Читать книгу "Via Roma"

Минеральные Воды и Ингушетия в июле 2015 года

минеральные воды

Минеральные Воды – город не курортный: деловой, транспортный, обслуживающий, промышленный и спальный.

По тихому вечером и зелёному проспекту XXII Партсъезда разносится шашлычный дым. Ласточки кричат в небе, сучат цикады в выстриженной траве.

Дым всё сильнее и заманчивее по мере продвижения в сторону центра, и вот наконец его источник: шашлычная «Красный Восток», которую мне посоветовал человек из местной администрации, везший нас из аэропорта.

По периметру – деревянные кабинки, полные людей. В одном из них празднуют день рожденья, торчат воздушные шары. В центре толпа пластиковых столов и стульев под красными зонтиками «Кока-колы», почти всё занято. У стойки армянский мужчина записывает на листках заказы, велит искать свободное место. Девушки за ним без остановки режут буханки белого хлеба и репчатый лук. Из напитков разливное пиво и минеральная вода «Славяновская», из еды – ничего кроме разных шашлыков. Вскоре выходит девушка, ищет меня глазами, ставит на стол шашлыки и глубокую пластиковую тарелку с томатным соусом вроде сацебели. И то и другое – под тому, что происходит вокруг.

Шум, разговоры, встречи; кажется, что здесь за выходные ротируется весь город, что он живёт здесь. Дети катаются на покрышках, подвешенных к перекладинам на цепи, бегают между столиками. Мальчик и девочка встречают пришедших бабушку с дедушкой с открыткой, где наклеены сердечки. Дед обнимает внука и внучку, все рады. За соседним столом пара пьёт вино, потом мужчина ненадолго уходит и возвращается с ещё одной бутылкой; три предыдущих стоят внизу. За столиком с другой стороны отец кормит небольшого сына, пьёт пиво. Между столами ходит человек и раскладывает иконки со словами и ценником; ходит женщина, продаёт бордовые розы, затянутые в хрустящую плёнку. Над всем этим в дыму взмывает с постамента МиГ-17.

из пятигорска в ингушетию

В Пятигорске у вокзала мы долго ждали экскурсионного автобуса. Я осмотрел трамвайное кольцо с узкоколейными «татрами», гиро всех стран мира, киоски с сувенирами от производителя, где совмещались кружки с Путиным и Лермонтовым, магниты со Сталиным и Пушкиным, иконки Серафима Саровского и статуэтки джигитов. Изучил предложения автобусов и машин до Еревана. Зашёл на вокзал и постоял на перроне.

Наконец, автобус приехал, мы разместились и экскурсовод Людмила сказала: «Доброе утро, господа! Вас приветствует туристическая компания „Валькирия“. Мы отправляемся с вами в самый первый гастрономический халяль-тур в Ингушетию!»

Мы немного осмотрели по пути Пятигорск (магазин Zara City, «Ремонт весов и гирь», спортивный клуб «Князь Владимир»), а сразу за постом ДПС остановились: отдыхающие увидели поле подсолнухов. «Какая красота!» – сказали по очереди несколько человек и многие побежали из автобуса фотографировать. «Что вы, подсолнухов, что ли, не видели, – сказала женщина впереди меня, риторически, но требовательно, – Мы же Ингушетию едем смотреть!»

Утолив желания, все вернулись на свои места, а Людмила решила объяснить, чем мы будем заниматься в ближайшее время: «Это называется „практика пяти дней“, а у нас она за день: я – уши, я – глаза, я – нос, я – вкусовые ощущения. Я буду давать задания: кто что увидел и почувствовал. А в конце мы обнимемся: я – кожа: тактильные ощущения».

