Читать книгу "Via Roma"

Арзамас в мае 2016 года

Сколько ни вспоминаю, какой была Пасха в детстве, всегда в этот день можно было уже сидеть на земле.

Обычно мы с отцом с утра ехали в Новый Усад, заходили к бабушке, ели у неё пироги, шли на кладбище, где уже были новые могилы, деда и моего дяди. Кладбище было полно людей и ворон, которые слетались на крашеные яйца. Потом мы, не дожидаясь автобуса, шли пешком в сторону города, и обязательно нас подбирала какая-нибудь попутная машина, часто со знакомым отца за рулём. Мы добирались до Ивановки, где заходили к одной бабушкиной сестре, Лидии Романовне, потом к другой, Раисе Романовне, встречались там с родными, шли многолюдной семьёй через Тёшу, в Заречное. Там похоронена моя прабабушка и её сестра, которую отец и его сёстры и братья называли нянькой. Вот там мы и садились на землю, ели яйца и пироги, взрослые немного выпивали. Кладбище, как и в Новом Усаде, было полно живых, которые христосовались друг с другом, узнавали тех, кого давно не видели, потому что все разъехались из деревень кто куда. Потом мы возвращались в Ивановку, где садились за стол – обычно у Раисы Романовны. Раиса Романовна и её дети с семьями до Заречного заходили и на городское кладбище, где лежит её муж и другие родные. Потом умер дядя Коля, и мы тоже стали заходить на городское кладбище.

И помню, однажды, а может быть, дважды, мы с отцом из Нового Усада сначала добирались – куда-то доехали, потом дошли – до Заречного и только потом до Ивановки. Это было целое путешествие, которое можно было сделать только раз в году, в один определённый день – день, когда одному человеку удалось воскреснуть из мёртвых; паломничество к могилам родных, которое должно было быть именно таким – длинным, по всей той земле, где они когда-то жили, в первый по-настоящему тёплый день в году.

Потом умерла бабушка Вера, и на городском кладбище мы стали проводить больше времени. В те годы, в начале и середине девяностых, на Пасху там было много людей, и многие автобусы ездили с табличкой «До кладбища».

Обычаи под церковным влиянием в очередной раз переменились, и сейчас людей совсем немного, но всё-таки они есть, кладут на могилы яйца и конфеты, выпивают и вспоминают. После бабушки мы прошли по окраине мимо богатых цыганских могил с гравировками на обеих сторонах памятников, с лошадьми, машинами и берёзами. Свернули на главную аллею, и я показал Ване еврейский участок: он небольшой и выделяется тем, что памятники смотрят в другую сторону. На кладбище завершали весеннюю уборку, дорожки были все в мусорных пакетах, а у автобусной остановки расцветали яркими цветами искусственные цветы.

Времена изменились, и мы даже думали доехать до Заречного, где не были очень давно, на такси, но поехали сразу в Новый Усад. Старая женщина собирала там у входа на кладбище яйца и деньги для церкви. Она сказала, что на службе ночью было много людей. Мама только тут вспомнила, что забыла на остановке корзинку с яйцами и другими угощениями.

У тёти Тони собралось много людей, приехали и из Дальнего Константинова. Мы праздновали, обмениваясь, как всегда, новостями друг друга. Дядя Володя разговаривал мало; мы видели его в последний раз.

Когда мы возвращались в Арзамас, стал падать дождь, но скоро прекратился. Я вышел внизу и пошёл на остановку, чтобы вернуться в Ивановку за корзинкой. За грязными и печальными задами автобусов на автостанции сияли золотом и белым отстроенные заново храмы. Корзинки не было уже, конечно. Какая-то пустая бутылка лежала вместо неё да люди сидели.

***

Моя первая школа – она и есть Первая, №1, а тогда была единственной на весь стотысячный Арзамас с углубленным английским – находится в Старом городе. Так что Старый город хорошо знаком мне с детства – и Верх, и Низ. Тем более что в центре его, на границе Верха и Низа, находится Площадь: тогда она была площадью Ленина, сейчас стала Соборной, но и до сих пор на автобусах пишут просто: «До Площади». Площадь – центр прошлого города и один из двух центров настоящего.

