Читать книгу "Via Roma"

Останкино в октябре 2016 года

Дом Королёва не видно с улицы, и мне всегда казалось, что за этим высоким зелёным забором под высокими деревьями стоит дачный, обшитый досками, дом. Но он каменный, евроотремонтированный снаружи.

Входят в него через задний, полуподвальный вход. В прихожей, в крошечной гардеробной – пальто и меховая шапка его, шуба и меховая шапка её. В гостиной камин, кресла и телевизор. В столовой большой стол, шкафы, трофейный «Телефункен». В небольшой кухне – простая раковина с простым краном, простая газовая плита, холодильник; на столе стоят чайник и чашки, красные в белый горошек. На второй этаж ведёт деревянная лестница. Сразу наверху – библиотека с тесно выставленной художественной литературой. В кабинете массивный стол, массивные кресла, шкаф от пола до потолка – с научно-технической литературой, она же на столе. В небольшой спальне стоит двуспальная кровать. В маленькой комнате жены – небольшой столик, кресла. Совмещённый санузел с обычной плиткой и пятидесятнической громоздкостью в устройстве гигиенических приборов; здесь ванна, унитаз, биде, раковина.

Всё есть, обеспеченный дом, но нет ничего лишнего. После коммунальной общности магаданских золотоискательских бараков, а потом шарашек, после калининградской квартиры здесь ему, наверное, было свободно и лично, но быт всё равно лаконичен.

Внизу показывают фильм про то, как, по выражению Чертока, стреляли городами: ракеты из-за спешки испытывали запусками, а вместо запуска можно было бы обустроить небольшой город – вот таким же благоустроенным бытом. Рядом с просмотровыми стульями – витрины, в одной из них размашистым королёвским карандашом перебираются на листке возможные слова на «В»: «Восток. Вечер. Ветер. Воля. Восхождение. Восходящий. Высота. Возрождение. Волна. Вулкан. Выход. Встреча. Встречный. Высотный. Воодушевление. Восход. Взлёт».

Рядом с воротами, у будки охранника стоят рядом мусорный бак и космический модуль «Икар», и тот и другой из металла.

Через две недели мы с Ваней пошли на выставку «Космос. Рождение новой эры», про все эти слова на «В», про высоту и восхождение, – с карандашными летающими людьми Циолковского, с лагерной кружкой Королёва, с письмами советских людей о праве на подвиг, с Гагариным у саратовского техникума и Леоновым за пределами корабля, с макетом «Мира» и огромным лунным кораблём, который впервые показывали всем: мы мечтали о космосе сильнее, чем о земле, и мы получили его, конец сообщения.

Молдаванское и окрестности в октябре 2016 года

Московскому финансисту Михаилу Николаеву (в свое время открывшему в Москве ресторан Мишеля Труагро) предложили вложить деньги в винное хозяйство «Шато ле Гран Восток».

Он прилетел на Кубань, всё осмотрел, а когда ехал обратно в аэропорт, загляделся на пейзаж в окрестностях села Молдаванского. Михаил попросил у знающих людей проанализировать почвы на предмет возможности виноделия. А когда увидел результаты, то подумал: зачем инвестировать в чужое, когда можно сделать своё.

В окрестностях Молдаванского раньше все было в виноградниках – до горбачёвской поры выкорчёвывания. Село было основано переселенцами из Молдавии. Здесь до сих пор говорят по-молдавски. Здесь до сих пор готовят заму, плачинды и мамалыгу. Сейчас это глухой угол Краснодарского края – с разбитыми сельскими дорогами и небогатыми людьми. Финансист Николаев захотел, чтобы он зазвенел.

