Читать книгу "Via Roma"

По дороге в Коктебель на обычных частных домах было заметное количество российских флагов, но в посёлке их висело немного. Зато на набережной появился флаг «Единой России», который видеть там совсем не хотелось. Набережная пустовала. По ней среди редких отдыхающих бродили мутные люди в камуфляже с нашивками «Ангел» на рукавах, и видно было, как им нравится быть вот такими – силовыми. Пустовали кафе с удивительными ценами: за порядочный лагман в самом центре просили девяносто-сто рублей. Пустовали сувенирные лавки, где фотографии всевозможных коктебельских видов были снабжены двумя взаимоисключающими надписями: «Руками не трогать! Листайте, есть выбор». Безуспешно ждали былых покупателей плотные ряды бутылок на витринах киосков. С одной стороны предпринимателей было жалко. С другой стороны – кто, как не они, все эти годы усиленно превращали Коктебель в торговую помойку, так что с набережной даже не стало видно моря. С одной стороны – запретят по российским законам всю эту алкогольно-ларьковую вольницу, с другой – нельзя же вот так массово выставлять вино на самое пекло. «Пивасик жару погасит, – написано мелом на доске у кафе. – Мохитосик – не вопросик». А на другой, у другого: «Не груби бармену, только он знает, что у тебя в коктейле».

В магазине завода «Коктебель» мужчина выбирает, что взять из разливного: совиньон или алиготе. «Алиготе, мне кажется, помягче», – говорит продавщица. «Нет, я всё-таки на совиньон подсел», – отвечает покупатель. «А мы вот на алиготе подсели, – говорит она. – Уже двенадцать лет как. Вместо воды пьём. Сегодня весь день сидели – ждали, что зарплату привезут. Не привезли». Слева, где продают бутылки, продавщица даже не появляется в зале, незачем.

Вечером обычное развлечение: берём в конце набережной плов, садимся на пустом пляже, кидаем камни в море. По морю ходит катер, переделанный в судно «Ассоль» с красными парусами. Море спокойно, и всё так же красивы Карадаг, Хамелеон, холмы Орджоникидзе. Какая же, лениво думаю, пошлость – увидеть в горе свой профиль и всем об этом рассказывать.

На набережной уткнулись в небольшую толпу: люди окружили двух котов, вставших на самой середине дороги. Оба были полосатые, один рыжий, другой серо-зелёный. Они стояли с торчащими острыми ушами друг напротив друга, почти касаясь носами. Рыжий нападал на серо-зелёного агрессивным плачем и направленными движениями головы, тот отвечал полной неподвижностью и только время от времени чуть отдёргивал голову и кратко облизывался. Рыжий мотал хвостом, тянул свою голову и нудил, пряча глаза, серо-зелёный прикрывал глаза и коротко выл в ответ. Они были похожи на два магнита, повёрнутые друг к другу одними и теми же полюсами и прижимаемые невидимой силой ровно до определённого расстояния. Люди снимали это долгое действие на телефоны, дети подбирались поближе, сев на бетон. Минут через десять все разошлись, а коты остались, но прибежала собака, и коты исчезли тоже.

новый свет

В пыльном Судаке таксисты и продавцы временного жилья бросаются на автобус по прибытию, даже сами открывают все его двери: жильё, такси! Надо пройти через эту человеческую пыльность и увидеть за ней пригородную автостанцию, в которой другой ритм – спокойный, пустой, до поры безденежный. Он зависит от приезда маршрутных микроавтобусов – их ждёшь в пыльной опять же тишине, разглядывая объявления на бетоне остановки: «Не тратьте время зря – просто приезжайте к нам!!! Восточные виды массажа 24 h», «Только для мужчин. Господа! Вам больше не надо ломать голову, что подарить любимой или близким на торжество. Подарите услугу (подарочный сертификат): косметический сеанс на лицо, обёртывания по телу, уход за ручками или ножками. Мы сделаем это за вас и с удовольствием», «Духовный ценитель. Духовная помощь в решении семейных проблем; в поиске вашего предназначения. Если вы потеряли веру в себя; не знаете, отчего проблема приходит за проблемой; непонятная дисгармония с вашим партнёром; не знаете, куда идти дальше, и кажется, что жизнь поставила перед вами непреодолимую преграду».