Мы ехали вдоль стены Кавказа через широкие плоские реки, и в полусне я смотрел в окно и ловил отрывочные сведения, которыми брызгала Людмила. Древние племена наших предков. Нальчик – это подковка. Голубые ели разошлись по стране из совхоза под Нальчиком. Поля огурцов и помидоров, коровы и сады. Кайсын Кулиев купил в Чегеме дом с черешневым садом и завещал себя там похоронить. Плакат с ветеранами в орденах и широкополых шляпах. Придорожные пыльные рынки с ящиками огурцов. Смесь запущенности и деловитости. Человек идет через широкую реку Лескен у села Анзорей с удочкой, останавливается, ловит. Сбор огурцов на полях. Яблоневые сады с табличками, где какой сорт: семиренко, айдаред. Широкий Урух, который я видел в Дигорском ущелье узким и кипящим. Плотность населения в России: первое место – Москва, второе – Петербург, третье – Ингушетия, четвёртое – Осетия.

На границе с Осетией автобус остановился у блокпоста. Анна, директор турагентства «Валькирия» отнесла в большую синюю будку список пассажиров с паспортными данными. Правоохранитель заглянул в автобус и пожелал доброго пути.

В станице Змейской мы остановились в кафе дяди Бори. «Дядя Боря, – сказала Анна, – самый гостеприимный осетин в Осетии». За одним столиком принимали заказы, писали их на листках бумаги и предлагали продегустировать чачу и вино. За другим столиком брали листки бумаги, выдавали различные пироги и половины пирогов и говорили: «Заказывайте пироги на вечер, обратно же поедете».

В Карджине у дороги стояли тазы с живой рыбой. В Дарг-Кохе навстречу проехал автобус с наклейкой «Грозный» на лобовом стекле. На пруду за Бесланом на одном конце сидели рыбаки, приехавшие на машинах, на другом стояли в воде коровы. Ингушетия встретила рекламой автомобильных номеров и часов Hublot. Сразу за ними началась Назрань, а рядом справа стоял Магас. В чистом поле возвышались новые многоэтажные дома. Дальше были горы.

ингушетия

Краткое изложение истории и сути ингушского народа – это «Мемориал памяти и славы» между старой столицей Назранью и новой Магасом. Это в буквальном смысле слова внушительный комплекс, который сооружали шестнадцать лет.

Начался он с девяти копий ингушских горных башен, опутанных колючей проволокой. Башни – потому что ингуши называют сами себя «галгай», люди башен. Их девять по числу депортированных народов.

Перед башнями – полукруглая колоннада. Левое крыло про ингушей, воевавших за Российскую Империю: офицеры, георгиевские кавалеры. У него стоит памятник Дикой Дивизии, в которой был Ингушский полк: кони несутся вскачь, шашки наголо. Правое крыло – те, кто составил славу народа в советское и постсоветское время. Рядом с ним памятник Уматгирею Барханоеву, которого в Ингушетии считают последним защитником Брестской крепости (личность легендарная: доподлинно о нем мало что известно). За правым крылом – полуторка, паровоз, теплушка с буржуйкой, потрепанными чемоданами: все наглядно – что пережил народ и как именно. Далее парк из ровных аллей молодых деревьев – в память о тех, кто погиб при исполнении в наше время. Тоже метафора, наглядная и развивающаяся: люди в строю, но вместо людей деревья, они растут, а людей больше нет. Пафос и помпезность сочетаются с трагизмом и героикой. У паровоза фотографируются туристы, хотя по смыслу это как сниматься на фоне эшафота.

Туристов в Ингушетии немного. 2015-й объявили в республике Годом туризма, чтобы их стало больше. Но гостиниц тут не так, чтобы очень много. И не так, чтобы очень много людей, желающих приехать отдохнуть в Ингушетию, например, на неделю. Поэтому туризм здесь пока челночный.

