Читать книгу "Via Roma"

Инзелга в декабре 2015 года

Никогда бы не подумал, что буду есть страуса в Башкирии.

Вот гусь – да. Гусей там выращивают давным-давно. Даже в уфимском аэропорту можно купить кусок вяленого гуся.

Я помню ярко-зеленое от молодой травы поле, покрытое тысячами белых птиц, – это было в деревне Гончаровка почти рядом с Оренбургской областью. Мы снимали там самое большое в Башкирии гусиное стадо.

А здесь – декабрь, село Инзелга в Гафурийском районе, где еще вроде занесенная снегами степь, но чуть подальше уже начинаются лесистые уральские предгорья. И на снегу танцуют молодые страусы, которых выпустили погулять. Ловят широкими клювами снежинки.

Страус – птица красивая. И – пусть это после снежинок будет жестоко – вкусная. Когда я впервые его попробовал в виде бургера в одном кейптаунском кафе, оно напомнило мне говядину. Но сейчас, когда я ем из него шашлык, вкус его больше похож на оленину. «У нас тоже многие охотники с олениной сравнивают, – соглашается Денис Моисеев, один из хозяев фермы. – Но большинство гостей, которые к нам приходят и пробуют, сравнивают, конечно, с говядиной, да. Но есть у него специфическое страусиное послевкусие».

Взрослый страус весит сто—сто пятьдесят килограмм, рассказывает Денис. Чистого филе, самой ценной части, – килограмм пятьдесят. Лучшее мясо в тазобедренной части и на спине. На бедрах – похуже. Остальное – обрезки – годится для фарша. На груди, в отличие от курицы, мало что есть: кожа, жир, кости. Мясо диетическое, жира в нем примерно полтора-два процента. Легко усваивается. Много белка, Холестерина меньше, чем даже в индюшачьем.

«А в чём вы его мариновали?» – спрашиваю я, потому что чувствую исключительно вкус мяса. «Чем проще страус приготовлен, тем он вкуснее, – говорит Денис. – Вот мы привыкли мариновать говядину и баранину, чтобы было побольше специй – для аромата. Со страусом так не надо. Его мясо очень хорошо всё впитывает, поэтому главное – не переборщить. Лук, соль, перец, буквально два часа подержать – и можно жарить. Некоторые любят чуть-чуть жирненькое – мы добавляем в маринад немного оливкового масла. Только его, никакого уксуса. Еще момент: вовремя снять с огня. Пересушить очень легко – оно получится чёрствым, сухим. Прожарка должна быть средней, с розовым соком. Вот тогда вы почувствуете настоящий вкус страусиного мяса».

В кафе-палатке при ферме продают только шашлык. Но через дорогу сложен из бревен каркас крепкого ресторанчика, который хотят открыть к лету. Там меню будет побольше: «Из страусиного мяса мы и суп варим – когда из филе, когда на костях – с домашней лапшой. Еще пробовали делать балык, получается очень вкусно; но это лично себе на стол. Паштет безумно вкусный: из печени и сердца. Рецепт довольно простой: всё отваривается, пропускается через мясорубку, добавляется чуть-чуть сливочного масла – всё. Получается такой волшебный, что даже гусиный с ним не сравнить. Когда постоянное кафе наладим, будем и стейки делать, и котлеты. Сейчас к фаршу люди относятся недоверчиво: „Откуда мы знаем, что там страусятина?“ Котлеты, кстати, получаются очень мягкие, нежные-нежные. А мама жены плов какой готовит!»