На Площади шумел Базар (и сейчас шумит, но меньше), а на Базаре было всё: и пирожки с мясом и луком и яйцами, и цыганки, торгующие мячиками на резинках и «Финалами» с «Дональдами Даками», и овощи со всех деревень района, и привозные фрукты. К Базару примыкали во множестве магазины и магазинчики, особенно много их было (и сейчас тоже есть, никуда не делись) в Гостином Ряду, который соединяет, спускаясь, Верх и Низ. Мне, как и любому арзамасцу, никак нельзя было жить без Площади.

Но жил я в Новом городе, который начали строить незадолго до моего рождения и который рос вместе со мной. И вот это был город, и жизнь в нём была городская, многоэтажная, современная (хоть первые восемь лет я провел в общежитии). А старый Арзамас – полуразбитый и полузаброшенный, пыльный и транзитно-шумный на главных улицах, тихий и зелёный в глухих углах, – он был как отдалённый родственник, про которого и знаешь, что он тебе родной, но никакой особенной связи с ним не чувствуешь: так, параллельное существование. Я и тогда, когда жил в Арзамасе, мог провести обстоятельную экскурсию по всем его главным улицам и достопримечательностям – но как по музею, где всё, что когда-то было живым, теперь спрятано под стеклом.

Такое чувство жителей к Старому городу как к чему-то близкому, но чужому, свойственно не только Арзамасу. Я встречал его потом во многих районных и даже не районных городах: исторический центр – это неблагоустроенное прошлое, а жить лучше в квартире со всеми удобствами.

Наверное, это отстранённое чувство к Старому городу помогает мне и сейчас смотреть на Арзамас как на один из очень исторически красивых городов, а не просто как на родину. Тем более что он сильно изменился и продолжает меняться. Восстановление церквей – как и многих других исторических зданий – послужило проявлению старого устройства, почти затушёванного послевоенной арзамасской индустриализацией. Церкви были центрами улиц, кварталов и площадей, держали их, а когда превратились в склады, хозяйственные магазины или вообще в руины, то обессилели, и Старый город развалился, стал аморфным.

И сейчас, когда я возвращаюсь в Арзамас и гуляю по Старому городу, то заново его открываю.

Вот есть уголок, примыкающий к Верхней Набережной, между Знаменской церковью и церковью Святого Духа. Во второй была городская типография, и восстанавливали её прихожане. Первую взяли у банка и реставрировали административно, а до того в ней был первый в СССР провинциальный планетарий. И хотя планетарий кажется мне полезнее церкви, я не могу не видеть, как эти два храма упорядочили пространство: этот уголок, замкнутый с ещё одной стороны двухэтажным деревянным домом, был небольшой травянистой площадью, и теперь её снова видно.

Дальше по Верхней Набережной стоит Дом Бессонова, новодел на месте здания, в котором бывал Пушкин, и построенный заново только по этой причине – но напротив него стоит куда более интересный дом с деревянными колоннами, которые притворяются каменными. Ещё один, самый видный дом с деревянными колоннами стоит на перекрестке Советской, бывшей Прогонной, и Горького, бывшей Новоплотинной. А ещё один – на Ступина, бывшей Новоспасской. И есть ещё несколько: местная традиция.

А сейчас мы заходим с Ваней во двор бывшей усадьбы Вязового на улице Коммунистов, бывшей Большой. Обширная усадьба, с флигелями и пристройками – множество раз я видел её из автобуса и множество раз ходил мимо неё, населённой конторами и чуть ли не коммуналками, а зашёл во двор впервые – и очутился перед одним из лучших видов на Собор и колокольню Зимней церкви, служащих фоном этой старинной полуободранной тесноте, бывшему богатству.

Мы пошли дальше, на край двора, через арку двухэтажного старого дома, и очутились в огородиках на склоне, в котором не сразу узнал берег пруда. И понял, что смотрю с новой точки на место, знакомое мне со школы – вон и она видна, справа, вся уже заросшая деревьями, и весь пруд зарос. Я вспомнил, как зимой на большой перемене шли мы этим прудом, растянувшись всей мальчишеской половиной класса по снегу и льду, к Базару, где крепкие мордовки в пуховых платках и телогрейках меняли нам на мел жареные семечки.

И почувствовал древность, которую видел и раньше, но не замечал, почувствовал, как вписывается моё детство в самую суть Арзамаса, которая ничуть не изменилась за тридцать прошедших с того времени лет – как не изменилась она за четыреста, с тех времён, когда город был крепостью, а захолустный этот пруд был ещё частью речки Сороки, которой город кончался.