Маршрутка из Судака до Нового Света – всего двенадцать рублей. Она едет пыльными, пыльными улицами, объезжает генуэзскую крепость как какие-нибудь автозаправку, магазин, рынок и натужно берёт минимальные высоты на извилистом пути по краю обрыва.

Жильё, такси, экскурсии сидят себе под новосветскими грибочками, на диванах и креслах перед домами – играют в карты, обмахиваются буклетами: всё, тупик, кому надо, тот подойдёт сам. И вообще курортно: от автостанции идёшь через тихие сосны; в тени дерев – безмятежная столовая «СССР», и пахнет в ней СССР; только начинаешь спуск через сувенирно-пляжные лотки – как сразу и море.

На катерах и кораблях – триколоры, но Крым здесь – которому всё равно, какая власть: он останется ровно таким же при любой. Пляж наполнен, плещется тихое прохладное море, торчит жёлтая воздушная трубка плавающего под водой мальчика. С причалов и набережной без перерыва: «Сегодня у нас беспрецедентная акция! А также бананчик, дорогие друзья! Итак, дорогие друзья, сегодня двести рублей, сказочная цена для вас и для вашего отдыха! Сегодня день скидочек! Все желающие подходите прямо ко мне! Морская прогулочка вдоль тропы Голицына к Царскому пляжу, где купался царь Николай Второй. Всего через несколько минут прогулочка на бананчике со второго причальчика! Пиратская шхуна „Гулёна“ приглашает на морскую прогулочку по бухтам Нового Света! Профессиональные фотографы запечатлеют ваши приключения!»

Новосветские туалеты стоят пятнадцать рублей против десяти в феодосийских и коктебельских. Объяснение – на стене: «Вода привозится». К женщине, принимающей плату, подошла другая, чем-то торгующая неподалёку, сказала: «Женщина – голова, мужчина – шея». – «Да, да, куда шея повернёт, туда голова и смотрит», – ответила ей первая женщина.

В фирменном магазине завода шампанских вин темно и прохладно. В витринах выставлены партии с трехцветными полосками, выпущенные специально к присоединению. У продавщиц много свободного времени. По телевизору концерт «Уральских пельменей». На одной из фотографий на стене – князь Голицын в пальто на берегу моря. На другой – вид тогдашнего Нового Света: ничего нет кроме завода. Покупатели в шортах и купальниках знаточески выбирают из разливных вариантов. Удивительное дело, здесь разливное лучше и дешевле, чем в Коктебеле. Семья покупает набор из игристых. В книге жалоб и предложений – записи из прошлой, уже невозвратимой жизни: «Спасибо! За нектар исцеления телесных страданий этого бренного мира иллюзий»; «Дорогие производители вина шампанское в Одессе в фирменных магазинах и сетях супермаркетов где подделки невиданное дело (типа „Таврия“ и др.) стоит в два раза дешевле чем здесь при вашем заводе. Это „НОНСЭНС“, и всё это очень непонятно. Не борзейте (извините за это конечно) но сбросьте цены при заводе!!!! Садовой Сергей Леонидович»; «Надо вино бесплатно раздавать. С ув. Александр Леонидович Будённый»; «Коллектив отдыхающих из Херсона пришёл в восторг от розового шампанского „Новый Свет“. Спасибо за ощущения!!!!! От ООО „Херсонский хлебокомбинат“ респект и уважуха!!!!! Ваши вина и коньяк райское наслаждение мммм…»

На обратной дороге – сосново-горная тишина, шаги как шорохи, человек с ворохом воздушных шаров спускается к морю, – подслушиваю разговоры. Две женщины лет пятидесяти на скамейке, обе в белом, одна поправляет под блузкой лифчик, пока вторая жалуется: «Один раз позвонила маме, один раз – Саше; два звонка – пятьсот рублей». Торговка экскурсиями отдыхает на диване в тени дома, приветствует женщину с двумя детьми: «Ну что, решились на сафари?» На автостанции: «В Луганской области двадцать российских танков». Над водительским зеркалом маршрутки в целлофановом файлике распечатанное обращение: «Пусть воздастся вам вдвойне то, что желаете вы мне!»

