Читать книгу "Via Roma"

Струнино в мае 2016 года

Мы пошли с Ваней покупать велосипед. Далеко, возле железнодорожного переезда, есть магазин спорттоваров при бензоколонке – я видел его много раз, когда мы ездили на кладбище. Мы дошли до него, но сначала пошли к высоким деревьям за ним, где я видел разрушенную часовню. Высокие деревья – это старое кладбище, уже канувшее. Мы прошли через гаражи, которыми застроена окраина. Серо-зелёная часовня была голыми стенами без крыши – оштукатуренный красный кирпич, вылепленные пилястры, – и клонилась влево. Подойдя ближе, мы увидели, что её восстанавливают – или пытались восстановить: под ней был новый фундамент и приспособления для поднятия и выравнивания. На одной из внутренних стен был нарисован восьмиконечный крест и буквы Х и В.

В магазине было всего пять или шесть велосипедов разного размера – и ни одного подходящего. Мы пошли обратно, и прямо за рынком, у магазина хозтоваров, увидели велосипеды, а когда зашли внутрь, увидели и ещё велосипеды. В магазине не принимали карточки, поэтому мы не купили ни одного велосипеда и пошли дальше, за продуктами.

За магазином «Магнит» мы поднялись по тропинке через небольшой парк у памятника Войне. На скамейках сидели девушки, женщины и старухи: они отдыхали под выглядывавшим время от времени из-за облаков и деревьев солнцем. На входе в магазин «Бристоль» стояли трое парней, перед которыми стояло несколько бутылок пива и лежала одна пустая. Я купил в магазине бутылку белого вина. Ваня ждал меня у дверей и ел эскимо «28 копеек». Когда я вышел, один из парней стоял чуть поодаль от входа и ссал на стену дома на виду у отдыхавших.

Мы пошли в магазин «Верный», находящийся в соседнем пятиэтажном доме. Перед домом стояло несколько людей, смотревших вверх. Из форточки кухни одной из квартир на четвёртом этаже высовывался небольшой дым. Мы вошли в магазин, и я попросил девушку, торговавшую в лавке при входе разливным пивом, вызвать пожарных, потому что в этом же доме пожар. Она закрыла лавку и побежала на улицу. Мы купили в магазине продукты, а когда я укладывал их после кассы в рюкзак, пожилая женщина, которая расплачивалась вслед за мной, сказала продавцу-кассиру: «А что у вас магазин работает, когда в доме пожар?» – «Так это наверху», – сказала продавец-кассир. – «Ну и что», – сказала пожилая женщина. «А пожарные приехали, не знаете?» – спросил я продавца-кассира. «Не знаю», – сказала она. «Это раньше все всех знали, а сейчас и соседей не знаешь. Никто, может, и не вызвал, – сказала пожилая женщина и показала на две купленных ею пачки вермишели с крупно нарисованными процентами: – Вот эти макарошки – очень хорошие. Несмотря на то, что дешёвые».

Когда мы вышли, перед домом было уже много людей, и дым был чёрным и густым, он валил влево и вверх, его становилось всё больше. На открытом балконе пятого этажа справа стоял молодой мужчина и курил, а позади него то выходила, то заходила обратно в квартиру молодая женщина. Из их квартиры тоже выползал небольшой серый дым.

Дым в горящей квартире валил уже не из кухни, а из комнаты с застеклённым балконом. Прямо над этим балконом на застеклённом балконе на пятом этаже виделись мужчина и женщина, они смотрели вниз со всех сторон.

«Окна выбивай!» – крикнул мужчине кто-то снизу.

«Полотенце намочи и дыши через него!» – крикнул кто-то ещё.

Мужчина то появлялся, то исчезал.

Потом он открыл окно на балконе и крикнул: «Мужики, палас!»

Он бросил сунутый в мешок большой палас.

Несколько мужчин бросились к нему и расстелили его на асфальте.

«Мужики, быстрей!» – крикнул один.

Я бросился к паласу вместе с другими мужчинами. Со всех сторон подбегали ещё и ещё.

Мы подняли палас и крепко его держали, глядя вверх.

«Сильно не натягивайте!» – крикнул кто-то.

Окно на балконе открылось, оттуда высунулась женщина и посмотрела вниз.

Прямо под окнами по всему краю дома шёл козырёк над магазинами.

Женщина появилась снова и бросила вниз крошечного ребёнка. Ребёнок упал на палас. Его подхватили, унесли.

Женщина наверху вынула из окна девочку лет четырёх и бросила вниз. Девочка упала на палас на спину, её унесли.

«Держим крепче!» – крикнул кто-то.