***

Я пошёл к тёте Любе на улицу Луначарского за капустной рассадой для мамы.

Дядя Саша у дома ремонтировал машину. Сказал, что оформляется на пенсию, но с трудом, потому что в трудовой книжке запись с неправильной последней буквой и теперь нужна справка, что он Итальянкин, а не Итальянкий.

Тётя Люба сказала, что они ездят продавать рассаду, выращенную из голландских семян, в Кулебакский район, в Гремячево, потому что там не так много продавцов, и рассада дороже, а сами там уже не выращивают. Там, рассказала она, дома все крепкие, на цокольных кирпичных этажах бревенчатые вторые; все мужики на стройках в Москве и других местах, дома одни женщины и дети.

В аквариуме плавали рыбы, которых тётя Люба назвала карасями, и у нас зашёл разговор. Я вспомнил, что когда-то в тесной и мусорной тёмной воде, которая была безымянным прудом на углу Калининской и Советской, рядом с нашим домом, под самым забором какой-то техстанции, выловил двух золотых карасиков, а потом одного серебряного, но на другой стороне, у самой дороги. Тогда уже у пруда была помойка, которая подбиралась языками к воде и замусоривала её ещё больше. Карасики были случайные, ростом с детскую ладонь. Тётя Люба сказала, что пруд в её детстве назывался Вшивым: «Мы купались там у дома барачного типа». Некоторое время назад пруд засыпали и построили на его месте пятиэтажные дома – а могли бы сохранить, очистить, заселить берега деревьями и скамейками.

Вспомнив про Вшивый пруд, тётя Люба вспомнила и о Смирновском: что там были даже воронки когда-то, и было опасно купаться. Рассказала про местность на этом конце Смирновского пруда: что за нынешней бензоколонкой и автомойкой был родник, на который раньше ходили за водой, а сейчас он забит. «В школе мы там берёзки сажали для парка, а потом на том месте поставили гаражи, – сказала она. – Там ведь одни овраги были, которые уходили к Тёше». Я вспомнил, как выглядит сейчас это безжизненное, выключенное пространство, и не поверил, что оно было живым и что там ходили люди.

За рассаду тётя Люба просила рубль, я давал ей сто, а она не брала, пошла за сдачей, дала мне пятьдесят.

Горький и Нижний Новгород в июне 2016 года

Умерла тётя Римма, Римма Романовна, бабушкина сестра. Были Лидия Романовна, Евдокия Романовна, Раиса Романовна, Анна Романовна, Римма Романовна и Александр Романович, и ещё Миша, который утонул ребёнком.

Тётя Римма жила в Сормове, вместе с сыном Олегом зарабатывала растениями, работала ещё в Сормовском парке. В 1988 году мы приехали с отцом в Горький на Всероссийские юношеские игры, они были в сормовском дворце спорта, как раз рядом с парком, и я ходил к ней. Она подарила мне рубль с Лениным на пирожки и пирожные, а мне не хотелось его менять, я его хранил как богатство. У Олега была коллекция пластинок, я перебирал их: группа «Круиз», группа «Пикник», группа «Динамик».

В Нижний я приехал рано утром; позвонил отец, сказал, чтобы я дождался его двоюродных сестёр – тётю Валю, тётю Надю, другую тётю Надю и тётю Тоню. Они ехали на электричке из Арзамаса. Электричка приезжала через полтора часа, я решил дойти до Канавинского рынка. Однажды мы ездили туда с отцом – с мешком огурцов и парой мешков картошки. Нам казалось, что в Нижнем мы заработаем больше, потому что цены там были выше, чем в Арзамасе. Мы заработали, но экономической выгоды получили немного. Я помнил, что в рыбных рядах тогда лежали горы астраханской воблы, и захотел посмотреть, есть ли они сейчас. Рынок был ещё закрыт.

Я посмотрел на карту в яндексе и увидел дальше парк культуры и отдыха. Чем дальше я шёл, тем больше попадал из Нижнего в Горький, недоделанный, недоустроенный, неудобный город, каким я знал его в детстве. Мимо наглядной агитации «Канавино вчера, Канавино сегодня, Канавино завтра». Мимо фотографий заслуженных мужчин и женщин.