В Судаке, у автостанции, хранительница платного туалета вышла под деревья у входа, потому что внутри скучно, и убеждает двух молодых отдыхающих: «Вас не просто возьмут, вас вприпрыжку возьмут. У нас никого нет. Сезон потерян».

По дороге из Судака в Коктебель, перед опасным спуском, вижу жёлтую табличку: «Водiю! Перевiр гальма!» В ней вся суть отношения украинского государства к Крыму: украинскость как маркировка власти над территорией, где большинство говорит на русском, важнее снижения аварийности участка. Вспоминаю ещё указатель в Коктебеле про дом-музея Волошина, двуязычный: на украинском и английском. Всю свою независимость Украина работала над стилем страны, а не над страной: красивый герб, красивые шрифты, красивые деньги, красивый язык, красивое далёкое прошлое, красивые веночки с лентами, чубатые вышиванки. Красивая обёртка, для которой Украина оказалась слишком велика.

старый крым

Из Коктебеля несколько раз в день ходит частный автобус до Старого Крыма. Он едет не на автостанцию, которая стоит на шоссе, а в сам город, проезжая его насквозь по длинной улице Ленина. Мы были в Старом Крыму впервые и проехали много лишнего, сойдя почти у окраины, и долго шли обратно к центру. Улица была тиха, безлюдна, вся в добротных старых домах, в вишнях, абрикосах, клёнах, акациях («Я видела в Ленино такое же дерево, на котором растёт горох», – сказала Даша).

Зашли в тесный халяльный магазин, полный товарами. С юными продавщицами в лёгких футболках разговаривали три молодых женщины, почти девушки, закутанные в ткани с ног до головы. Одна из них была беременной. Мы купили пахлаву, лукум. Вошли две взрослых женщины, и ту из них, что была в майке с надписью «Happy», одна из продавщиц спросила: «Ну шо, хэппи?» Та же радостно бросилась обнимать беременную: «Когда же я тебя в роддом повезу?»

Мы хотели вкусной татарской еды. В магазине напротив зеленого памятника Ленину я спросил у татарского его владельца, где лучшая. Он посоветовал столовую и другую столовую. Я спросил заодно, где самая старая мечеть; он долго объяснял, но я понял только примерное направление. Мы зашли в одну столовую, в другую столовую – везде была одна и та же поселково-кооперативная еда. Мы пошли дальше, увидев указатель на Музей культуры крымских татар. Во дворе его стояли девушка и юноша, который рисовал за небольшим мольбертом. «Работаете?» – спросил я. «Нет. Нет никого», – ответил он. – «А где у вас самая старая мечеть?» – «Хана Узбека? Держитесь той стороны, потом свернёте направо, там будет развилка, и вы мимо неё не пройдёте. Главное – держитесь той стороны». Мы держались той стороны, дошли до белой церкви, мечети не нашли. Перед церковью была небольшая площадь, состоявшая из трансформаторной будки с вывеской «Компьютеры под заказ» и надписью «Сдам в аренду» на железной двери и металлического, восьмидесятых годов, магазина. У магазина сворачивали торговлю овощами «жигули» с прицепом. Рядом сидела безучастная нищая старуха. В магазине торговали одеждой и обувью секонд-хенд и просто одеждой и обувью. Он был таким большим, а Старый Крым таким маленьким, что, наверное, городу хватало одного его, чтобы одеться и обуться. Магазин был пуст, только три продавщицы сидели. Одна из них вышла со мной на крыльцо, показала дорогу – по тихой улице, потом налево.

Восстановленная мечеть стояла рядом с развалинами медресе и была окружена забором. Над калиткой висели правила: мужчины и женщины должны прикрывать стыдные места; подробный перечень стыдных мест у мужчин и женщин следовал. Во дворе никого не было. Мы дошли до небольшого здания, которое я принял за столовую. Там и было что-то вроде столовой – стояли пустые длинные столы с клеёнками, на них кувшины. На столе в углу были стопки перевёрнутых чистых тарелок. Женщина на террасе мыла большие стационарные казаны. У центрального входа во двор в пышных высоких розах стоял киоск. Еды там не было тоже – были шапочки, духи, одежда для мёртвых и книги про то, как быть настоящим мусульманином. Скромная продавщица с сыпью на лице подсказала дорогу к автостанции, и мы пошли. К мечети подъехала старая иномарка. Из неё вышли три женщины, в том числе та, на которой была майка «Happy», совсем не прикрывающая стыдных мест. Она показала нам ещё более короткий путь к автостанции.