Он приобрел множество гектаров пустовавшей земли и оснастил её сорока пятью километрами дорог из гравия. Он выписал из Бельгии несколько тысяч платанов по шестьсот евро за штуку и превратил дороги в платановые аллеи. Он высадил виноградники из купленных в Австрии и Франции лоз и стал ждать урожая, пригодного для виноделия. Он перестроил сельпо в центре Молдаванского в современную винодельню, а сельсовет напротив него – в современную гостиницу в расчёте на приезд любителей вина. На краю села, рядом с машинным двором, выстроил ресторан с дегустационными залами и классическими скульптурами, чтобы было удобнее смотреть на пейзажи предгорий. В хуторах поблизости завёл сыродельню с камамберами и козьими сырами и овечью ферму, чтобы делать овечий сыр тоже. Земли, которые не подходят для виноградников, засеял подсолнухами и решил, что не будет удобрять их минеральными удобрениями и обрабатывать химикатами. Завёл охотничье хозяйство с фазанами и кабанами. Спустил озер Гечепсин, перекопал, поставил островки, заполнил заново водой и населил рыбами. Высадил три поля дубов, заражённых мицелием трюфеля: перигорского, бургундского и летнего. Занял местных людей выращиванием овощей и ягод, обзавелся пасекой и садом с яблонями и сливами – чтобы делать дистилляты.

Как Пётр, первый большевик, и Ленин, большевик второй, разбивали сады будущего на месте разбитых старых, так финансист Николаев по-прогрессорски перечеркнул всё, что было здесь до него. Как Екатерина Вторая, зачеркнувшая готскую, татарскую, итальянскую историю Крыма, основала его новую историю на старой греческой, так и он назвал свой проект новой жизни Лефкадией – в честь греческого острова Лефкады, откуда будто бы переселились сюда в былые времена греческие первожители. Начал писать с нуля новую идентичность, не жалея денег и не боясь неудач.

Как Лев Голицын, потративший три состояния на крымское виноделие и привезший лозы полтыщи сортов, чтобы понять, какие подходят для Крыма, так Михаил Николаев высаживал и высаживает самые разные сорта в разных зонах и смотрит, что получается. Урожай гренаша получился в один год хорошим, а потом перестал получаться – теперь его выкорчёвывают. Шенен блан не получился – его выкорчёвывают. Есть специальный участок, где пробуют русские сорта – красностоп, голубок, гранатовый, сибирьковый чёрный, – а останется то, что пригодится. «Каберне фран – один из претендентов. Шардоне тоже. А каберне-совиньон – нет», – говорит Николаев. Каберне-совиньон тоже, значит, будут выкорчёвывать.

Лефкадия – небольшая страна размером в семь тысяч гектаров, созданная по частным лекалам. Сначала – по сути огромное поместье, а теперь уже нечто большее: большой девелоперский проект для других людей, которым предлагается здесь жить. На обустроенной земле будут строить частные резиденции и гостиницы, поля для гольфа и теннисные корты. А вокруг озера Речепсин – там будет курорт для отдохновения.

«Зачем вы все это делаете?» – спрашиваю я.

«Территория потеряла традицию», – отвечает Николаев. «Страна Лефкадия – про образ жизни. Про скорость жизни. Мы хотим, чтобы здесь жили люди, выращивали виноград и делали своё вино – мы научим их его делать. Чтобы они выращивали овощи и делали сыр», – говорит Николаев. «Невеликое достижение сделать восемьсот бутылок великого вина. Как невеликое достижение – полететь в космос. Великое – обеспечить машинами население. Великое достижение – сделать мое вино стабильным и доступным», – так он говорит. А ещё он говорит: «Мне не нравится, что делает господин X в Крыму. Он вложил много бабла, но его на бабло и развели. И нас тоже на бабло разводили: у нас себестоимость винограда в последние годы упала, а качество выросло. Это Россия, страна, где все хотят быть богатыми быстро».

«Михал Иваныч мог бы гораздо эффективнее вложить деньги не в России», – говорит сын Николаева, тоже Михаил Николаев. Теперь он, учившийся в Америке, управляет всей этой страной и двигает её дальше. «А как местные к вам относятся?» – спрашиваю я его. «Раньше – хуже, – говорит он. – Сейчас более-менее. Меня, всю жизнь прожившего за границей, удивляет неприветливость русских людей. Не улыбаются. Редко говорят спасибо. Русский человек приятен, когда пьян».