Но я всё-таки не понимаю, зачем и почему тут, в башкирской деревне, появились страусы. Объясняет мне Альфия Смирнова, еще одна хозяйка (Денис – ее зять): «Я сама отсюда, из Инзелги, и родители мои тоже. Но жили мы совсем в другом регионе, Ямало-Ненецком автономном округе. Мама, папа, я с мужем, сестренка с мужем. Большинство работало на одном предприятии: это был проектный институт по нефтегазовому оборудованию. Жили – не тужили, получали хорошие зарплаты и премии, как нормальные северяне. Пока нас не купила Москва – как потом выяснилось, чтобы убрать конкурентов. Запахло жареным, начали убирать потихоньку премии и льготы. Я подняла вопрос: пока нас ничего не держит на Севере, пока у нас нет детей, надо всё, что у нас есть, продавать – квартиры у нас были – и запускать свой бизнес в Башкирии. Уезжаем все вместе и дружно – это было основное условие. Родители согласились, молодежь согласилась. Предприятие постепенно сделали банкротом – а мы уехали.

Со страусами получилось так. Мы, когда ещё не уволились, набрали в интернете «бизнес-идеи для деревни». Самых главных тогда было три: шиншиллы, кролики, страусы. Родители съездили в Оренбург, посмотрели на птицу страус. Им понравилось. Мы с мужем Виталиком съездили в Тюмень посмотреть, нам вообще безумно понравилось. Так и выбрали бизнес. А первых страусов купили под Уфой».

Кролики, шиншиллы, страусы – почему же не говядина, например? «Говядины очень много, конкуренция большая», – объясняет Альфия. Но признаётся, что со страусами сложнее: «Нужный вес страус набирает только к полутора годам. Потом – у страусов способ размножения другой, не такой, как у коров: самец начинает оплодотворять только к пяти годам, а до этого просто живёт себе, существует. Поднять страусят нелегко. Тот же теленок: родился, его мамка кормит сиськой – и всё нормально; главное, чтобы он не замерз и не застрял где-нибудь. У страусов с первых дней – только с ним и ходишь: кушай-кушай, ой, поносик, ой, переел, ой, ножка свернулась, нужно костыль поставить. Первый месяц очень трудно. Когда их было у нас тридцать, казалось легко. В этом году их было 150 новорожденных – я в какой-то момент думала, что крыша поедет. Столько нервотрёпа!»

Всё это делает мясо страусов очень дорогим – а не экзотичность птицы, которая нормально переносит жестокие морозы, и не специфичность кормов: едят они пшеницу, ячмень, овес, траву и комбикорм. Продажная цена инзелгинской страусятины – 1500 рублей за килограмм. Ближайшие потенциальные покупатели, которые могут брать её постоянно, находятся в ста километрах – это уфимские рестораны. Но у фермы пока нет объёмов для бесперебойных поставок, потому что одному ресторану нужен минимум страус в неделю, за год это полсотни. Пока основной доход приносит туризм. Ближе, чем Уфа, – Стерлитамак, Ишимбай и Салават: агломерация, в которой живет почти семьсот тысяч человек. Не настолько богаты, чтобы есть страусиное мясо в ресторанах, зато многие приезжают на страусов посмотреть. Тем более что здесь настоящий зоопарк, который пополняют и хозяева, и волонтёры – защитники природы, подбирающие раненых и покалеченных животных. Тех, кого, вылечив, можно отпустить, отпускают: так случилось с двумя совами. Те, кто в дикой природе уже не выживет, остаются: есть сбитый машиной лис, потерявшая способность нормально летать пустельга и цапля со сломанным крылом, в котором вместо костей спицы. Ещё есть барсук (спит зимним сном), верблюдица, козы и козлы, разнообразные курицы и фазаны, павлины и страусы эму (их не едят).

Странная штука, конечно. Когда смотришь на страусов как на обитателей сельского зоопарка – они экзотические птицы, которых длинными селекционными путями занесло из Африки в заснеженную Башкирию. Когда страус лежит перед тобой в виде шашлыка с кукурузой – это обычное мясо. Превращение в еду делает непривычное обыденным: плов из страуса, из страуса шашлык и суп с домашней лапшой. Был страус африканским – теперь он тюменский, башкирский, оренбургский. Через такое же присвоение, окультуривание прошли у нас завезённые из Америки индейки, картофель, помидоры, та же кукуруза.