Например, запустили поезд «Чайный экспресс», который едет по всему Северному Кавказу, от Ростова до Дербента через Назрань, Владикавказ и Грозный, с остановками на экскурсии. Пять дней, серьезная насыщенная программа. Первые путешественники жаловались на то, что помыться можно было только тогда, когда поезд доезжал до Минеральных Вод – собственно, в целебных ваннах. Ну так и Магас не сразу строился. Когда перейдут от освоения федеральной программы к настоящему зарабатыванию денег, поймут, что без душа никак; а маршрут отличный.

Ещё в Ингушетию возят на однодневные экскурсии туристов из тех же Минвод: Кисловодска, Пятигорска, Ессентуков. Например, устраивают поездку на праздник Мархаж с обедом в ингушской семье. У меня нет (точнее, до того не было) знакомых среди ингушей, и как я мог упустить возможность узнать, что они едят; тем более за праздничным столом, когда готовят самое лучшее. Так я здесь и оказался.

***

Я еду из Назрани в машине вместе с Вахой, Магомедом и Алиханом мимо билбордов «I (сердце) Ramadan», мимо невысоких гор справа и длинных сел и городков, переходящих друг в друга, слева – они нанизаны на параллельную дорогу в паре километров от нашей. Ваха, Магомед и Алихан одеты в костюмы с иголочки. Говорят мне, что костюмы – в честь праздника, потому что принято одеваться в самое лучшее. Даже лучше покупать к нему новую одежду. И рассказывают все вместе, что такое Мархаж.

Это то, что арабы называют Ид аль-Фитр, а тюрки – Ураза-байрам: праздник окончания поста в месяц Рамадан, в который мусульманину нельзя ни есть, ни пить в течение светового дня. Длится Мархаж три дня, начинается с молитвы в мечети, потом люди идут на кладбище, затем отправляются навещать родственников, знакомых. Праздник это женский: женщины готовят угощения, а ездят по гостям мужчины. В каждом доме накрыт праздничный стол, и в каждом надо что-то съесть: где посидеть подольше, где-то, если торопишься успеть ко всем, съесть немного – хотя бы сухофрукт, потому что надо обязательно принять какое-то участие в общей еде. Обычно к Мархажу обновляют кроме одежды дом – делают ремонт, – и машину: либо покупают, либо ставят на старую новые диски, к примеру. Всё, чтобы показать себя во всей красе.

Когда-то девушки специально к этому празднику расшивали платки и дарили тому, кого таким образом называли своим избранником. Сейчас, когда платки производит промышленность, их дарят многим, но все же предпочтительно самым дорогим гостям. За платками даже развертывается гонка: некоторые покупают до двухсот штук, цена иных доходит до двух-трех тысяч рублей, а коробочки выбирают и с подсветкой. В последнее время всё больше говорят о том, чтобы вернуться к истокам и дарить один платок. Пусть даже не собственноручный, но всё равно особенный. Но возник другой обычай: дарят носки, галстуки, чётки.

История с платком возникла потому, что на Мархаж в ингушском доме рады всем гостям, и прийти может любой – это день открытых дверей. Так что молодые люди пользуются им как смотринами: можно увидеть незамужнюю девушку в деле – как она себя ведёт, готовит, общается. Рассказывают, что один человек полгода наблюдал в бинокль из окна своего офиса за соседним медколледжем, к которому другие приезжали смотреть на будущих невест. У него же свободного времени не было, и он наблюдал издалека. Когда выбрал ту, что больше всего пришлась по сердцу, разузнал её адрес и приехал к ней с друзьями на Мархаж, посмотреть. Так и поженились.

Девушка, когда к ней в дом приходят незнакомые молодые люди, должна делать вид, что знает их сто лет, но случаи бывают разные. Однажды компания приехала, но молодая хозяйка сделала до того удивлённое лицо, что парни сразу поняли: не вариант даже заходить.

