Читать книгу "Via Roma"

Арзамас в январе 2015 года

Поезд «Москва-Йошкар-Ола» частично состоял из вагонов компании «Транскласссервис», одной из тех, что конкурируют с РЖД на одних и тех же рельсах. На входе детям вручили в честь 1 января по книжке-раскраске с головоломками, цветные мелки. Вагон был не нов, но модернизирован. В купе находились телевизор и четыре сейфа: два были прикреплены снизу к столу, два – на багажной полке. В тесных рундуках лежали матрасы и бельё для нижних полок, что вкупе с ограниченным пространством купе подразумевало вполне определённый алгоритм: попросить выйти всех в коридор, там же, в коридоре, временно разместить багаж, вынуть постельные принадлежности, куда-нибудь их временно деть, разместить багаж, расстелить постель и предоставить возможность произвести такие же операции соседу по купе. Алгоритм дал сбой в самом начале: чемодан оказался слишком велик для рундука, придуманного в прежние, более компактные времена. Я поставил чемодан под стол, но так он сильно мешал. Тогда я его положил, задвинув под полку. Взволновался коврик. Я вынул чемодан, расправил коврик и снова положил чемодан. Ковёр снова смялся. Я воспроизвёл алгоритм ещё четыре раза, пока Ксеня не подвернула ковёр под столом: образовался горбик, зато чемодан поместился.

К этому времени поезд уже ехал за Люберцами. За окнами стемнело. На стене под окном обнаружились розетки и кнопки вызова проводника, выглядевшие как выключатели. Кнопки были расположены так, что проводника могла раз за разом вызывать лежащая на подушке голова. В нашем случае проводника вызывал Ваня, которому, как и всем нам, нравится просто нажимать на то, что нажимается. Проводница Земфира Сидоровна Соловьёва не обижалась, в вагоне ехало много детей, и почти все они тоже с интересом нажимали на кнопку вызова. Она просто попросила больше не нажимать, потому что напарница её уснула, и принесла Ване новогодний подарок с конфетами чебоксарской фабрики «Акконд». Там не было ни одного знакомого названия, а были такие: «Снопик», «Созвездие улыбок», «Лапки-царапки», «Зачарованные», «Настёна-сластёна», «Голубкина весточка», «Ласточкин вираж», «Касатик».

В телевизоре было три канала: один с мультфильмами, второй с документальным кино, на третьем показывали очередные «Ёлки». Телевизор странным образом делал купе по-домашнему уютным, особенно когда дверь была закрыта и её большое зеркало увеличивало пространство вдвое. Путешествующие дома – это то, во что превращается железная дорога, конкурируя с другими видами транспорта. Второй путь – высокоскоростное движение, вагоны, сделанные изнутри по модели самолётов. Через несколько лет такую ветку протянут от Москвы до Казани в обход Арзамаса, через Чебоксары. Плацкартные вагоны к тому времени вполне могут и отменить.

Всё ускоряется, поезда ездят быстрее, доезжая до Арзамаса за шесть часов, но в Вековке они всё равно стоят по двадцать минут: здесь меняют локомотивы постоянного тока на локомотивы переменного.

Поезд замедляет ход уже около большого гудящего озарённого депо, от которого до станции ещё несколько километров. Напротив депо – обитое сайдингом трёхтажная диспетчерская; два этажа без окон, а на третьем большая комната, где горела огнями ёлка. Мы прибыли на третий путь, но остальные были свободны, и я пошёл в магазин. Раньше перроны здесь всегда были полны хрусталя из Гуся, теперь торговцев стало совсем мало. Они ходили молча, не приставали, не тянули наперебой открытые коробки в вагонные двери и окна. Тихо мигали разными цветами хрустальные ёлочки на руках, на снегу. В магазине-закусочной, где и пиво, и хрусталь, и всё, что хочешь, тоже было тихо. Под потолком висела воланами мишура – зелёная, фиолетовая. В углу у входа две местных женщины лет сорока пили пиво и закусывали семечками. Они смотрели в окна, где были поезд и тихая снежная тьма. Одна сгребла шелуху на край прибитой к стене столешницы и отправила дальше, вниз, в картонную коробку, выстеленную чёрным мусорным пакетом. Я купил два лакинских пива. У окна, в уголке между прилавком и холодильниками с пивом, стоял молодой мужчина в вязаной шапке, которая стояла на его голове. Он пытался говорить с кем-то по телефону, но связь пропадала, и он бил, бил, бил телефоном по прилавку – с сухим стуком, клавишами вниз. Продавщица, сухощавая и ладная, коротко и аккуратно стриженая, с высветленными волосами, говорила ему: «Ваня, не бей». Он поднёс телефон к уху и потом снова бил, бил, бил. Продавщица подошла к нему и сказала: «Ваня, дай телефон, хватит стучать». Ваня был давно нетрезв и очень грустен, он находился уже в медитативной стадии опьянения. На выходе я обернулся и смотрел, смотрел на это, запоминал, как выглядит вечер после праздника в Вековке. Сама Вековка была неподалёку, за деревьями: прямоугольник пятиэтажных домов со светящимися окнами в снежном лесу.

В Арзамасе открылось сразу два молла.

Один называется «Омега», его название написано такими же разноцветными буквами, как у «Меги». Он построен в начале промышленной зоны, рядом с приборостроительным заводом и хлебокомбинатом, но внутри него оказываешься как будто в Москве: одинаковое блестящее изобилие, потерянные от него люди. Детский и товары для дома, одежда и компьютеры, пиццерия и кинотеатр, в «Спортмастере» товаров столько, что Арзамасу хватит на три года покупок. А главное – гипермаркет «Наша радуга», принадлежащий «Ашану»: никогда в городе не было такого магазина, в котором было бы столько всего сразу. Работающие в «Нашей радуге» никак не могут привыкнуть к масштабам списываний – за день до окончания срока годности снимают с продажи и утилизируют огромное количество продуктов; особенно жалко выкидывать колбасу.