В укромном парке была суматоха времён, красок, вещей. Он встречал тиром: «То, что в тире простреляешь, не прокуришь, не пропьёшь!» Остальное тенистое пространство было заполнено пиратами; верёвками; кривыми зеркалами; зонтами; объявлениями; благодарностями; аллеей детской славы; вросшей в землю, как пень, головой с накрашенными губами; мотосредствами, которые превратили в клумбы. На пруду стояла современная яхта, в которой она смотрелась как в луже. На деревянных лестницах висело, уцепившись за санки, чучело в камуфляже. В сторону летней эстрады смотрел один из типовых котихинских Лениных. Митрополит Нижегородский и Арзамасский Георгий, бездетный и монашествующий, говорил со стенда: «Необходимо создавать в городе места неагрессивной среды и обитания, хорошим примером которых являются парки. Главный девиз парка возрождения парка – наши дети. Всё делается ради них: новый дельфинарий, детские площадки, прогулочные зоны».

Рынок открывался. Грузчики ввозили в него тюки. Возле пустых прилавков стояли мешки, полные зелени. Просыпались палатки с комнатными и садовыми растениями. На тележках лежали голые полутуши животных. Иконы и природа смотрели из ларьков изобразительного искусства. Просвечивали разноцветные солнечные очки. Вещевые ряды выкидывали наружу вешалки с одеждами. Воблы не было.

Из пригородного зала вышли четыре моих троюродных тёти. Они шли за мной, потому что я вёл их. Мы спустились в метро, доехали до «Бурнаковской», где из экономии горела только половина лампочек. Мы вышли из длинного подземного перехода на пыльное шоссе и вошли в стоящий рядом панельный дом. В квартире нас встретил мой четвероюродный племянник, внук тёти Риммы. Женщины сели на диван, я на пол. Мы стали ждать, когда приедут Наташа, дочь тёти Риммы, с мужем; они в это время занимались ритуальными оформлениями. В окнах стоял ракетный завод и тот же Горький: город, созданный для бытия заводов, а не людей. Острый, сквозящий и механический.

Почему-то вдруг заговорили о картофеле и колорадском жуке, о том, что новейшие средства позволяют обрабатывать даже семенные клубни, но важно помнить, что тогда зрелые картофелины нужно подержать, а сразу не есть, потому что иначе можно отравиться. И потом вспомнили о тех временах, когда колорадского жука ещё не было, а потом он появился, и о том, как с ним тогда, в первые эти времена, обращались – сначала просто стряхивали.

«Тёть Дуня-то пройдёт его утром палкой, посшибат», – сказала тётя Надя.

«А он опять залезет», – сказала другая тётя Надя.

«Веником его – и в ведро, – сказала тётя Тоня. – Водички солёной ему. А потом ещё больше!»

«Потом ещё больше», – сказала тётя Валя.

«И на помидоре он сидит, – сказала другая тётя Надя. – И на баклажанах. Всё ведь одно».

«Семейство, – сказала тётя Тоня. – В семидесятых не было его ещё, в начале».

«В Озёрках его не было ещё, – сказала другая тётя Надя. – Мне кажется».

«Я уж не помню, в который год, – сказала тётя Надя. – Хорошо ещё я помню, как не было его».

«Завезли с картошкой», – сказала другая тётя Надя.

«Семьсят первый—семьсят второй», – сказала тётя Тоня.

«А уж какой возраст нам был, я не помню, когда он уже был», – сказала тётя Надя.

«Вот я помню, когда наш отец ещё жив был – а он умер в семьсят девятом, – его не было», – сказала тётя Валя.

«Как не было, Валь, – сказала тётя Тоня. – Ты что».

«Ну он был, мож, не у всех», – сказала другая тётя Надя.

«Валь, мы в Ивановку-т переехали в семьсят пятом году, он уже был. Был, был», – сказала тётя Тоня.

«Не знай, – сказала тётя Валя. – Я помню только, что у нас ботва у картошки была метровая, вот такая. Возьмёшь её! Косили её косой».

«В детстве мы играли, прятались под ботвой», – сказала тётя Надя.

«А счас такой картошки-то нету. Вот такой высокой-то, – сказала другая тётя Надя. – Какая-то дохлая вся».

«Косили, – сказала тётя Надя. – Ботву скотине. А теперь-то кому?».