И вот мы приезжаем в село Яндаре, в большой каменный дом с просторным забетонированным двором, где вьётся виноград, вьются ласточки. Здесь живёт знакомая моим проводникам девушка Хава, к которой они решили привезти меня в гости. Меня знакомят с Хавой и дедушкой Хавы, уважаемым человеком по имени Салангири, которому уже девяносто два года. Он одет в серо-белую рубашку навыпуск и мягкие штаны, заправленные в шерстяные носки, на голове его полукруглая шапочка, в руках чётки. Перед входом в дом мы разуваемся, и нас ведут в комнату с накрытым столом, на котором, кажется, совсем нет пустого места: всё заставлено угощениями. Салангири что-то объясняет парням по-ингушски, и я понимаю, что разговор идёт о том, где кому сидеть. Мне потом объясняют, что как хозяин дома дедушка должен сидеть у дверей, но как самый старший – во главе стола, а сам он сказал, что у себя дома не может быть почётным гостем и во главе стола должен сидеть я. Я, не понимая разговора, всё же подумал, что мне сидеть на самом почётном месте, куда мне указывали, будет невежливо, и в итоге я оказался по левую руку от Салангири.

Просто сесть оказалось тоже непросто: молодые люди должны, как мне объяснили, стоять при старших по стойке смирно, садятся только равные с равными, а именно сверстники со сверстниками. Но Салангири просто сказал: я буду недоволен вами, если вы не сядете. И мы садимся, а он начинает рассказывать свою долгую жизнь. Но вскоре входит Хава и говорит, что дедушку зовут другие гости. Мы встаём и не садимся, пока он не выходит из комнаты.

***

Столом управляют Хава и ее младшая сестра Маретта: они в платках, движения их спокойны и скромны, а осанка тверда, как и чувство собственного достоинства.

Стол богат, заставлен праздничной едой так же, как в любом месте России. Красная икра, балык и другие нарезки, огурцы и помидоры со своего огорода, блюда с салатами, вазы с бананами и виноградом, яблоками и апельсинами, чашечки с орехами и сухофруктами, пакетированные соки, фабричные лимонады, минеральная вода. Такой же салат с курицей, сладким перцем, стручками фасоли и маринованными опятами, например, мог бы стоять на столе в Москве или Нижнем Новгороде. Но нет ничего спиртного и есть вещи, которых на русском столе не бывает. Вот они, столпы ингушской кухни, бесхитростной и сытной: чапильгаш, бирх, крупные куски варено-тушеного мяса.

«С чего вы начинаете?» – спрашиваю я. Алихан говорит: «С бирха». И показывает на стоящую рядом глубокую тарелку. «Это суп?» – «Суп-соус. В него нужно макать хлеб или мясо. Хава, дай мяса, пожалуйста». Хава кладет нам по большому, с кулак, куску говядины на кости и рассказывает про бирх: «Сначала вываривают мясо: баранину или говядину. Отдельно варят и толкут картошку. Отдельно делается зажарка из лука и моркови. Потом всё кладут в бульон, добавляют зелень и чабрец, солят, доводят до кипения и всё. Ещё к нему делают галушки из кукурузной муки, но мы не стали. А это мясо мы сначала замариновали как шашлык. Пропустили лук через мясорубку, добавили горчицы, перец горошком, лавровый лист, чабрец, перемешали всё с мясом, добавили нашей минеральной воды „Ачалуки“ и подсолнечного масла. Оставили на ночь, потом запекли в духовке». Я беру кусок и макаю его в бирх. Вкус у того и другого простой как воздух, без пряной пестроты. Алихан, посмотрев, что я делаю, говорит: «В основном у нас едят правой рукой, – но тут же добавляет: – Нет, ты – как хочешь». Я вспоминаю, для чего используют мусульмане левую руку и тянусь за чапильгашем уже правой.