Да и вообще всю историю человечества можно свести к поискам границ между съедобным и несъедобным. Съел – значит познал.

Вознесенка в декабре 2015 года

«Лилия-апа», – представилась быстрая и точная в движениях женщина. И что-то ещё по-татарски, по-татарски, а когда увидела, что на лице моём ничего не происходит, догадалась: «По-русски только понимаете? Тётя Лилия-апа. Меня племянники так называют: и не по-русски, и не по-татарски, никому не обидно. Смесь, в общем». – «А «апа» что значит?» – «Апа» это та же тётя, только по-татарски. И вот они «тётя Лилия» говорят и «апа» добавляют».

Вдруг она уже ведёт меня через двор, под проволоками с разноцветными прищепками, показывает небольшой хлев, где в темноте пахуче шевелится корова, потом возвращает обратно в дом и в главной комнате, где уже поблескивает почти накрытый стол, показывает мне ряд наряженных людьми тыкв. Под одним тыквенным снеговиком стоит бумажка «Милашка. Ну поцелуй!», под большой тыквой с розовой бабочкой и сверкающими волосами из дождя – «Золотой голос России»; рядом стойка с кашпо, из которых распространяются лианы. Лилия-апа рассказывает, что это осталось после Дня урожая, который она сделала для соседей: «Осенние полевые работы закончились, ближе к зиме мы немножко освободились, и вот провели. Он немножко выглядел как конкурс: что в доме, что в погребе, то и на столе. Очень оригинально было: и блины из моркошки, и из грибов много-много, из картошки кораблики натуральные, лапти из картошки были оформлены». «Хотите, баню покажу?» – говорит мне сын соседки, Рустем, который привез нас к Лилии-апа; ему хочется, чтобы я сразу увидел, какая Лилия-апа муравей и как у нее всё устроено. «В бане мыться надо, а не показывать её, – смеется хозяйка. – Давайте, ребята, помогайте мне: помидоры, салаты, все ставим на стол – есть с дороги хотите».

В небольшом закутке на кухне на бутыли – надутая перчатка. «Это вино стоит, из калины, 11—12 градусов. Пьёшь – и прямо чувствуешь циркуляцию крови», – объясняет Лилия-апа и, все в том же ритме человека, который не привык ни секунды быть без дела, принимается за окончание салмы, которую готовила специально к моему приходу. На плите слегка кипит бульон, и она рассыпает в него мелкую свежесделанную лапшу. Я спрашиваю, чем салма отличается от кулламы, которую я пробовал в Уфе и которая выглядела похоже. «Не могу сказать, – говорит хозяйка. – Все по-своему называют, а кто прав, сказать не могу». И описывает, как делает она: «Бульон должен быть жирным. Если у меня в супе вот этот жирный слой не плавает – это не еда, извините. Кости – они к щам-борщам хороши, но на домашнюю лапшу лучше мясо без кости. Бульон варится – туда вместе с мясом головку лука, так меня мама учила. Я тогда не спрашивала, а сейчас наверно, думаю, чтобы был бульон прозрачным. Мясо проваривается, я его убираю, потом картошку варю, тоже убираю, и уже в чистый бульон кладу лапшу. Лапшу я, честно скажу, делала через лапшерезку. Тесто – с яичком: яйцо и мука. Соль – не надо, вода – зачем. Можешь взять немного вот этого бульона, чуть больше половинки столовой ложки – но при условии, что народу много и лапши надо много. Увеличивает! Когда подаётся – в тарелку кладут нарезанный сырой лук. Я не стала, потому что вы молодежь, непонятно, как с вами, что с вами. Кто-то ещё морковь кладет, кто-то нет. Ну а в конце петрушку, другую зелень – кто как любит».