Мы долго шли вдоль трассы по пыльной обочине, испаряясь от жары под тяжёлыми рюкзаками. Справа, за бетонным забором, было большое кладбище, где похоронен Грин и остальные умершие и погибшие жители города. У автостанции стояла кооперативная корчма, раскрашенная изнутри в белёную украинскую хату. На стене в окружении венка с цветными лентами был приклеен знак освящения помещения. Над стойкой висело объявление с георгиевской ленточкой: жителей мирного Крыма просили о медикаментах, предметах гигиены, одежде и других средствах для юго-восточной Украины. В меню были простые и вкусные борщ, солянка, мясо по-козацки.

Пообедав, мы долго стояли на пыльной остановке, очень замусоренной окурками, пивными бутылками, сигаретными пачками, сломанными пластиковыми стаканчиками, годовалой пылью. От остановки было виден край просторного Феодосийского залива, и я понял чувства Грина, жившего здесь и писавшего о море. С шоссе внутрь города заехала, а через некоторое время из города выехала жёлтая «копейка» с большим татарским флагом, развевавшимся из левой задней двери. Пожилая женщина рассказывала другой женщине, что приехала из Коктебеля и посетила три музея – Паустовского, Грина и литературно-художественный. Она достала и стала листать толстую иллюстрированную книгу «Старый Крым: город музеев, город-музей». «А музей Грина, – сказала она, – такой маленький, всего две комнатки». Мы уехали полустоя в автобусе «Симферополь-Коктебель». «Старый Крым не стоил этих мук, – сказала Ксеня. – И как хорошо, что мы не нашли музей Паустовского». Музей Грина мы тоже не нашли.

феодосия

До ближайшего автобуса в Ленино был час двадцать. Мы пошли с Ваней в белоснежную екатерининскую церковь напротив автовокзала. Звонили колокола звонницы с винтовой лестницей и белыми одетыми ангелами. У входа – стенды с православной газетой, крупный заголовок: «Долой электронное рабство!» Внутри радостные реалистические росписи с преобладанием белого и голубого, и всё по большей части радостные сюжеты: Троица, Преображение, великомученица Екатерина как царица, виды Киева с Лаврой и памятником Владимиру, сам Владимир и Ольга. Сцену распятия долго искал.

Через дорогу перешли к пустой станции Айвазовская, потом над ней по мосту к морю. Пляж был полон. Я поставил ноги в море. Ваня собирал осколки ракушек. Прошёл, шурша сандалиями по песку, продавец кукурузы. «Почём?» – спросили два парня лет восемнадцати. – «По сорок» – «А по-братски, россиянам?» – «По-братски, россиянам», – ответил продавец, а отойдя, отшептал что-то по этому поводу.

На Айвазовскую пришёл пригородный поезд «Владиславовка—Феодосия» из четырех вагонов и маневрового. В пустом вокзале на расписании на всех поездах, кроме «Москва—Керчь», – отмена, отмена, отмена, отмена, отмена, отмена, отмена, отмена.

семёновка

Дядя Паша пожарил шашлыков, и был пир. В разгаре его я пошёл укладывать Ваню и сам задремал, слушая сквозь полусон разговоры. «А этот сучёныш Порошенко: «Мы проведём парад победы в украинском Севастополе!», – говорила тётя Таня. Тётя Оля повторяла несмешной анекдот про портрет Яценюка: «Яценюк ему: «Наверное, нас с тобой скоро снимут», – а тот: «Меня-то снимут, а тебя повесят». «Мы проведём парад победы в Севастополе!» Дулю тебе!» – говорила тётя Таня. Я думал о том, что политики тем и правят, что заставляют говорить людей на таком вот языке, но в итоге им приходится править людьми, которые на таком языке уже думают.