Чапильгаш – лепёшка с творогом, вариация общекавказского сюжета о союзе хлеба и сыра: грузинские хачапури, осетинские пироги, дагестанские чуду. К последним чапильгаш ближе всего, такие же тонкие, без увлечения тестом. Хава говорит, что внутри может быть и сыр с зеленью, и картошка. «И тыква», – добавляет Алихан. «Жаль, ещё не созрела», – говорит Хава и рассказывает, как все готовится. Из килограмма муки, литра кефира, чайной с горкой ложки соды и щепотки соли нужно замесить мягкое тесто. Разделить на порции, сделать толстенькие лепешки размером с блюдце. Потом выложить начинку, края лепёшки собрать, хорошо защипнуть их, перевернуть швом вниз. Чуть приплюснуть пальцами и раскатать скалкой в тонкий блин. Дальше делают по-разному: кто-то смахивает остатки муки кисточкой, а другие, и Хава в том числе, опускают лепёшки на пару секунд в кипящую воду. Жарят чапильгаш до румянца с двух сторон на раскалённой сковороде, а потом, уже на тарелке, смазывают сливочным маслом. Так на тарелке образуется целая гора – которая сейчас становится всё меньше: и Ваха взял кусок чапильгаша, и Алихан, и Магомед. Точнее, по куску чапильга, потому что чапильгаш – это когда много. «По чапильгаш оценивается, какая девушка хозяйка, – говорит Алихан. – Это не просто мясо бросить в кастрюлю и оставить вариться, тут целый процесс: замесить, начинку приготовить, лепешки маслом обмазывать. Если девушка в доме делает чапильгаш, значит, не лентяйка».

«А бульон? Бульон будет?» – спрашивает он и объясняет, что бульон – одно из главных угощений. Маретта приносит мне и ему пиалы с прозрачным и крепким бульоном. Другие парни моложе нас, и к бульону особенной любви не испытывают, подшучивают, что Алихан совсем старый, если бульон пьёт: сил значит не хватает. Алихан отшучивается в ответ: они такие молодые, что ничего ещё не понимают. «Бульон варят только из мяса и луковицы, – говорит Хава. – Особенно вкусно получается, если варить в котле на костре. Те, кто знает толк, не столько мясо ест, сколько любит бульон. В нём весь вкус, мясо ему все соки отдает».

Я спрашиваю, что едят в Рамадан, если это месяц поста. Алихан говорит, что примерно всё то же самое: «Ограничений нет, но едят немного. Рамадан каждый год в разное время, потому что по лунному календарю, и летом, конечно, тяжело: жарко, световой день короткий, можно есть и пить только в течение шести часов. Перед рассветом – молочное что-нибудь: творог, сметану; варёное яйцо тоже. А после заката начинают с воды и фиников или других сухофруктов, и мяса немного: на ночь есть тяжело».

Я спрашиваю его, как ингуши празднуют свадьбу, потому что вряд ли когда-нибудь на неё попаду, а интересно. «Ну – сейчас уже не воруют», – начинает Алихан. И рассказывает о всех ритуальных подробностях – о сватовстве, о калыме, о том что свадьба – это больше даже не про жениться, а про породниться. О том, что жених на свадьбе сидит с друзьями отдельно от гостей, в другом доме или комнате, а невеста – в комнате с женщинами. О том, что жених после свадьбы не показывается неделю перед отцом: он как будто смущается, так положено. А тестя и тёщу вообще не должен больше видеть, и при случайной встрече даже нужно назваться другим именем, чтобы не узнали: «У чеченцев такого нет, а мы не можем. Был случай: у одной пожилой женщины сын уехал на заработки куда-то в Россию, и она осталась в доме одна. И зять приходил по вечерам к её дому, чтобы посмотреть, привязана ли скотина, всё ли хорошо: наблюдал. А она увидела однажды, что кто-то крадётся, подумала, что кто-то залез, стала кричать, камнями в него швырять. Он огородами, переулками пришёл домой. Ей потом рассказали всё, она смущалась, конечно».