Женщина посмотрела вниз и прыгнула. Она вскочила на паласе и смотрела на всех безумными немыми глазами. Она быстро спустилась вниз.

«Прыгай!» – кричали мужчине, который высунулся из окна, встал на раму.

«Прыгай!» – кричали ему.

Мужчина посмотрел вниз и вдаль – и перекрестился, и перекрестился ещё раз.

Мужчина упал на спину, глухо стукнулся затылком об асфальт: палас обвис, люди, державшие его с другой стороны, не удержали. Глаза мужчины стали большими и закатились белками. Его бросились поднимать. Сзади из головы вытекло немного крови.

«Скорую! Скорая! Скорую вызовите!» – закричали вокруг. «Положите его, положите, если он переломанный, нельзя поднимать!» – крикнул кто-то.

«На той стороне скорая!» – крикнул кто-то.

Я побежал на другую сторону дома.

«Уже побежали!» – крикнула женщина, стоявшая на углу.

Я завернул за угол и увидел много людей, пожарную машину, из которой тянули шланг, и скорую, и ещё одну скорую, которая уезжала.

Сотрудник МЧС вёл пожилую женщину. Я обернулся и увидел её испуганное и измученное лицо.

Скорая уезжала, я подумал, что она может увозить пострадавшего, но она завернула за угол.

Я внезапно вспомнил о Ване и увидел его стоящим там же, где я оставил его.

«Как хорошо, что ты никуда не ушёл», – сказал я ему.

Упавшего мужчину перекладывали на брезентовые носилки, потом поместили в скорую.

Из горевшего балкона рвалось настоящее пламя. На нём начали трещать и кидаться вниз почерневшие стёкла.

«Отойдите оттуда! – закричали женщины. – Не дай бог!»

«Пойдём», – сказал Ваня.

И мы пошли.

«Как же ему не повезло, – повторял я. – Как же не повезло ему».

«Да, ему не повезло», – говорил Ваня.

По Заречной улице проехала пожарная машина. Потом по ней проехала ещё одна пожарная машина с длинной лестницей.

У детского сада «Колокольчик» перед нами шёл мальчик и крутил свёрнутым зонтом. «Смотри», – показал Ваня на переходившего тропу жука-пожарника. «Это жук-пожарник», – сказал я. «Он тушит маленькие пожары», – сказал Ваня.

«Ну вот у него это, такое красное внизу, – сказал Ваня. – Вот там вода, и он её льёт».

Жуковский в мае 2016 года

Мы отправились на платформу Отдых, чтобы проехаться на детской железной дороге, и увидели по дороге золотой вертолёт. Мы торопились, потому что ехали на последней из возможных электричке, поспевающей к последнему поезду от станции Юность.

Детская железная дорога была узкой и начиналась от чистой небольшой платформы, где стоял памятник Ленину. Железнодорожные работники мыли станцию Юность, но поезда не было. По часам выходило, что поезд уже должен готовиться к отправлению, но станция была пустой, и работники покинули её тоже. Уходившая в деревья колея по-прежнему была только колеёй. Я нашёл в телефоне сайт про путешествия с детьми, где было сказано, что детская железная дорога начинает сообщение только в конце мая. Мы приехали слишком рано.

Тогда мы сошли с платформы и вошли в город Жуковский. Моё арзамасское детство прошло на улице Жуковского, и я не сразу узнал, что она названа не в честь поэта. А тут был целый город, названный в честь того же Жуковского, что и моя первая улица.

Город был зеленым, древесным, кирпичным, панельным, патинированным. Многоэтажные дома заслонялись благоустроенными растительными тенями и кое-где палисадниками. Город перешёл в сосновый лес, а потом снова в город. Я позвонил Вере, которая живёт в Жуковском, и она сказала, что перед нами больничный городок с самой высокой больницей Советского Союза, и что его надо обойти справа, чтобы попасть в центр, а она приедет к нам на велосипеде.

Мы дошли до улицы, по середине которой шла линия электропередач, и увидели указатель на близкий музей. Музей назывался Музеем покорения неба – эта синяя табличка висела у двери подъезда пятиэтажного дома. Мы поднялись по лестнице, над которой висели макеты МС-21 и стратегического бомбардировщика «Илья Муромец». Слева на лестничной площадке была открытая дверь перед закрытой дверью. На стене висели различные сообщения. Одно из них сообщало, что музей открыт, и если вы позвонили, но вам не открывают, значит сотрудники музея заняты другими посетителями, но вам обязательно откроют.