Когда я проснулся, все уже забросили политику и вспоминали разные истории. Тётя Галя заканчивала рассказывать про то, как кто-то ехал в Германию, и в купе был дед, который с чего-то ходил под себя, а бабка его ходила стирать его бельё в туалет и потом стояла и держала в открытом окне в вытянутых руках эти труселя, и труселя трепыхались.

А тётя Оля – про тот знаменитый случай, когда баба Нюся, дедушки моего сестра, и Вера Ивановна, моя бабушка, уезжали из Ленино на поезде в Туапсе, где их ждал дядя Ваня, дедушки моего брат. Поезд на станции протянулся так, что их вагон оказался там, где перрон уже кончился, и вот они прыгали-прыгали, прыгали-прыгали, и никто им, небольшим, не помог, так что поезд уехал, и они пошли по домам. Тётя Оля ехала с работы в Ильичёвку и увидела в автобусе бабу Нюсю. «Я подумала, – говорит тётя Оля, – что со мной что-то не то, они же уехали». А баба Нюся ей говорит: «Оля!» – и смеётся, смеётся, и рассказать ничего не может.

И ещё рассказала, как все они, мои крымские, ездили в Арзамас на свадьбу моих родителей: «Арбуз разбили, я босоножку потеряла, яблоки уже девать некуда, Вера Ивановна говорит – выбрасывай, а деду Лёне жалко, и вот он откусит кусочек – и выбрасывает, откусит кусочек – и выбрасывает. А приехали – Надя нас встречает, Маша и какой-то мужик чужой другого кого-то встречает, а Нина, царство небесное, и его целует: „Вы тоже нас встречаете?“ Приехали в деревню, столы не накрыты, вдруг раз – всё из печек повытаскивали, все матюкаются страшно, на детей матом орут, а Толя должен был с одного удара во-о-от такую стопку блинов проткнуть, чтобы даже и тарелка не разбилась».

Свадьбу праздновали в доме тётки отца, на окраине Арзамаса, в Ивановке, почти в деревне. Родители мои – Надя и Толя – жили в общежитии, где потом семь или восемь лет жил и я – уже в новой их, общей, семейной комнате. Через три года после свадьбы появилась сестра. Ещё через несколько лет, после смерти деда, к нам в комнату переехала из Крыма разбитая бабушка Вера.

ильичёвка

На старом кладбище родных могил немного. На новом, голом, среди пустой степи, – всё больше, теперь вот и тётя Люба. Мне стало не по себе, что их так много здесь, людей, которых я знал ещё совсем недавно живыми и вечными. Проехал, дымя, короткий пригородный поезд в сторону Джанкоя.

У тёти Лиды после кладбища моем руки. Вьются три мелкие собаки: Аза, Кнопка и новый Джонни, мохнатый, с больной лапой, да ещё с вытекшим глазом – подрали большие псы. Ставок под домом весь высох. Невдалеке, как подниматься на гору, всё так же пасётся серая лошадь. Всё так же много уток, кур, цыплят, ворчит поросёнок: иначе, на одну пенсию, не выжить. Про то, как повышалась пенсия после марта, тётя Лида рассказывает с точностью до рубля (выросла она в итоге в два раза). Мы ели из вкусного невероятно теста вареники с картошкой, к которым был жареный лук. «Ничего сложного, – говорит тётя Лида. – Мука, полтора стакана кислого молока, яйцо». Показывает свернувшееся плотным сгустком молоко, которое покупает у соседки.

Оставив детей в хате, поднимаемся через калитку в сарае на гору, на самый верх, откуда видно и Ленино, и АЭС, и немного моря, и всю Ильичёвку, и школу на её краю, где всю жизнь проработала бабушка, и камни с другой стороны горы, оставшиеся от асфальтового завода, где всю жизнь проработал дед (я помню бездонную чёрную яму, которую он мне показывал, и больше ничего), – и те места за каналом, где мы с братьями три дня пасли коров в девяносто втором.

семёновка

Каждый раз, когда мы идём к морю мимо дома с птичником, стоящего у самой дороги, Ваня говорит: «Привет, курицы, петухи и утки! Мы идём на море! А вы? Пока, петухи, курицы, утки!»