Еда тоже говорит о сути народа, о более глубоком, чем памятники. И что я узнал об ингушах, которые любят ровную, без лишних оттенков, пищу, главным угощением у которых считается прозрачный мясной бульон? Гостеприимные, но не нараспашку. Чуткие к соблюдению этикета. Сдержанные на выражение эмоций при посторонних. С простым, шершавым чувством юмора, которое всегда наготове – для шуток, колких намёков, подзуживаний, подтруниваний, то есть всего, что провоцирует в собеседнике ответную реакцию, вызывает на поединок.

Девушки приносят чай и четыре торта: наполеон, тирамису, птичье молоко, «Монастырскую избу». Простота простотой, но в том, что касается сладкого, здесь не отказывают себе в цветущей сложности.

«Прощай, друг. Передай привет прокурору», – сказал мне напоследок Салангири.

Севастополь в сентябре 2015 года

Чрезвычайно болтливая соседка слева хвалилась, что она самый популярный блогер центрального региона. Я убежал от неё в центр выстроенного покоем стола, но пустое место оказалось прибережённым для генерального директора, и пришлось вернуться. Она снова начала говорить, что она самый популярный блогер центрального региона. Вино было округлым, с бархатной лёгкой теплотой. «Отнеситесь к нам снисходительно, при большом искушении делать плохое вино мы делаем вино всё лучше и лучше», – сказал, поднимая бокал, прибывший генеральный директор. Над столом звучал рассказ о начальнице цеха, у которой в советское время была справка для ГАИ о дозволительности повышенного промилле в крови, потому что надо же было как-то ехать с работы домой. Соседка слева во всех подробностях рассказывала, как продаваться направо и налево, как собирать рекламу, как ездить в экспедиции на брендированных автомобилях и как стать самым популярным блогером центрального региона. Я вышел в туалет, был тихий приморский вечер. Над писсуарами висели высушенные вьетнамские бабочки.

***

Над виноградниками стремительно летают скворцы, их десятки, наверное, тысяч. Их широкие длинные ленты внезапно меняют направления, как будто их изгибает ветер. Но они сами как ветер: воздух под их крыльями трещит и рвётся. Вдруг все птицы моментально садятся на виноград, скрываются, и становится тихо, как будто ничего не было. Потом внезапно поднимаются снова – все до единой – и носятся, носятся. И снова садятся.

***

На Пасху в Собяках, то есть в деревне Сабике Феодосийского уезда, накрывали вдоль дороги столы и ждали, когда вернутся с освящёнными куличами на своих бричках мужчины. Где была церковь, тётя Оля уже не помнит, вертится у неё на языке Ак-Монай, но нет, это слишком далеко. И вот однажды на Пасху прадед мой, Иван Петрович Легенький, ворвался на бричке, а было часов пять утра, на свой двор с волосами, стоявшими дыбом, с выпученными глазами, и еле остановил лошадь. То есть прабабушка моя, Марфа Демьяновна, сразу поняла, что случилось что-то потустороннее. «Ехал я через балку, – рассказал Иван Петрович, успокоившись, – и кто-то тронул меня по плечу. Оборачиваюсь – сидит на бричке настоящий козёл с папиросой во рту и говорит мне: „Дай закурить!“ И главное: сидит, ногу на ногу закинув!» Вот что было. В той балке, говорит тётя Оля, всегда странные вещи творились, и ведьмы там колдовали, и прочее, так что все старались балку эту проехать как можно быстрее.

Ещё был в Собяках, рассказывает тётя Оля, такой случай. Одна женщина всё искала по двору своего мужа, зашла к скотине, всё ищет, ищет, а корова ей и говорит: «Да вот он, в яслях спит». И вообще, говорит тётя Оля, рассказывала ей мама, что была одна ночь в году, когда вся скотина могла говорить с людьми на их языке.

«Я помню немножко деревню, – говорит тётя Оля. – Чуть-чуть, смутно-смутно. Дома были такие огромные, вот как у Одарика. Там и греческая деревня была, туда, к Собякам, за Кенегезом, в ней много греков жило. У Любы Одариковой же бабушка гречанка была. И немецкая деревня рядом. А в Собяках татары и русские.