Мы идем обратно в комнату, к столу. «Перед супом, чтобы желудок работал, – будем? – говорит Лилия-апа и смеётся, как будто кто-то рассыпает по льду бубенцы. – Хотите, из калинушки можно нацедить. Есть из черемухи, домашнее амаретто. Есть из черноплодной рябины вино. Но я бы вам вообще предложила домашнюю самогонку. Настоянная на черемухе, чуть-чуть мёда добавляю – вот такой купаж». Ну и я вообще не против домашней самогонки – Лилия-апа разливает её из бутылки из-под ирландского виски. «Если вы будете, то и я буду, – говорит она. – Вы какой суп любите – погуще или так? А вообще лапшу так едят: можно всё сразу, а можно по очереди – сначала суп, потом разложили, раздали остальное». Мы чокаемся, самогонка идёт просто, по-деревенски, и я пробую салму и так и так. А дальше время летит совсем тепло и незаметно – пока мы говорим про то, что обычно едят башкирские татары.

«Домашний катык к лапше – он тоже обязательный, – пододвигает мне Лилия-апа плошку с белым сметанистым веществом. – Катык жир аннулирует, помогает желудку работать. Катык как делают. Молоко долго кипятят, потом оно остывает, и в него закидывают закваску. Закваска у нас всегда есть, всегда оставляешь её. Лапша домашняя – разная бывает, хотя основа одна и та же. Есть, например, умач – как ваша русская затируха. Мука, яички, вода – но я бы, конечно, бульона взяла, – перетираешь между ладонями, делаешь мелкую крошку, кидаешь в суп: чуть-чуть вроде бы и каша – и вроде бы не каша. Можно раскатать тесто и ромбиками резать. Можно ладонью вот так делать, как ушки. Можно сделать тесто густоты сметаны, но не раскатывать, а ворохом положить, и вот кончик ложки макать в горячий бульон, отщипывать – и в суп: если так, называется чумар. Блины еще делаю: тэбикмэк, дрожжевые, их в основном на манной крупе, так изначально. Тёплое молоко, яйца, сахар, дрожжи, муку замешиваешь и даешь прокисать часа два-три в тёплом месте, потом соль добавляешь, до нужной консистенции разводишь и выпекаешь. Воздушные получаются, с дырочками – и маслишь их. Из тыквы – много что. Раньше тыква была корм для скота, а сейчас модно её есть. Я тыквенный мёд делаю: тыкву разрезаешь, убираешь семена и жилки, заполняешь эту ямку сахаром, накрываешь крышкой – и всё; скажи время – не знаю, но десять дней точно – и сахар превращается в тыквенный мёд. Сейчас вот эчпочмаки все делают, треугольные пирожки с картошкой и мясом, а мамы наши делали бэренге-тэкэсе, тэкэсе – это буквально „барашек“. Там внутри та же картошка, бэрэнге, а вместо мяса – сызык. Это знаете что: когда скотину режут, везде нутряной жир собирают, на кишках и так далее, кладут в кастрюлю, растапливают, а то, что не топится, остаются кусочки, – это сызык. Тэкэсе кто как делает: мама моя лодочки делала, а я по настроению. Выкладываешь всё в середину, складываешь тесто, украшаешь немножко. А сам этот нутряной жир для чего использовали: раньше сахара не было, и он нужен был для хранения. Брали, например, землянику, накладывали полную банку ягод и заливали горячим жиром: он заволакивал всё, не давал проникать воздуху. Как такое называется, не знаю, мои так не делали, мы уже на сахаре выросли. А вот дочка моя поехала учиться, и её подружки так делали, для неё это немножко дико было. Сейчас, я знаю, хорошие хозяйки делают борщ, солянки, рассольники, наборы для супов, то есть, – заливают вот этим жиром и на хранение в погреб или холодильник. Чтобы уксус не класть, блокируют жиром. А пироги какие делаю – капустный пирог. Очень, нэй, нежный продукт, намного меньше хранится, чем другие. И бэлиш, конечно. В бэлиш кладут только мясо, картошку и лук, другое положишь – испортишь. Но – есть одна такая трава, исле-улен, душистая трава, если перевести, вы её чабрецом называете, растёт по горам, островками стелется, много-много мелких розовых цветков, раньше в воду в бане добавляли, когда волосы мыли. И вот если сухую эту траву добавить в бэлиш! Ох, все секреты расскажу сейчас, – хозяйка смеётся, спрашивает: – Что, татарский вкусный чай делаем? С молоком».