Выходишь к морю – сидят по всей воде вдалеке чайки. Люди стоят чуть ли не на середине залива – и по пояс. Море гладкое и спокойное, как небо, и такое же синее. Потом лёгкая рябь. Потом подплывает на лодке человек. Высоко гудят невидимые самолёты, а раньше здесь мало летали. Пролетел в сторону Заводского вертолёт.

У самого берега – пояс из мелких камней в водяном мху. Идёшь через него, и разлетаются от тебя лёгкие быстрые тени бычков. На воде много мух. Плывёшь, разводишь руками – мухи вокруг на воде, мухи.

На высоком берегу стоит корова. По тропинке – сначала налево, потом направо, – поднимается человек с вёслами на плече.

Море постепенно отъедает у берега куски, но пока не переваривает. Куски лежат, осевшие.

Чайки зависают в метре над водой, потом неторопливо суют клювы в воду, выхватывая рыбу.

Над морем, у начала тропы, ведущей вниз, к пляжу, поставили памятник фильму «Дикая собака динго»: он тут снимался. По тропе идёшь мимо осевшего вниз дома, остатков дома среди остатков сада. На пляже в охристом обрыве – вживлённая в глину стена ещё одного дома.

Вокруг ровные плавные плоские берега. Длинные, длинные плавные и прямые линии – берег, море. Море зеленое, а потом синее. Над ним видны вдалеке голубые, как небо, горы, отличающиеся от неба едва заметным полутоном.

Раньше на проводах сидели во множестве ласточки – в этом году скворцы, они скворчат, скворчат. Пауки разных видов повсюду ткут свои паутины – как могут, так и плетут, в точности как люди. Повернуть направо, пройти немного, закрепить – и так далее, как получилось, так и получилось. На листке сидит маленький богомол. Пролетает бражник как маленькая птица. Шумит потерявшийся пчелиный рой.

семёновка—щёлкино

Я отправляюсь утром на рынок в Щёлкино. На семёновской остановке стоят двое пожилых мужчин и две пожилых женщины. Они говорят в ожидании рейсового автобуса.

– Будет, как в Чечне, – говорит один мужчина, высокий чистый старик.

– Говорят, будет малая Русь, а всё остальное – Большая Русь, – говорит второй мужчина, приземистый.

– Да хоть бы какая Русь, лишь бы не стреляли и людей не убивали, – говорит женщина в узких солнечных очках.

– В Луганске стреляют! В Донецке! В таких городах! В Славянске! – говорит первый мужчина.

– Этот Коломоец – откуда у него миллиарды! – говорит второй мужчина.

– У людей наворовал, блядь. Откуда у них деньги. У людей наворовали, блядь, – говорит вторая женщина, в старом платке.

– Напёрсточником был, – говорит второй мужчина.

– Чуть что – сердце у них прихватило. Манду бы прихватило, блядь, – говорит вторая женщина.

– А людей они на органы. Убивают для чего. Чтобы у живых ещё органы забирать и продавать, – говорит второй мужчина.

Приходит оранжевый автобус. В нём едут в основном старухи и пожилые женщины: везут на рынок молоко, сливы. У Широкой бухты садятся дачницы, тоже с фруктами. И те же самые люди, что на остановке, поддерживают с другими людьми совсем другие разговоры. Одна дачница рассказывает про ежа, который к ней приходит: «А вчера пришёл в девять. Осмотрел всё – как хозяин. Я боюсь, как бы его кошки не задрали». Другая женщина объясняет, какой страшный зверь ласка. «Да, да», – говорят пассажиры.

На рынке хочу купить рыбы. Кефаль, говорят, только что привезли, смотрите, говорят, на жабры – жабры позавчерашние. Трогаю другую кефаль: мягкая. Это, говорят, она сама такая нежная. Трогаю пиленгаса, который покрыт ещё инеем и размораживается на ходу: а пиленгас, говорят, он такой потвёрже.