«Да и то – то те обглодают, то ядами», – сказала другая тётя Надя.

«И вот надо же, – сказала тётя Тоня, – все листочки обгрызают, один ствол остаётся».

«А как же, – сказала другая тётя Надя. – Они кормятся».

Мы поговорили ещё о жуках и картошке. Потом помолчали. Потом я спросил, какими были мои прадедушка и прабабушка. Прадедушку, своего деда, они помнили по оставшейся от него фотографии: круглолицый, с усами, и волнистые волосы. Потом описали бабушку, мою прабабушку.

«Я её сколько помню, она была белой как лунь, – сказала тётя Валя. – Белой-белой. Вот какие волосы бывают седые – вот белые-белые».

«Она крупная была, у ней и нога большая», – сказала тётя Тоня.

«Ну, она уж поменьше нас была», – сказала тётя Надя.

«Ну, она уж, правильно, по возрасту поменьше, и мы меньше делаемся», – сказала тётя Валя.

«Думаешь, тоже меньше будем?» – сказала другая тётя Надя.

«Не знаю, – сказала тётя Надя, пока все смеялись. – Когда уменьшимся-то? Не знай. Если только скрючимся».

«Горб вырастет когда», – сказала тётя Надя.

«Семьсят два года ей было, она умерла», – сказала тётя Тоня.

«Баушке? Семьсят четыре», – сказал тётя Валя.

«Семьсят четыре разве?» – сказала тётя Тоня.

«Семьсят четыре было», – сказала тётя Надя.

«Семьсят четыре баушке Поруновой», – сказала тётя Валя.

«Прасковья Михайловна», – сказала тётя Тоня.

«Круглолицый, значит, с усами?» – спросил я.

«Да», – сказала тётя Надя.

«Красивый. Красивый», – сказала тётя Валя.

«И лоб тоже у него, открытый такой лоб», – сказала тётя Надя.

«Валь, – сказала тётя Тоня, – с какого года-то рождения она была?»

«Ну вот считай, – сказала тётя Валя. – В шисят девятом умерла».

«В шисят девятом, да, – сказала тётя Тоня. – Мне одиннадцать лет было, я помню».

«Ну вот, с девяносто шестого», – сказала тётя Валя.

«А дедушка был с девяносто четвёртого или девяносто пятого? – сказала тётя Надя. – Роман-то».

«А у бабушки-прабабушки как фамилия-то была девичья?» – спросил я.

«У Поруновой-то? – спросила тётя Валя. – Калинина».

«Калинина», – сказали все.

«Ну вот, наверно, Калинины эти все – родные», – сказала тётя Валя.

«Все родные, конечно, – сказала тётя Надя. – Только в каком уж тут, не знай».

«А бабушки Поруновой у нас нет фотографии, – сказала тётя Валя. – Ни одной. Вот деда – я как-нибудь схожу, – Анюта отдавала старые фотографии, и их обновляли, – и для вас сделаю».

«Валь, а ведь хорошие фотографии, когда она умерла, – сказала тётя Тоня. – Ведь какие фотографии – до сих пор».

«Фотографии хорошие, – сказала тётя Валя. – Ничего им не сделалось».

«Ничего!» – сказала тётя Тоня.

«Шисят девятый год – бабушка умерла Порунова, – сказала тётя Валя. – Семьсят девятый – папа умер. Коля – восемьдесят девятый, мама – девяносто девятый».

«А что Роман Андреич в Горьком-то делал?» – спросил я снова про прадеда.

«Он работал в НКВД, кочегаром», – сказала тётя Надя».

«Он работал кочегаром, – сказала тётя Валя, – и спел частушку: „Не боимся мы Сибири, у нас каторга своя“. А друг донёс на него».

«Я вот забываю, какую он песню-ту спел», – сказала тётя Надя.

«Он в тюрьме умер, – сказала тётя Валя. – Он работал-то в Арзамасе, это он умер-то в тюрьме в Горьком. Ходил из деревни каждый день на работу, и зимой, и топил».

«Валь, а здесь он не работал разве?» – сказала тётя Тоня.

«Где здесь?» – сказала тётя Валя.

«На автозаводе вроде как, мне мама говорила», – сказала тётя Тоня.

«Не знаю. Только в Горьком он был в тюрьме, и бабушка к нему ходила, – сказала тётя Валя. – Да даже и транспорт-то какой, пешком и ходила».