Рустем уходит заваривать чай, а Лилия-апа ставит мне тарелку с тонкой пастилой: «Тоже сама делаю. За что ни возьмись, всё волокита. Вот эти последние на подоконнике сохли. На солнце бы очень хорошо, но лето было не солнечным, и мухи. Можно накрыть – но то ветер унесет, то кошка зацепит, то собака пробежит, поэтому на подоконнике». Рустем приносит чай, спрашивает: «Цвет нормальный?» – «Неправильно заварил, – говорит Лилия-апа. – Сейчас сама сделаю. Чай должен быть крепким и свежезаваренным, а если молоко сильно чувствуется, это уже не то. И еще вот ставят ложки в чай – а у нас не ставят, ложка лишний жар забирает, а чай должен быть горячим. Сейчас сама сделаю».

«Я всю жизнь продавщицей работала, – говорит Лилия-апа, когда чай готов. – В Уфе техникум закончила. Почти тридцать лет в торговле. Я не коренная, я в Буздяке жила. Мужу в девяностом участок дали, и он здесь построился, хотелось нам деревни. Это у меня дом так себе, а вы пойдите по соседям, увидите. Все муравьи. Скотину держат сами, никто ни у кого не работает. И это деревня, где есть дети: есть дети – деревня живёт». Я смотрю на книги в шкафу, по которым видно, что их читали. «Книжки все прочитала, – подтверждает хозяйка, – но памяти нет. Вот моя последняя болезнь – Стивен Кинг». Она показывает мне семейные фотографии – дети, внуки, племянники. Замечаю на одной из них знакомые небоскребы: «Это вы в Дубай ездили?» – «Да». – «Понравилось там?» – «Хорошо там, где нас нет, вот что скажу. И ещё скажу: в гостях хорошо, а дома лучше. Слишком шикарно, слишком снобы. Даже полицейские на скакунах, которые у нас на выставках только. Нет, нет, – смеётся, – такая, как у них, жизнь не вечна. У меня вообще зависть бывает, но хорошая зависть. А там даже хорошей зависти у меня к ним не было. Я удивилась людям: как они умеют, как могут, – ведь это все сделано человеческими руками, человеческими мозгами. Но зависти не было».

Дома лучше, но в гостях у неё тоже хорошо.

Новый Усад в январе 2016 года

На столе салаты, рыба под маринадом, кучмачи, картошка с мясом. Дети славят у ёлки, говорят про мужичка-мужичка, сундучок с пятачками, им дают сотни и пятидесятирублёвые – уже не монеты. Мальчик Кирилл, пришедший с соседкой-бабушкой, говорит: «Машинку куплю, родители сказали. Я к вам ещё зайду». За разговорами про то и про сё всплывает, что Женя, сын тёти Любы, подруги тёти Тони, которого знал издалека и не видел лет двадцать, – теперь Евгений, актёр, живёт в Москве. А Яна, московская внучатая племянница тёти Тони, маленькая девочка, которую я не видел лет шестнадцать, – теперь Янина, стюардесса «Аэрофлота»; она как раз звонит поздравить с Рождеством и говорит, что улетает в Испанию.