Скота было полно у каждого, нормально люди жили. Барашки были, коровы, гуси, утки. Дед Иван всё время барашек пас. И матюкался на татарском языке. Они тоже хорошо жили, всё было. Мама говорила, нас считали зажиточными». – «Кирцы были ещё, мне бабушка рассказывала, – говорит Нина. – Растение такое: как звёздочки такие острые, их и сейчас по степи полно, а дети ж босиком бегали, ноги нарывали». – «Там ещё озеро было пресное, зайдёшь туда, выйдешь – все ноги в пиявках». – «Бабушка ещё говорила, они детьми собирали большие перламутровые ракушки и куда-то сдавали. А ещё – надевать-то было нечего, они свяжут из шерсти колготки, те колются, так они бумагу позасовывают, – ну, когда в школу идти». – «А потом уже мы в Ильичёвку переехали. Бедно было, но весело. Поросёнка зарежешь, раз, раздал по всей родне – поросёнка нету, всем раздавалось по кусочку. А сейчас кто даст? Да даже и хвостик не даст. Сейчас зарубали – и на рынок. Мама ещё рассказывала, как они рыбу ходили ловить, артели же были. И вот, говорит, наша очередь идти сети тянуть, надевали костюмы резиновые, идёшь-идёшь с этими палками здоровыми, в яму попадёшь – бульк, и даже с головой. Как сейчас помню – у нас на полкоридора лежит огромная белуга, это они пай брали». – «Бабушка рассказывала: ходили рыбаки по деревне и меняли рыбу на яйца, на муку, на зерно». – «И виноградники были от самого моря и до железной дороги. В Ленино винзавод был, и в колхозе был винцех. И консервный цех – это сейчас развалины напротив нового кладбища: и помидоры, и огурцы, и паттисоны, и кабачки, и сок делали. И кролики были, и птица, и свиноферма была». – «Всё, кирдык, разбомбили всё. Ленинская птицефабрика какая огромная была. А кировская, а приморская». – «У нас такие сады были. Я помню, у нас зимой на веранде под столом всё время ящики стояли с яблоками. Сорт – бабушка их цыганка называла. Я сейчас таких яблок не вижу: красные, ароматные. И вина сколько дома было, бабушка с дедом всё время давили. Вот как к морю ехать, к Насыру, полей там не было раньше: яблоки были, виноград, черешня». – «Деревья большие были, они же повырастали, и вот эти огромные деревья повыкорчёвывали».

Утром я спешу на троллейбус и в троллейбусе вспоминаю эту голую степь, которая ещё недавно – я был ребёнком там на винограднике – была садами. Пожилые женщины в шапочках и без плавают под памятником затопленным кораблям. Катер на Северную сторону заполняется молчаливыми людьми. Бухта спокойна, раздаются звуки ремонта с военных кораблей. Над Северной стороной реет большой российский флаг. На площади, где крутятся и стоят маршрутки и автобусы, на большом экране показывают новости канала «Россия». Их никто не смотрит. Я пью кофе, потом ищу автобус до Качи. Отправление через двадцать минут, я смотрю в окно на жёлтые и зелёные автобусы. В автобус садятся люди разного достатка. В начале Орловки из автобуса выбирается с тяжёлыми мешками старая женщина. «Скажите водителю, чтобы не закрывал, – говорит она, – бо я гружёная». Я выхожу у пляжа, спускаюсь к морю сквозь пустые торговые пространства, через брошенный летом мусор. Море спокойно, я разуваюсь, иду босиком по песку. В море движется сухогруз, а навстречу ему военный катер. Пляж, размывая, пересекает ручей, впадающий в море. Он слишком широкий и зыбкий, чтобы его перепрыгнуть. Я закатываю штанины и перехожу его и иду дальше.