«Она не успела его даже похоронить, – сказала тётя Надя. – Его похоронили в братской могиле. Не успела доехать».

«И вить вот бабушка нам про него ничего не рассказывала», – сказала тётя Валя.

«А частушку-то вы откуда знаете тогда?» – сказал я.

«Это потом, это уже потом, – сказала тётя Валя. – А бабушка – она боялась, видимо, время такое было, пересказывать-то нельзя было. Приходили там в колхоз-то – забирали и продукты, и овощи, и бабушку тогда пришли и толкнули, прямо в погреб».

«В погреб толкнули», – сказал тётя Надя.

«Бабушка пошла в погреб и не разрешила, чтобы они забирали, и её прямо туда и толкнули, в погреб, бабушку, – сказала тётя Валя. – Вот этот дядя Коля Козлов».

«Козлов», – сказала тётя Надя.

«А я тоже не знала, – сказала тётя Валя. – Он к нам приходил, мы же недалеко жили, а он: „Раиньк, Раиньк, прости меня, прости меня!“ – к маме он так обращался. „Раиньк, прости меня“, – думаю, что он, как ни зайдёт к нам, всё время прощения просит?»

«Виноват», – сказала тётя Надя.

«А потом у него ведь в старости руку-ту отрезало – где-то там на лесопилке или где у него, руку-ту. Он без руки был», – сказала тётя Валя.

«Я уж помню, что он безрукой, а больше-то я и не помню, чтобы он с рукой когда был», – сказала тётя Надя.

«Ну как же – он с руками был! – сказал тётя Валя. – А потом у него руки-то не стало».

«Я думала, во время войны он остался», – сказала тётя Надя.

«Ну, ты что», – сказала тётя Валя.

«Что-то не придавала этому значения», – сказала тётя Надя.

Все помолчали.

«Нет, у него после войны, после, – сказала тётя Валя. – Он часто, часто к нам заходил».

«А счас – чего хошь говори», – сказала другая тётя Надя.

«Он работал бригадиром или кем, при власти был, вот и ходил по всем, – сказала тётя Валя. – А бабушка была беззащитная, потому что все: вон какой у тебя муж-то».

«Детей много», – сказала тётя Надя.

«Детей много было, – сказала тётя Валя. – Только и жили огородом. Было у них – сколько там огород, сколько там земли».

«Вдоволь-то не давали земли», – сказала тётя Тоня.

«Нет! – сказала тётя Валя. – Вот у нас Володя родился – в шестидесятом году. И на него дали десять или пятнадцать соток. У нас было двадцать пять соток, трое детей, а Володя родился, и у нас стало сорок соток земли».

«Вот мама ещё рассказывала, как она на Второй Арзамас ходила продавать – небольшая, а продавала, – а потом булку-ту она выпрашивала, – сказала тётя Надя. – Булку-ту, братка был маненькой. Везут булки там, на какой-то тачанке их продавали: „А я, – говорит, – Дяденьк, дай булку! Дяденьк, дай булку!“ Он её прогонит, она опять придёт: „Дяденьк, дай булку“. – „Да на!“ А ей только этого и надо было».

«Слышала!» – сказала тётя Тоня.

«Это кто говорил про булку-то?» – сказал я.

«Мама моя», – сказала тётя Надя.

«А что она делала-то на Втором Арзамасе?» – сказал я.

«Продавать ходила на базар», – сказала тётя Валя.

«С огорода продавали на Втором Арзамасе, – сказала тётя Надя. – Рынка не было, вот на вокзал они ездили».

«Рынка не было?» – сказал я.

«Конечно», – сказала тётя Надя.

«А куда же он делся?» – сказал я.

«Ну это когда мама маленькая была!» – сказала тётя Валя.

«Когда она маленькая была, продавать ездили всё на вокзал туда», – сказала тётя Надя.

«В Шатки ходили, пешком», – сказала тётя Валя.

«Может, она с матерью ходила туда, может, к поезду, – сказала тётя Надя. – И вот она рассказывала, как она выпрашивала булку. А он – уж ему надоело, надоело: „Да на тебе!“ А ей только этого надо было: братка был маненькой».

«А ещё ведь у них был, утонул», – сказала тётя Тоня.