щёлкино

Из кафе говорят: «Поменялось всё. Не та страна, не те деньги». Таксисты прячутся от солнца под деревьями у автостанции, обсуждают новости: «Если они наши блокпосты обстреливают, значит и их надо обстрелять!» В туалете на рынке («5 рублей. Льгот нет». ) мужское отделение закрыто пластиковым стулом. «Туда!» – машет рука из окошка, лица не видно, только тело в розовом безрукавном платье. – «А где мужской?» – «Туда!» – машет рука в сторону женского. В предбаннике стоит буржуйка с трубой, выведенной наверх и через стену наружу. В самом туалете две кабинки с табличками: «Кабинка N1. Только мочатся!», «Кабинка N2. Работает в полном режиме». Над краном надписи: «Мыть овощи и фрукты запрещено!», «Стой! Кран закрой!»

Маршрутка ждёт двух-трёх человек, чтобы отправиться. Женщина с высветленными сухими волосами до плеч громко общается через телефон с далёким мужчиной: «Перезвони мне на хохляцкую карточку, а не на эту». Мужчина перезванивает, женщина продолжает: «Да я на море. Да я прихожу, а мне говорят: тут уже не Украина, но еще не Россия. Так что я как будто – в телефоне высвечивается – в Хохляндии. Я тебе высылала: мою фигуру обкладывали азовскими ракушками, – но что-то не отправляется. А ты тоже на море? Тише, бабушка, я ничего не слышу. Это я не тебе говорю. Мне тут говорят, что „хохляцкое“ – это оскорбление. Во-первых, я не еду, а стою, в маршрутке, – в это время в маршрутку заходит девочка, гладящая ежонка, и ещё девочка, и их бабушка. – Клянчу. Мне обещали двадцать тысяч выслать, чтобы мне „Сбербанк“ не искать. А я забыла тебе сказать, что я тебя люблю. Крепко-крепко. Честно-честно. Пока-пока. Тём-тём». Последние слова она говорит громко-громко, и маршрутка уже едет. Слева от женщины сидит её маленький сын. «Слава», – говорит она ему и надевает наушники.

семёновка

Я купил в Щёлкино удочку и куриных пупков, как тут называли и называют куриные желудки. Это лучшая наживка на бычков: безотказная, плотная, кусочка хватает надолго.

Мы пошли с Дашей на рыбалку – за причал, мимо заросших степными травами фундаментами бывших домов, которые разрушил оползень в начале девяностых. Тут была целая улица с рыбным цехом, теперь степь, сползающая в море.

Я подумал, что там, в безлюдных обрывистых бухтах, должно быть много рыбы. Но там было совсем дико, каменисто, неприступно, мы не смогли спуститься и вернулись ближе к причалу. Я рыбачил с камней, стоявших в воде. Бычков ловить просто, это жадная, прожорливая и неразборчивая рыба, которая сразу уносит поплавок под воду. Клевало часто, правда, бычки были не очень большими. Попадая в воздух, они упирались жаберными плавниками как костистыми цветками.

Вечером мы пришли снова, уже все вместе. Дошли до странного гигантского бетонного куба, который, видно, остался от большого рыбного причала, прошли и дальше, подбирая скелеты маленьких крабов, ракушки, оступаясь на мокрых, обросших водорослями камнях; с белых от помёта камней поднимались чёрные бакланы. Мы дошли до бухты, к которой спускался кусок степи с трещиной наверху: казалось, что оползень наступит вот именно сейчас, в тишине и спокойствии. Рыба тут не брала, мы вернулись на дневное место, но и там клевало редко. Мы просто переживали приближение заката, наблюдая за изменением красок.