Снега очень много, и кладбище всё в снегу. На кладбище я замечаю, как красивы под снегом, в снегу, из снега торчащие искусственные цветы; думаю про то, что в этом их единственный смысл – быть красивыми, вечными в долгом белом снегу. Вижу не виденные мною прежде могилы других Лошмановых (в Новом Усаде называют с ударением на последнюю «о») – по пути к нашим четырём. И вот я вдруг понимаю, глядя на эти объединённые одной оградой могилы и памятники, что Вовка, младший брат отца, – человек, отданный в детстве в горьковский интернат для глухонемых и выучившийся говорить жестами, как они; покупавший открытки с киноактёрами и киноактрисами; собиравший значки с «Ну, погоди!» (ещё немного осталось у нас в жестяных банках из-под советского и индийского растворимого кофе); заполнявший общие тетради в клетку – высокие и обычные – алфавитными списками вычитанных из телепрограмм фильмов («1-я и 2-я серии», обязательно писал он про двухсерийные), а потом рвавший эти тетради и заполнявший заново новые – аккуратным чётким сильным почерком; пивший непрестанно какие-то таблетки, которыми пах вместе с «Астрой» и «Примой» шкаф рядом с его кроватью; иногда приезжавший вдруг, весь табачный, серолицый, скуластый и ясноглазый, в Арзамас и ждавший, например, на скамейке у нашего дома и не умевший объяснить, почему и зачем он приехал; а потом, в 93-м, колуном разрушивший своей матери затылок так, что кровь натекла и в подпол, и в тот же день повесившийся на чердаке (как будто стоял, говорили те, кто увидел: в тот год были сильные морозы), – что он-то ведь был, скорее всего, аутистом.

С востока Новый Усад ограничивает речка Акша, а за ней, на северо-востоке, – Гора: длинная возвышенность, которая здесь, где везде ровно, кажется горой (под Арзамасом есть Высокая Гора – такой же примерно высоты). На горе – сосновый лес, он чуть старше меня.

Раньше на горе был вишнёвый сад, вымерзший в войну. Тётя Тоня, когда мы снова сидим за столом, подтверждает мне, что я уже слышал до этого: да, на горе был вишнёвый сад, но все деревья вымерзли во время войны. Про два двухэтажных деревянных широких дома (в одном из них в советское время была старая, пока не построили новую, школа, а во второй – школа-интернат, в котором работала бабушка) тётя Тоня говорит, что они остались от старой помещичьей усадьбы. Может быть.

Потом я прошу её рассказать об устройстве Нового Усада и рисую по этому рассказу карту.

Рядом с её домом (если смотреть на Троицкую церковь – то справа) – пруд Барский, потому что как раз рядом с ним стояла усадьба; я помню его полноводным, но сейчас он почти высох, зарос кустарником.

Если дальше направо, улица, которая сейчас называется Советской и на которой конечная остановка автобуса, ведёт к Лызлову Концу (это улица 1-го Мая). Параллельно Советской идёт Гражданская, бывшая Подлужня. То, что официально называется улицей Свободы, – Слобода. Улица Федеративная, по которой идёт сейчас дорога в Арзамас, – это Околица, за которой кладбище. Слева от кладбища на Околице всегда раньше были гулянья на Троицу (я понимаю, что это был главный праздник села, раз церковь Троицкая), а потом – на советские майские с лимонадом и прочим. Небольшой уголок через дорогу от церкви (дома там несколько обособлены, отнесены от дороги) – Поповка (там до сих пор живут Поповы; если не ошибаюсь, один из них сбрасывал колокол с колокольни, когда рушили церковь, и что-то с ним случилось из-за этого плохое: помню смутный чей-то рассказ). От церкви в сторону Арзамаса идёт Серёдыш – Кооперативная, переходящая в Ленина, в начале которой стояли дома бабушки и деда; дальше по Ленина – уже Городной Конец. В начале Серёдыша отходит в сторону Акши переулок (улица Комсомольская), ведущий к отдельной группе домов: Цыбовке, идёт Цыбовка как будто кольцом. Между Серёдышем и Околицей – Курмыш. А между Курмышем и Серёдышем – Колосов пруд, весь в ивах; тоже, как Барский, под церковью, но с другой её стороны.