«Мишенька, – сказала тётя Валя. – А бабушка молилась Михаилу Архангелу всегда, на коленях. Мы все сидим в комнате, тишина: бабушка молится. Она ведь нам не говорила – молитесь. Сама молилась она, на коленях».

«Тоже его кто-то тогда, говорили, толкнул – в прорубь-то», – сказала тётя Тоня.

«Пруд-то он вон какой был, – сказала тётя Валя. – Может, ещё лёд был слабый?»

«Он в прорубь попал», – сказала тётя Надя.

«Ехал на гнутке, может быть?» – сказала тётя Валя.

«Не знаю, знаю только, что в прорубь», – сказала тётя Надя.

«Не знаю, знаешь ли, Ром, такие гнутые из трубы гнутки, – сказала тётя Валя. – Их просто гнули и так называли».

«У всех были», – сказала другая тётя Надя.

«И мы катались – с горы, по улицам», – сказала тётя Валя.

«А больше ничего не было», – сказала другая тётя Надя.

«Полозья там гладкие, они скользили», – сказала тётя Валя.

«А на них ничего не клали?» – сказал я.

«Ничего не клали, вставали ногами», – сказала тётя Валя.

«Одной ногой стоишь, а другой отмахиваешься и едешь, – сказала тётя Надя. – И едешь, и едешь, и едешь».

«Как ручки были», – сказала другая тётя Надя.

«Она вот так вот была, – сказала тётя Надя. – И тут так сделано, а тут полозья были. Если с горы едешь, держишься».

«А у нас были и большие, и маленькие – отец в кузнице работал, – сказала тётя Валя. – А на горе ребятишек-то сколько! С горы-то ведь на этих гнутках-то!»

«По улицам ездили мы! – сказала тётя Надя. – Одной ногой отмахиваешься и едешь».

«Даже сейчас вот некоторые передачи показывают – село, и там женщины вот на таких гнутках – сумки возят, – сказала тётя Валя. – В магазин бабушки. Вот в нашей области я вот видела. Но их там называют по-другому».

«А мы звали гнутки, да, – сказала тётя Надя. – А ещё рулетка».

«И рулетка», – сказала тётя Надя.

«Вот эта девушка утонула на пруду с рулеткой, – сказала тётя Валя, показывая на тётю Надю. – На коньках. Доска, там коньки отец сделал, и ручку».

«Три конька – впереди один конёк, и сзади два конька – сказала тётя Надя. – Тут садишься, а тут вот рулишь, папа руль сделал. Ну я и пришла на большой пруд на этой рулетке».

«Почему рулетка? Потому что с рулём что ли?» – сказал я.

«Ну да, так назвали, – сказала тётя Надя. – Меня облепили все ребятишки, народу много собралось, – и мы все ухнули, и все утонули. Меня вытащили – там большие парни которые были, – на лёд меня всё-таки затолкали, и я поползла. А больших-то тех канатами вытаскивали. Ещё ведь я помню, что стояла на берегу, стою ногами: „Отдайте мою рулетку! Отдайте мою рулетку!“ Она плавала, её потом достали. Её папа тогда забросил на чердак и больше не давал. Но мне годов восемь-девять, вот такая я была».

«Где же он работал кочегаром в Арзамасе? В котельной, что ли?» – спросил я.

«Нет, – сказала тётя Валя. – Были печи. В помещениях-то не было отопления. Вот эти печи и топились».

«Тогда он был бы истопник», – сказал я.

«Ну, истопник или как там», – сказала тётя Валя.

«Ну, я так слыхала – кочегар», – сказала тётя Надя.

«Счас уже ни у кого не спросишь, – сказала тётя Валя. – Римма последняя».

«Что же это за друг был?» – сказал я.

«Не знаю, работали вместе», – сказала тётя Валя.

«Передать кто хочешь мог», – сказала другая тётя Надя.

«Ещё наговорят того, чего не было», – сказала тётя Надя.

«И вот смотри сколько детей осталось, – сказала тётя Надя. – 22-й, 23-й год, уж им лет по двадцать было. А потом вот уже идёт мама, она с 28-го. А братка с 34-го».

«И жили, и выжили, клочок земли был», – сказала тётя Валя.

Все помолчали.

«Бабушка строгая была», – сказала тётя Тоня.

«И молчаливая», – сказала тётя Валя.

«Мне кажется, она нас никогда и не ругала», – сказала тётя Тоня.

