. Операторы работают на специально подготовленных лошадях: американских, кубанских, карачаевских. «Всадник, – сказали мне, – должен быть с лошадью одним существом, а она должна понимать его с помощью малейших жестов: ты просто направляешь лошадь, и она сама видит, какое животное надо отбить от гурта». На фермах поголовье размножается; тёлки остаются для продолжения генов быков-производителей, бычков через год жизни увозят на откормочную площадку. Там они проводят четыре месяца, питаясь по преимуществу зерном, то есть кукурузой. С помощью такого питания они планово прибавляют по полтора килограмма в день и набирают необходимый для технологических линий вес, а мясо их приобретает мраморность, то есть улучшает вкусовые качества за счёт жировых прослоек в мускулах и тем самым растёт в цене.

Бойня специально построена рядом с откормочной площадкой – чтобы быки шли на неё пешком по прогону, ничем не отличающемуся от остальных, и мясо их не было бы испорчено выброшенным в кровь страхом. Этот последний прогон здесь называют «зелёной милей». Он заканчивается тесным коридором, в котором быки стоят в очереди на смерть. Первый заходит, получает оглушающий удар и сваливается на спину в лоток тяжёлой уже тушей с засохшим навозом на шерсти, почти переваливаясь по инерции через борт. Человек цепляет металлической петлёй заднюю ногу, конвейер поднимает бычье тело вверх. Впереди ещё четыре десятка туш, над которыми происходит работа. Выпускают кровь, и она хлещет темной струей вниз. От ануса двигаясь вниз, оголяют мясо, покрытое розово-белым жиром. Отрезают колени с копытами; они лежат в переполненном зелёном ящике. Шкуры снимают как оболочку; они исчезают в специальной воронке, ими потом обтянут сиденья автомобилей. Головы отрезают; они отводятся на боковую линию, свисают, обнаженные, с глазами и длинными безвольными языками. Взрезают животы; оттуда вываливаются огромные белые пузыри с внутренностями. Туши разрезают на полутуши электропилой; человек ездит с ней вверх-вниз на небольшом лифте. По всему пути конвейера на полу ровная дорога крови. Через сутки, после охлаждения, полутуши разберут на части разной для человека ценности.

Промышленное животноводство – это смерти, поставленные на поток, преодоление человеческого. Убийство одного быка – большое событие. Когда убивают, как здесь, триста быков в день (а будут – сто в час), смерть становится обыденной. Повторяемость – средство от ужаса. Смерть одного быка похожа на смерть другого быка, и на смерть третьего, и на смерть двести двадцать пятого. Который судорожно бьет задней незакрепленной ногой – вверх! вверх! вверх! От мёртвых, только что живых тел, идёт пар.

Я ел это мясо, оно вкусное.

Убийство одного быка – убийство. Убийство сотен – переработка. Промышленное производство высококачественной еды, выращенной по коммерчески успешным технологиям; они строго регулируют то, как и как долго должно жить животное; из животных добывают мясо, как из земли – полезные ископаемые, перерабатывают одно сырьё в другое. Убийство необходимо, потому что неизвестен другой способ превращать растительный белок в животный. Чтобы не думать о том, что чувствуют быки, можно перейти, как уже начинают переходить, на белок червей и личинок. К ним больше подходит слово «переработка» – человек не чувствует в червях ничего с собой общего, личинки обезличены.

Переработка, убийство – дело вроде как в языке, но язык отражает изменение человеческого отношения к происходящему. Описывает, то, как меняются люди, когда убивают в таких масштабах. На меня с любопытством смотрят работающие; во взглядах их есть вот что: зная, что дело, которым они занимаются, страшное, они ищут в постороннем его одобрения, оправдания ежесменных убийств, в которых принимают участие. Наверное, в концлагерях люди делали с людьми то, что они делали, потому что делали это совместно и каждый день; и потому что им разрешили. Зло банально, потому что банален человек.

Я обедал в корпоративной столовой и чувствовал открытую и скрытую субординацию евших вокруг меня людей. Я видел нас такими же животными, со своими животными правилами, которые не сложнее коровье-бычьих.

Столовая находится в соседнем со скотобойней здании. Оно точно такое же: громадный синий параллелепипед, где в час забивают по двенадцать тысяч цыплят.