И вот Николаевы делают всё это, делают и делают. По-русски – как хотят.

Переведеновский переулок в декабре 2016 года

Илья показывает освещенную с нескольких сторон декорацию, в которой снимается несколько сцен его фильма. На заднем плане голубые и жёлтые горы, на среднем и переднем – ряды шпалер с виноградом, и между зелёными пластилиновыми листьями висят фиолетовые пластилиновые гроздья с точностью до ягодки. Перед самой камерой стоят небольшие деревца, чтобы взгляд камеры был затуманен.

За два месяца в этом винограднике сняли шестьсот кадров, и их видно на экране, который циклично показывает, как мальчик ведет по краю виноградника лошадь и ставит еём в каменный сарай.

Высоко на полке за этой декорацией стоит другая, для других сцен: взбирающийся на гору городок с храмом, маленькими домами, людьми, деревьями.

Илья показывает главного героя: пластилинового мальчика, которого я только что видел на экране: у него сгибаются локти, колени, кисти, он может наклоняться, идти, поворачивать голову, кивать, выполнять другие действия. Илья показывает куклу, которая скрывается под мальчиком: небольшой пластиковый торс, от которого отходят конечности, скрепленные шарнирами, у головы есть нос и глаза, у рук – пальцы; в пластиковые ступни воткнуты небольшие гвоздики, чтобы закреплять куклу на поверхности декорации.

Сергей Валентинович смотрит на свет и виноградник и вспоминает, как, когда он был маленьким мальчиком, один взрослый дядя спросил его, знает ли он, что такое «можжевеловый», а он, Сергей Валентинович, сказал, что не знает; а потом услышал это слово в мультфильме «Ёжик в тумане» и понял, что мог озвучивать Ёжика, если бы слово знал.

Даша показывает своего лиса Илье, Илья зовёт посмотреть Юрия. Юрий пробует лиса: сгибает его ноги и руки, двигает хвостом, головой, говорит, что лис хороший и можно попробовать сделать с ним мультфильм. Они идут в студию, где Юрий объясняет: чтобы кукла ожила на экране, надо представить себя так, как будто к твоим рукам и ногам и остальному телу привязаны невидимые ниточки, проследить за движениями рук, ног и остального тела и передать это кукле, чтобы она делала то же самое: момент движения за моментом движения. «Посмотри, – говорит он Даше, – как двигается кисть, локоть, плечо, когда ты машешь рукой. Помни о том, что лис делал в предыдущем кадре, добавляй движение к предыдущему движению и снимай».

На столе лежит книга «Разговоры с Кейджем», я открываю и читаю про грибы: «Я давно хочу услышать звуки грибов, и это возможно с помощью тонких технологий. Грибы разбрасывают споры, споры ударяются о землю. Определенно, в этот момент появляется звук».

Я представляю, как Кейдж представляет, как грибы разбрасывают споры и споры ударяются о землю. Я представляю, как Кейдж представляет появление звука и сам звук.

Я представляю, что я разложен на мгновения, и мои движения разложены на ключевые моменты, и кто-то их представляет и приводит в движение.

Я представляю, как кто-то представляет, как я представляю, как кто-то представляет, и иду к ленте из бумажных карточек, на которых нарисован Динозавр Герти, я вращаю ось, и Динозавр Герти оживает в промежутках между неподвижными кадрами.

И продолжаю думать о том же, о чём думал вчера: нельзя доказать полностью и неопровержимо, но можно всё более полно и убедительно доказывать взаимоисключающие вещи – как то, что я существую, так и то, что меня нет. Можно бесконечно приближаться к доказательству собственного существования – и можно бесконечно приближаться к его отрицанию. Означает ли это, что я существую и не существую в одно и то же время? Или это ничего не означает, потому что обо всём этом я мыслю и анализирую мысль, и анализирую, как я анализирую, бесконечно приближаясь к самой мысли и бесконечно от неё отдаляясь?