«Мы просто были послушными», – сказала тётя Валя.

«Бабушка сказала – и для нас закон был, что бабушка сказала», – сказала тётя Тоня.

«А для Риммы, – сказала тётя Валя, – бабушка всегда пекла такие сдобные булки. Римма всегда на стороне жила, и когда приезжала в гости, бабушка только ей пекла такие булки, а мы только на них смотрели. Потом уж нам, конечно, давали по кусочку. Они румяные! Чем-то она их посыпала: «Это для Риммы, Римме в дорогу».

«И лепешки она вот эти пекла, тоже вкусные были у неё», – сказала тётя Надя.

«Малинки!» – сказала тётя Валя.

«Малинки!» – сказала тётя Тоня.

«Пресные лепешки, вот такие маленькие, – сказала тётя Валя. – Какое было сало – говяжье, овцы были, свиное нутряное обыкновенное было, – на этом сале месила тесто. Ну и немножко сахара. Потом вот так на них рисуночек делала».

«Когда они потом маленько поднимались, они попышнее делались», – сказала тётя Надя.

«Сколько внуков-то было в Озёрках! – сказала тётя Валя. – Бабушка утром напечёт – полон стол, а к вечеру пусто, каждый внук если по одному разу даже зайдет по кусочку».

«А что за рисунок был?» – спросил я.

«Да просто ножом так, а потом так, решёточку такую сделает, – сказала тётя Валя. – И пироги пекла с морковью и с кашей пшённой, летом особенно. Сладкая же морковь, сахару не надо. Морковь варёную толкли толкушкой и делали такую начинку».

«С картошкой, с капустой, с морковью», – сказала тётя Надя.

«В малинках сало и мука, а ещё что?» – спросил я.

«Сало, соды немножко, посолить, – сказала тётя Валя. – Это как сейчас на масле делаешь, на маргарине, тогда вот сало было».

«А овцы откуда?» – спросил я.

«Всегда держали овец, – сказала тётя Надя. – По пятнадцать-двадцать овец держали».

«Овец много было у бабушки», – сказала тётя Валя.

«И коза была», – сказала тётя Надя.

«Коза была, – сказала тётя Валя. – А когда мы садились, щи из печки бабушка доставала, сидим едим все понемножку, тишина, а когда бабушка стукает ложкой – мясо можно таскать».

«Из общей чашки», – сказала тётя Надя.

«Все из общей чашки, – сказала тётя Валя. – А парёнку бабушка парила какими чугунами!»

«Это что такое – парёнка?» – спросил я.

«Это свёкла сахарная, – сказала тётя Валя, – репа, брюква, парили несколько дней в печи».

«Просто клали в горшок и ставили?» – спросил я.

«Да, и в печи несколько дней», – сказала тётя Валя.

«Ничего не добавляли?» – спросил я.

«Ничего не добавляли», – сказала тётя Надя.

«Водички только маленько», – сказала тётя Тоня.

«Ты имеешь в виду сахар? – сказала тётя Валя. – Не было. Она и так была сладкой. Вот такие чугуны! И ели, в пост особенно».

«И на рынке продавали», – сказала тётя Надя.

«Десять копеечек блюдечко, – сказала тётя Валя. – Блюдечко у бабушки было маленькое, и вот на нём свёкла прямо горкой. Сахарная сладкая свёкла, или репа, или брюква».

«Ну или красная свёкла, тоже делали», – сказала тётя Надя.

«Вместо конфет», – сказал тётя Тоня.

«Потом её сушили, и вообще были конфеты», – сказала тётя Валя.

«А где сушили?» – спросил я.

«В печке и сушили», – сказала тётя Надя.

«А тонко резали?» – спросил я.

«Ну нет, хорошие ломтики-те были, – сказала тётя Валя. – Но потом уварятся».

«Хочешь покушать?» – спросил тётя Надя.

«Не будешь, Ром, не будешь», – сказала тётя Тоня.

«А парили целую?» – спросил я.

«Нет, уже нарезанную, очищенную», – сказала тётя Тоня.

«А репы знаешь сколько было! – сказала тётя Валя. – И зимой мы её ели, и брюкву, и репу. Вытащит бабушка, нарежет. Чего, думаешь, фрукты у нас были? Яблоки, апельсины – ничего этого не было. Мы репу ели и брюкву».