Следующим утром мы пошли на Калабатку. Я толком не знаю, что это такое. То ли это бухта сразу за оконечностью мыса Китень, то ли осколок села, совсем уже рыбацкая часть Семёновки, отделённая от неё каменистым степным гребнем. Это место такое: несколько прежних низких известковых белых домов с табличками улицы имени местной партизанки и несколько домов новых, просторных; некоторые выстроены специально для отдыхающих. Все они тесно стоят наверху двух каменистых мелких бухт, объединённых в греческую букву омега. Правую половину бухты перекрывает поперёк небольшой остров, на котором собираются бакланы. В левой половине – маленький пляж, к которому сверху спускается бетонная лестница; тут же сушатся местные лодки. Там, где у буквы середина, от берега отходит горбатый каменный остров, отделённый от материка сантиметрами. Чтобы попасть на него, нужно спуститься по крутой и извилистой узкой тропе и шагнуть с камня на камень – или пройти вброд от пляжа по каменистому скользком дну. Остров исхожен тропинками. На нём растёт кермек, полынь, лишайники, эфедра, густо покрытая небольшими красными ягодами. С камней, нависающих над водой, любят нырять подростки из тех, кто отдыхает в домах наверху. Вокруг острова в камнях живёт множество бычков: если не клюёт с одной стороны, то будет клевать с другой. Поплавок без предупреждения уходит в глубину, и вид его под зелёной водой ужасно нас радует, потом радует снова и снова. Вот поймал бычка Ваня. Вот Даша тоже поймала. Вот досадно сорвался один большой.

На обратном пути очень хотелось пить, а вода наша уже кончилась. Ваня сидел на мне, и было жарко, и кооперативный магазин был далёк. Когда мы наконец дошли до него, он оказался закрыт. Когда-то магазин находился прямо посередине оживлённого села, теперь центральная часть Семёновки осела к морю и исчезла, и населённый пункт распался на несколько несоединённых частей: Калабатку за кладбищем, отдельные дома рядом с кооперативным магазином, квартал из дач, построенных жителями Ленина и Щёлкина – и улицу вдоль пляжной части бухты, – состоящую почти целиком из гостиниц, мини-гостиниц, гостиниц, притворяющихся обычными домами. Самую большую гостиницу называют дайвинг-центром; может, она так и называется, хотя этот небольшой залив подходит для дайвинга меньше всего: глубина метра в два начинается тут в спокойных ста пятидесяти шагах от берега, малейшее волнение мутит воду, и населена она не слишком разнообразно.

Я вынул из улова целую раковину внутренностей. У некоторых бычков в желудках были тухнувшие ракушки. Вычищая из рыбы внутренности, и даже раньше, когда вырывал её из воды, я постепенно убивал в ней способность упорядочивать собственное тело. И оно – при той же примерно температуре, хотя и в другой среде обитания, – начинало незаметно, но немедленно разлагаться. Что же это такое невидимое – жизнь, дающая порядок и движение сложного организму, что же это такое: прекращающееся, если нарушить.

Один бычок оказался очень живучим. Он провёл в пакете часа полтора, а то и два, я вынул из него все жизненно важные органы, а он всё открывал рот, не закрывая глаза. Он и съел бы чего-нибудь, и поплыл бы куда-нибудь, всё так же раздувая жабры, – уже без возможности продолжить род, без вероятности жить.

мысовое

В центре Мысовки, на повороте к Татарской бухте, стоит пиццерия «Феличита». Мы были очень рады, что она до сих пор работает: единственная настоящая пицца на весь Керченский полуостров. Держит «Феличиту» молодая пара из Севастополя. Святослав месит и раскатывает тесто, укладывает на него начинку, Ирина принимает заказы, управляется с деньгами. Два года назад они обходились только пиццей и выпечкой, теперь расширили кухню, стали делать супы, салаты и пасту, появилась официантка, а готовить помогает ещё одна женщина, кажется, сестра Ирины. Цены на пиццу по местным меркам немаленькие, но весь процесс на виду, продукты свежекуплены на щёлкинском рынке, если что кончается, Ирина едет на рынок опять, так что деньги они зарабатывают честно.

«Феличита» каждое лето быстро обзаводится постоянными клиентами, которые ходят сюда завтракать, обедать и ужинать; что говорить о тех, кто ездит в Мысовку каждый год. Под влиянием её успеха пиццу здесь стали печь даже в тех кафе, где раньше из теста и мяса делали только чебуреки, но только куда им.

О том, в каких отношениях «Феличита» состоит с теми, кого кормит, говорит меню: в фирменных пиццах есть две, придуманные по их заказам. Обе вегетарианские: одна, посложнее, называется «Для Юльки», вторая, совсем простая, – «Подошва», так её назвал первый заказчик. Мы тоже любим здесь простое: просим положить моцареллу, помидоры и базилик с орегано.