Мы позвонили и стали ждать. Пока мы ждали, даже успели прочитать многочисленные правила этикета при посещении Жуковского городского музея истории покорения неба: «Если вы собрались в музей, спланируйте своё время так, чтобы вам не нужно было никуда спешить. Внимательно осматривайте экспозицию музея. Рассматривая экспонаты выставки, проявляйте сдержанность. Во время просмотра экспозиции разговаривайте спокойно и негромко. В музее считается неприличным подходить слишком близко к другим посетителям. Если вы хотите подойти ближе к какому-либо экспонату или картине, но видите, что около неё кто-то стоит, дождитесь, когда человек отойдёт. И, конечно, нельзя трогать экспонаты руками, как бы любопытно ни было; не прикасайтесь, пожалуйста, и к стеклам витрин». Сообщалось также, что в музее открыта выставка «Шлема и шлемофоны отечественной авиации». Нам никто не открыл, и мы пошли обратно в Жуковский.

Мы шли мимо домов, напоминавших такие же послевоенные позднесталинские дома, какие есть в других городах, только эти были чётче, аккуратнее и были снабжены небольшими, но очень подходящими архитектурными и скульптурными украшениями. Разглядывая их, я подумал о том, о чём думал недавно и в Арзамасе: что такой жилой застройкой после войны подражали не классицистическим образцам, а воспроизводили упорядоченную городскую Германию, – победители принимали облик побеждённых, часто с помощью самих пленённых врагов.

Карта в телефоне показала, что рядом во дворе находится памятник «Читающие пионерки», и мы его увидели. Две гипсовые девушки в белых галстуках читали одну гипсовую книгу, обнимая друг друга. Поодаль стоял широкий гипсовый вазон, на котором соблазняли друг друга два голубя. Мимо фонтана прошла широкая пожилая женщина – с пакетом, но в коричневых кожаных штанах. На детской площадке у большого бассейна-фонтана, в который заходили по очереди три мальчика, нас встретила Вера. Она повела нас через дорогу и показала самый старый в городе дом, который был построен тогда, когда ещё не было города. Это жёлтое конструктивистское здание было большим, как цех или областное учреждение. Через его внушительные арки мог бы пролететь небольшой самолёт. На доме была надпись «20 лет октября»: в то время, когда страна уже строила лучше и веселее, здесь возвели огромную машину для жилья.

Возле отделения Сбербанка в тёплой майской траве возлежал спящий жуковчанин. Вера рассказывала, что в аэродинамических трубах ЦАГИ продувают не только самолёты и автомобили, но и памятники со зданиями. Вера сказала, что город действительно строили немцы. «А тут памятник памятнику Ленина», – показала Вера на памятник памятнику Ленина, который уже никогда не воздвигнут. «А памятник Жуковскому, – сказала Вера, когда мы проходили мимо него, – по-разному украшают после сессий студенты МФТИ и МАИ».

«Человек полетит, опираясь не на силу своих мускулов, а на силу своего разума», – говорил золотыми буквами Николай Жуковский посреди города-сада, построенного тоже скорее не мускулами, а замыслом. Вера привела нас чистыми зелёными улицами к улице Чаплыгина, по правой стороне которой шло тихое садоводство, а по левой вскоре начались учёные – и снова немецкие – особняки в цветущих вишнях и сирени. Мы свернули налево, на улицу Пушкина, и дошли до стадиона «Метеор». На стадионе проходил фестиваль физической и духовной культуры учащихся воскресных школ Московской епархии. Мы постарались представить себе, как на стадионе соревнуются в духовной культуре, но у нас не получилось.

Во время осмотра города мы разговаривали спокойно и негромко, проявляли сдержанность, спланировав своё время так, чтобы нам не нужно было никуда спешить.

Ай-Петри в мае 2016 года

Все кафе были пронумерованы. Одни так и назывались по номерам: «Кафе №11». Другие кроме номеров имели названия: «Седьмое небо Давыдова №3», «Кафе №6. В гостях у Ромы». Почти все кафе были закрыты, а из открытых выходили татары и глядя в глаза настойчиво предлагали хорошо поесть. Одно кафе было без номера и называлось «Православное кафе». Я подошёл к нему ближе, чтобы сфотографировать коня с казаком под российским флагом. Ко мне немедленно приблизились мужчина в пилотке с кокардой в виде двуглавого орла и женщина с нерусским, ногайским или даже киргизским лицом.