Пролетарская, Комсомольская, Федеративная, Кооперативная, Советская, Ленина: советская топонимика сделала населённые пункты почти неотличимыми друг от друга – где-то Советская параллельна Ленина, где-то перпендикулярна, но все названия взаимозаменяемы: перевесь таблички – и ничего нигде не изменится. А Курмыш и Серёдыш, Городной Конец и Лызлов – это только Новый Усад, и названия объясняют его устройство.

У этого стремления к одинаковости – наверное, магическая суть: переименуй улицы в те названия, что и везде, – и жизнь повсеместно и немедленно станет новой, привольной. Села и деревни в Арзамасском районе – как и практически везде – переименовывались довольно редко, зато внутри переназывалась структура: так, чтобы – как и в городах – была страна в миниатюре. Советские названия зато были у колхозов – надсёл и наддеревень; в Новом Усаде колхоз назывался «Привольная жизнь».

(Сейчас уже никакой «Привольной жизни», ни к/т «Надежда», которое пришло ей на смену: три-четыре фермера сеют злаки и картофель, остальное – из бывшей колхозной земли – зарастает травой, говорит тётя Тоня, и репьями. Людей в деревне всё меньше, детей всё меньше. Школа ещё есть, но она уже филиал школы в Сельхозтехнике: ставку директора сократили из экономии.)

(Земля в Новом Усаде и вокруг – чернозём. А лет пятьсот назад здесь стояли сосновые леса, которые свели как раз ради земли – и так везде слева от Тёши, а справа от Тёши – до сих пор леса.)

(Курмыш – ударение на второй слог, – говорится в книге «Край мой арзамасский», где успели собрать рассказы старожилов о всех почти деревнях и селах района, – первая улица Нового Усада, с неё он начинался; по-мордовски, написано, – «один порядок», «улица». )

(В мордовско-русском словаре есть «курмозь» – «горсть», «пригоршня». )

(Название Курмыш я встречаю в книге «Арзамас в XVI веке» – это один из ближних к Арзамасу городов, до которого 109 вёрст. Потом узнаю из «Википедии», что это третий – после Городца и Нижнего – по древности русский город в Нижегородской области; сейчас уже село.)

Снова приходит соседка с внуком. Тётя Тоня рассказывает, как катается она по вечерам на расчищенном льду Колосового пруда. «А вечером катаисси на коньках – не боисса? – говорит соседка. – Там вот упадёшь – и не видно будет». – «А ты выглянешь», – говорит тётя Тоня. – «Да, – соглашается соседка, – выглядываю иногда собачку посмотреть».

И мы идём тоже на пруд, скользим по льду на подошвах и коньках, катаем детей на санках, разгоняя их и резко разворачивая, чтобы боком в сугроб и снег в лицо.

Когда стемнело, мы идём к магазину, к остановке, где уже стоит светящийся последний автобус. У автобуса немного горожан, приехавших на Рождество на родину. Тётя Люся, двоюродная сестра отца, которая в этом, единственном оставшемся в селе магазине работает продавщицей, провожает в Арзамас своего брата и его жену. Тётя Люся почему-то говорит со мной на вы: «Помню вас, помню; только у вас тогда вот этого не было», – проводит она по подбородку и вокруг рта. Брата её, хотя он мне троюродный дядя, я совсем не знаю. На нём меховая шапка, он раззадорен немного алкоголем.

До Сельхозтехники «лиаз» едет почти совсем пустым. Люди говорят о детях, о морозах, о господе, о влиянии Серафима Саровского на окружающую местность. «Люди хорошие, добрые, зла не желают», – говорит кто-то. «А кто скажет, что недобрые? – говорит брат тёти Люси. – А? Я не понял?» Вдали горят, растянувшись по снежной темноте, огни Арзамаса – свежая, городская жизнь. Свежая жизнь тех, от кого остаются пыль, фотографии.

В Сельхозтехнике заходят люди, и в Выездном люди заходят и выходят.