3

Я уже был в Брянске однажды. Мама взяла меня с собой в командировку на чугунолитейный завод в Любохне. Я запомнил, что Брянская область, а Любохна в особенности, состоит из домов с верандами, застеклёнными разноцветными стёклами. Ещё помню, что на проходной завода висело объявление о помощи пострадавшим от взрыва в Арзамасе. Значит, это был 1988 год, и мне было десять лет. Пока мама была на заводе, я ждал её на асфальтовой площади с большой лужей, которую я превратил в море с островами, полуостровами, странами. В Брянск мы вернулись не поздно, и потому успели ещё погулять по городу. Он оказался чистым, зелёным, холмистым. Вокруг тихой площади стояли красивые жёлтые дома. Они были похожи на арзамасские, только украшеннее. Внизу был фонтан. Река называлась Десна. Над ней висел пешеходный мост. На другом берегу под частными домами лежали лодки. Над входом в вокзал как вывеска торчал паровоз.

Сейчас у меня тоже было полдня. Я перешёл по проспекту Ленина через большой овраг и свернул на улицу, состоящую из тех, похожих на арзамасские, дома: розово-жёлто-белых, победных, послевоенных, с круглыми балконами, тонкими колоннами, балюстрадами, нарядной и соразмерной лепниной. В одном из них был книжный магазин. На краеведческом стеллаже были книги о брянских городках, интересные, но уже лишние для моей памяти, и местные стихи, пустые как прозрачные полиэтиленовые пакеты. Сувенирный отдел рядом состоял почти целиком из магнитов. На одном из них я узнал место, где мы были с мамой, – оно изменилось, но прямоугольный зигзаг, которым стоял дом, его отношение к остальному пространству было тем самым. Продавщица сказала, что это недалеко. Сначала я нашёл площадь с фонтаном; тогда он был совсем новым, теперь облицовка его частично облетела, выщербилась. Река была совсем рядом, частично покрытая заснеженным льдом. Пешеходного моста и лодок не было. Я поднялся по широкой лестнице к тому месту, что было на магните. Вокруг было много столетних, но запущенных или полуразрушенных домов.

До поезда оставалось несколько часов. Я решил посмотреть кино. Ближайший кинотеатр, подсказала карта, был в большом торговом центре. В маршрутке кроме меня ехали одни женщины и девушки; они были недовольны друг другом. В кино давали «Интерстеллар»: фильм длинный, но чтобы добраться до вокзала, у меня оставалось бы полтора часа. Я купил билет, сходил в супермаркет напротив, купил для сувениров брянских продуктов. Гардеробщица отказалась брать у меня сумку с ними, поглядев на меня как на вещь, но вдруг очеловечилась, когда поняла, что я не местный: я спросил, какой автобус идёт отсюда до вокзала. Режиссёр Кристофер Нолан почти три часа иллюстрировал плоскую, как брянские стихи, историю дорогой визуализацией современных представлений об устройстве вселенной. Было очень досадно, что он не способен, как умели в былые времена, уместить всё в ёмкие два, лучше в полтора часа. Я выбрался из зала, когда счастливый финал начал перерастать в утомительную коду.

Было около десяти часов, но автобусы уже не ходили. Люди на остановке наудачу ждали маршруток. У меня был телефон брянского такси. Я позвонил, и машина почти сразу приехала. Я подошёл к таксисту, спросил, не за мной ли он; он спросил, позвонил ли мне диспетчер. Мне пришло смс, что у меня кончились деньги. Я подошёл к таксисту снова, попросил его позвонить диспетчеру самому, потому что мне теперь никто позвонить не может. Таксист щёлкнул семечку. Я спросил, нужна ли ему вообще работа. Он сказал, что и без меня работы у него хватает.

По карте дороги было как раз столько, чтобы мне успеть, и я пошёл пешком. Центральные улицы были пусты. Банкоматы и аппараты для зачисления денег находились в закрытых банках и магазинах. Я спустился к улице, идущей вдоль реки; чем дальше, тем она была темнее. Мимо меня часто проезжали машины; ни одна не останавливалась на поднятую руку. Мне казалось, что вокзал расположен недалеко от центра, но он всё отдалялся, отдалялся. Дойдя до остановки, решил подождать автобуса: поняв, что не успеваю, я решил не очень торопиться и уехать на другом поезде. Автобуса не было. Я шёл по тёмной дамбе, поднимал на шум позади руку и злился на этот злой, негостеприимный, самодовольный город. Мимо меня проехал автобус. Вокзал оказался в стороне от этой дороги, и перейти к нему было непросто. Я оказался на нём за минуту до отправления поезда. Оказалось, что выход к перронам – через запутанный и длинный подземный переход, без указателей, на каком пути какой стоит поезд. Я вышел к одной из пар путей. Там стоял и дышал пассажирский поезд. Проводница показала, что мой, наверное, стоит вон там, на дальней платформе, которая была так далеко, что, казалось, вход на неё был из другого вокзала. Я посмотрел на телефон, понял, что это уже не мой поезд. Пошёл на вокзал, купил новый билет, вернулся к дышащему поезду, подождал, пока находятся по вагону туда и сюда пассажиры, забрался на верхнюю боковую полку.