Даша показывает свой мультфильм из десяти кадров. Лис поднимает руку и хвост, качает головой, машет хвостом и приподнимает вторую руку, его движения слабо скоординированы, разболтаны, но он живой.

Из Москвы в Арзамас в январе 2017 года

Два молодых человека слегка навеселе зашли в наше купе перед самым отправлением, сбросили куртки и рюкзаки, и один из них позвонил Роме и рассказал, что думал, что не успеют, а успели, и спросил, нужен ли им Муром-1 или другой Муром, а потом они ушли в вагон-ресторан. И где-то возле Люберец или даже раньше, я услышал, как она говорит в коридоре, временами умолкая, чтобы послушать того, от кого она уехала: «Саня, Саня, Саша, ну хорошо, во мне нет ни одного плюса, я транжира, трачу деньги, ни одного плюса во мне ты не сказал, ну я такая сдохну, я сдохну такой, зачем же со мной жить такой? Ради ребёнка? Не надо жить так только ради ребёнка, зачем так жить ради ребёнка. В институт? В институт ещё только через семь лет, Саша. Я десять лет с тобой живу, и ни одного счастливого дня у меня не было, ни одного! Всё вы мне в горло суёте то квартиру, то деньги. Всё время в горло суёте. Я попала в семью алкашей, вы мне всё в горло суёте то квартиру, то деньги, а я только десять лет блевотину за вами убираю, а вы всё жрёте и жрёте. Оба жрёте. А если ты нормальный, она жрёт, а если она нормальная, ты жрёшь. Десять лет! Только ребёнок у меня, и больше радостей нет. Не надо так жить, давай я уйду. Ребёнок всё равно мой и все долги всё равно на мне. Триста пятьдесят тысяч. Не надо через Рината решать, Саша. Зачем через Рината решать?»

Худая и невысокая, вся какая-то рыже-коричневая, ноги в узких, как черты её лица, чёрных джинсах, обуты в сапоги с длинной меховой оторочкой; телефон, покрытый по краям розовыми цветочками, больше её ладони. Она говорила, как тихое спокойная река или озеро, когда вода еле заметными волнами набегает на берег и отходит от берега, и временами набегает на берег чуть сильнее, чуть громче, и следующая волна наслаивается, усиливая себя, а потом снова всё успокаивается и плещет тихо, пока не найдёт ещё одна такая волна, усиленная другой.

Родники, Вялки, Хрипань, Григорово – когда поезд переезжал Гжель, она говорила уже с кем-то другим и по-татарски. На снежной дороге стояла серая собака, а дальше человек-мужчина нёс на спине то ли большую девочку, то ли небольшую девушку. Из снега высоко стояли сухие остовы борщевиков: стволы, цветы. Их заслонила длинная стена электрички, а потом они пошли снова: стволы, цветы. В её купе ехали её девочка, разбиравшая новогодний подарок, и муж и жена, подарившие проводнице набор косметики.

Дружный в январе 2017 года

Игорь ехал по навигатору, и мы пропустили поворот на объездную дорогу. Вскоре показалось поле с радиомачтами, ориентир, по которому я всегда узнавал, что до Нижнего остаётся совсем немного, никогда не интересуясь подробно, что же это за сооружение. Мне казалось, что оно как-то связано с нижегородским радиоинститутом. И я думал всегда, что это Ближнее Борисово, а теперь увидел табличку «Дружный». И открыл в телефоне википедию.

Оказалось, что это антенное пространство – немецкая радиостанция «Голиаф», работающая на сверхдлинных волнах. Её придумали, чтобы связываться с подводными лодками, а точнее, чтобы координировать подводные волчьи стаи; построили в 1943 году под саксонским городом Кальбе с использованием концлагерного труда. После войны она досталась СССР, её демонтировали и перевезли под Ленинград, где станция пролежала три года на складах, а в 1949 году «Голиаф» решили установить в пойме Кудьмы – почвы (это было важно) напоминали почвы под Кальбе, и место было достаточно удалено от границ страны. В 1952 году станция заработала. Пятнадцать мачт «Голиафа» держат антенное полотно – три самых больших стоят в центрах трёх шестиугольников, от каждой к каждой стороне фигур отходят по шесть лучей проводников. Сверху это напоминает три больших зонта с диаметров в километр.