Над входом в кафе была бегущая строка с красными буквами, они говорили: «Нет Зазывал». «Заходите к нам поесть русской еды!» – сказала женщина. «СЛАВЯНЕ», – сказала бегущая строка. «Спасибо, я сыт», – сказал я. «Мы же тут единственные православные», – сказала женщина. «Без зазывал – дешевле», – сказала бегущая строка. «Они же все тут меджлисовцы!» – сказала женщина. «Без ЗАЗЫВАЛ», – сказала бегущая строка. «Только у нас тут всегда висел российский флаг, – сказал мужчина. – Даже когда Украина была». – «Ну что вы, я много где в Крыму и раньше видел российские флаги», – сказал я. «Лучшее КАФЕ», – сказала бегущая строка. «Нас даже российское телевидение снимало, – сказала женщина. – К нам даже Анатолий Шарий приезжал, журналистка от Шария, показывала удостоверение, мы проверяли», – сказала женщина. «СЛАВЯНЕ», – сказала бегущая строка. «Шарий-то тут причём», – подумал я.

Я пошёл мимо всего этого дикого неопрятного самостроя к обрыву. Внизу лежали Мисхор, Кореиз. Впереди висело плотное и повсеместное облако. Мне показалось, что я вижу там, вдали, турецкий берег с белым городом, и что именно оттуда доносится глухой шум городского движения. Это мой частый сон: город на другой стороне моря, и вот он сбылся.

Мы спускались к Ялте через сумрачный зелено-чёрный лес, который был весь заполнен облаком.

Из Москвы в Арзамас в мае 2016 года

Ещё лет десять назад ещё были общие вагоны – или уже не было их? Помню, как если бы это было сегодня, эти общие вагоны, в которых обязательно находились четыре, семь, десять человек, которые попадали в общий вагон в первый раз и пытались занимать места согласно купленным билетам, и помню, как быстро свыкались они с общежитием общего вагона. Но уже после Мурома всегда становилось свободнее, и спящие и полуспящие чувствовали себя уже как дома, разговорившись и отговорившись, привыкнув к мерной железнодорожной тишине.

Но общие вагоны были в сергачском поезде, в казанском – а в первомайском, закамуфлированном саровском, минимумом был плацкарт. Теперь же сергачский давно отменен, первомайский разжалован из скорых в пассажирские – хотя идёт бодро, как всегда, – и в нём уже целых четыре разбросанных по составу сидячих вагона. Самый дешёвый способ добраться до Арзамаса, если не считать перекладных электричек, – сидячий вагон с креслами, в которых неудобно сидеть, неудобно полулежать, неудобно существовать, как будто проектировали их для борцовских жёстких кукол, а не для мягких людей.

Мужички из Арзамасского района за моей спиной едут с московских заработков на родину, укомплектованные действенным алкоголем. «Ёбаная голова!» – говорит один, а второй отвечает: «Вот и хуй-то!» А третий приводит провожающего то ли сына к ним, то ли просто молодого односельчанина, и это парень показывает на руке татуировку: «МДС! Морские десантные силы». – «Да иди ты на хуй, ёб твою мать», – осуждает первый, который сидит у окна, и разговор их развёртывается, как будто по кочкам скачет в низине незнания, от подтекста к подтексту. – «Это я не понимаю тебя». – «Чё ты тут со своими наколками, ёбаная голова». – «Это вообще ни при чём». – «В придурки не ударяйся, ёбаная голова». – «Это я чисто на память. То, что в армии был, вот и всё. Это ВМФ. Один корабль на всех, и всё». – «Расторопный», нет?» – «А?» – «Расторопный»?» – «Не, «Кондопога». – «Не «Расторопный»?» – «У всех, кто на нашей бэтэкашке служил, у всех такая. Так что не обижайся. Давай, лысый! Давай, папань! Так что, лысый, не обижай никого!» – и он уходит от земляков обратно в чужую непонятную Москву.

А лысый, сидящий у окна, теперь говорит с соседом: «Ещё раз ты выибнисся, ты, ты, ты. Вопрос я тебе задал. Ещё раз ты выибнисся, я тебя так уебу». – Молчание ему в ответ. – «Я ни перед кем не преклонялся. И разговаривать не буду. Но ты ещё раз если выибнисся – вперёд меня, – ты меня понял?» – Молчание в ответ ему. – «Я смотрю ты какой-то дёрганый стал, да? Ладно. Здесь или как? Нет, скажи. Здесь или как? Что ты на меня пальцем показывашь? Я тебе сразу сказал: счас я тебя сделаю. Я тебя сделаю красиво. Блядь, Лёш, ты мне такую хуйню подложил». – Мычание ему в ответ: «Чё я тебе подложил? Чё я тебе подложил?»