Я привык к тому, что в Нижегородской области всё пронизано военным назначением. В Сарове атомные и водородные бомбы. Под Суроватихой хранилище и база ликвидации межконтинентальных ракет. В Нижнем чего только нет, и до сих пор, а в Арзамасе, говорят, было не три номерных завода, про которые все знают, но четыре, и четвёртый был под землёй. А тут вот всё на самом виду, рядом с шоссе, – с 1952 года, немецкое, и выглядит так, как будто поставили в семидесятых для радиоэкспериментов.

Недалеко от Гридина в январе 2017 года

Катя сказала: «А ещё можно вот так», – взяла в зубы кусок моркови, Василь потянулся к ней губами и вынул морковь. Я дал Никандре морковь с руки и ощутил, какие мягкие у неё губы. Катя стала рассказывать, что лосей начали одомашнивать в Коми, в Печоро-Илычском заповеднике. Хотели, чтобы они давали мясо и молоко и чтобы на них можно было ездить. С мясом не получилось, потому что слишком много уходило корма. С кавалерией тоже не получилось – потому что лось при опасности бежит в любом направлении напролом, а направление случайное. «И вот представьте, – сказала Катя, – захотелось бы вам оказаться на животном, которое мчится, куда захотело, на скорости шестьдесят километров в час. Во время войны, говорят, были случаи, когда лосю поручали везти боеприпасы, но от испуга он убегал, и боеприпасы пропадали. Ещё, но это совсем непроверенные сведения, как будто бы на лося вешали пулемёт и пугали, чтобы он мчался по лесу и стрелял – так действовали против партизан». Их так много сбивают машины тоже потому, что они пугливые: некоторые лоси токсикоманы и идут на запах бензина и дыма, а вообще их много у дорог, потому что землю на обочинах расчищают, и там много молодой поросли. «Если лось от испуга побежал в сторону дороги, то будет авария; если в сторону леса, водитель его даже не заметит, – сказала Катя, пока Василь и Никандра брали из наших рук морковь. – В общем, осталось только молочное направление, хотя лосиха в отличие от коровы даёт ровно столько молока, сколько нужно её потомству. Лосята рождаются уже с зубами и копытами и через три-четыре месяца переходят на подножный корм. И ещё лоси – одиночки. Они не создают семьи, соединяются только во время гона, а потом расходятся». Катя ещё рассказывала про имена живущих здесь лосей, про то, почему их переводят сюда из летней сумароковской фермы, про кору и мухоморы, про устройство их копыт, про то, что в дикой природе уже к десяти годам у них от коры стачиваются все зубы, а я представлял одиночество лося. Я видел, как из лосихи вываливаются по очереди два лосёнка, поднимаются, пока она их облизывает, на ноги, как они ищут её небольшое вымя, как они потом вырастают и расходятся, и каждый идёт своей дорогой и живёт в своём лесу. Видел и слышал, как лось ходит по лесу, ест кору, переваривает её и спит в звонкой лесной тишине, и в его мозгу вспыхивают электрические импульсы, высекая сознание, как он прислушивается к этим искрам, но не может отчётливо разобрать, что же они значат, как он бежит сквозь лес от страшного звука не разбирая дороги, ломая кусты и деревья, как долго он и его сердце успокаиваются. Он трогает воздух ушами, ощупывает его в пятикилометровую глубину, успокаивается, и снова эти искры – как будто вот-вот он поймёт, что он существует. А потом изнутри его поднимается зов, и он ищет, кому передать своё семя, схватывается рогами с другим лосем и роняет его, и взбирается на всех, каких найдёт поблизости, самок, а потом уходит и успокаивается, и снова эти искры.