Поезд трогается, проводник и проводница перепроверяют билеты и документы. Проводница встаёт в центре и говорит: «Уважаемые пассажиры! Бумагу в унитаз бросать нельзя! У нас биотуалеты. Там есть ведро. И другой мусор не бросайте!» Проводник выходит на середину и говорит: «В вагоне не курим! Спиртное не распиваем!» А мужичок арзамасский говорит мужичку арзамасскому: «Вот и хуй-то! Наливай давай!» – и второй мужичок наклоняется к пакету.

А потом лысый начинает заново: «Ещё раз ты выибнисся, я тебя так уебу. И разговаривать не буду. Довыёбывасся. Понял? Понял?!» – и на весь вагон уже гремит он своими одними и теми же зацикленными фразами, замолкает на время, но потом снова начинает одно и то же, и всё громче и громче, и про «выибнисся», и про «уебу», и про «понял», и опять по кругу, так что я не выдерживаю и, глядя в мутные его глаза, говорю ему, что ссажу его в Вековке, если он не понял: «Понял?». И он, вильнув раза четыре, называя меня командиром, говорит наконец: «Конечно», – и затихает. Позади ещё какая-то компания баракозит, возвращаясь с отходного промысла, и идут по вагону другие разговоры, сводящиеся к десятку всего лишь одинаковых слов, и уже тянет в который раз табачным дымом от тамбура, так что и проводница не выдерживает одного и того же: «Ещё раз увижу, полицию вызову! Что за наглёж! Стоят в коридоре и курят». – «Слава богу, что не мы», – говорит лысый и немного погодя опять начинает свои словесные круги, которые прекращаются двумя полицейскими.

В Муроме вагон пустеет вдвое, но тише не становится, но за Навашином все окончательно устают, и становится тише. Луи Маль упрощает путь, то спится, то не спится, и Мухтолово за окном, а значит, осталось совсем немного. И наконец поезд разворачивается после моста нижегородской ветки по железнодорожному треугольнику к Первому Арзамасу, и я пересаживаюсь на другую сторону смотреть на наше садоводство. Мы едем вдоль тропинки, по которой ходим с Ваней смотреть на поезда, а за спиной опять разговор: говорят о том, что сначала уволили до одного возраста, потом до другого, потом остались одни только молодые и неопытные, вот такие теперь полицейские. И о Крымской войне, где Россия была одна, а против неё и Турция, и Франция, и Англия. И о 1905 годе потом: «Нанять человека в лице Японии, чтобы Россию в очередной раз принизить. Англичане ведь флот на три месяца задержали – весь спектакль был расписан по нотам. И всё». – «А Путин?» – «Путин? Ведь кто такой Путин: кагэбэшник. Он всю их подноготную знает. Ельцину: „Извини, парень, ты чего делаешь? Твоя дочка в Германии купила замок – замок! И обнесла пятиметровым забором – как же это? Чтоб ни одна камера не смотрела. Совесть-то поимей“. Так вот, соответственно, его назначили исполняющим обязанности, а потом его народ выбрал. Вот смотри, спиралеобразная идёт система. Что нужно сделать с Россией? В дерьмо! А как же. 1812 год: она не захотела за Наполеона выходить замуж – дочка императора, – произошла что? Великая Отечественная война 1812 года. Что произошло в 14-м году? В 14-м году весь капитал немецкий где был? В России! Немецкий и французский капитал находился в России. Крупповские заводы, фабрики – все находилось в Рос-си-и. Что нужно было сделать Англии? – и в голосе этом дрожит торжество простого и явного объяснения – Поссорить Германию и Россию! Пожалуйста!» – «Ох да!» – поражается собеседник. – «А Гитлер – почему так легко? „Иди, иди на Советский Союз, мы тебе мешать не будем“. Опять в дерьмо Россию надо было опустить, понимаешь? И сейчас то же самое. Только-только начинает Россия вставать, её в дерьмо опять! Ха-ха. Счастливо, Николай». – «Это вам всего доброго». – «Пожалуйста!» – «Было приятно с вами поговорить, это самое, спасибо вам!» – «Счастливо вам добраться!» – и они спускаются на перрон, один чтобы уйти, другой чтобы покурить. А тот лысый лежит уже на полу под сиденьями, и только туфли его торчат в проходе, а товарищ его, которого лысый честил всю дорогу, говорит на перроне проводнице: «Вы там вынимайте этого, он приехал». – «Так вот кто ещё до Арзамаса», – говорит проводница, которая не могла всех собрать, потому что все пересели кто куда по свободным местам.

Уже совсем рассвело. Возле краснокирпичного остова водонапорной башни льётся соловей, но уже без майской радости, по обязательствам. А башня вся изнутри в молодых деревьях.