Второй молл находится недалеко от машиностроительного завода и называется «Оранж», в нём – гипермаркет «Магнит». Он чуть меньше «Нашей радуги», зато удобнее и продукты в нём как будто вкуснее. Мелкой торговли в городе по-прежнему очень много, но рано или поздно гипермаркеты начнут её убивать.

Рядом с «Магнитом» – сияющий чистый автосалон «Рено», перед которым выставлены машины для пробных поездок, они тоже чистые; такого в Арзамасе раньше не было тоже.

«Летайте вместе с нами на облаках шоппинга», – говорит реклама на здании торгового центра «Плаза», построенного на месте кинотеатра «Заря».

Старые фотографии, привезённые из Крыма, хранились у нас в альбомах – и в коробке из-под настольной игры «Подводная лодка», привезённой оттуда же, вместе с фотографиями. В этой коробке было множество крошечных портретов, густо исписанных химическими и обычными карандашами («На долгую незабываемую память») дедушкиными и бабушкиными родными, друзьями, знакомыми. Мама знала не всех, далеко не всех, а лиц было так много. В те послевоенные времена фотобумага стоила дорого, так что дарили эти маленькие карточки.

Теперь в коробке лежат по большей части другие фотографии, а те мама распределила по альбомам. В одном из них я нашёл фотографию дедушки: снято в 1944 году, в Германии. Ему восемнадцать, он стоит у аккуратного сельского дома, он улыбается, на нём хороший костюм не по росту. Мама сказала, что это костюм хозяина, у которого дедушка работал вместе с двоюродным братом. Когда их увезли в Германию, теперь вряд ли кто скажет. Освободили их американцы, дедушке предлагали уехать в Америку, он отказался. Как говорит мама, воевал в Праге. Потом долго служил во Львове – оттуда тоже сохранились фотографии. В том числе портрет, который висел на стене крымского дома: три четверти, на голове кубанка с красной звездой.

Свиристят свиристели. Над домами и деревьями разворачиваются и сворачиваются как платки их большие стаи. Они сидят на ветках и едят подмороженную рябину, и мы стоим и смотрим на это. «А потом они падают, – говорит проходящий рядом мужчина в кроличьей шапке с раскиданными ушами. – Наедаются ягод и падают пьяные. Но потом поднимаются». Снег в парке весь усыпан берёзовыми семенами.

В тусклом освещении тесных комнат с праздничными столами отчётливо видно, что эти арзамасские пятиэтажные дома – неживые, кое-как приукрашенные кирпичные или бетонные каркасы, поставленные среди ничего.

Мы сидим в гостях за одним таким столом, я смотрю на детей, играющих рядом, и думаю о них как о трудовых резервах. В школе мы думали о возможностях больших городов – и в конце концов воспользовались ими. Но это не мы переселились, а нас высосали, как высосали обещанными возможностями из сёл и посёлков наших родителей. Родители сначала смотрят на нас, как на надежды, которые сбываются, но потом эти надежды отдаляются от них, оставляя в одиночестве. Родители видят то, чего пока не видим мы: с нашими детьми будет то же самое.

Транспорт всё больше сокращает время и расстояния между географическими точками для всё большего числа людей. Расстояния схлопнулись, Арзамас стал уже пригородом даже не Нижнего или Москвы, а пригородом мира. Когда я размышляю над этим, сидящая за столом моя одноклассница Юля рассказывает, что работает в Москве, в Сити, но на выходные приезжает в Арзамас: каждую неделю четыре ночи она проводит в Москве, одну в Арзамасе и две в поезде.

Во многом благодаря ударному восстановлению церквей – за десять лет заново открылось около десятка, – Арзамас не выпал из списка российских исторических городов (в 2010 году список сократили больше чем в десять раз, до сорока одного пункта). В этом году планируется открытие памятника Сергию Страгородскому, арзамасскому уроженцу, на спроектированной в центре города площади, которую тоже назвали в его честь, – вдобавок к Музею русского патриаршества в здании бывшего магистрата. В то же время к юбилею комсомола в парке обновили и покрасили памятник арзамасским комсомольцам (впервые с тех пор, как его поставили): два юноши и девушка, держащие над головой пламя, похожее на крупный пень. (В городе памятник называют «Три дурака». ) От памятника по парковой аллее, где когда-то росли невысокие яблони, спиленные после того, как их после оттепели убил особенно сильный мороз, идёт ряд столбов с портретами арзамасских ветеранов войны. Такими же портретами украшена пешеходная улица Карла Маркса. В прошлом году мэр распорядился заменить надпись на стеле у Вечного огня. Было: «Борцам за советскую власть» – стало: «Арзамасцам, павшим за Отечество». В городе возмутились, дело дошло до областной прокуратуры, на стелу вернули старую надпись. Так в Арзамасе делают прошлое.

Настоящее таково: в хлебном магазине на улице Жуковского впритык к православному уголку – аптечная витрина с презервативами, в киосках печати продают сборники рождественских молитв для божественного исцеления и «три иконки на автомобиль» – а на автобусной остановке реклама магазина для взрослых: перечёркнутый огурец в красном кружке и слоган: «Не занимайтесь самодеятельностью».

О будущем пишут в «Арзамасских новостях»: на машиностроительном заводе впервые в истории БТР-82А отгрузили гособоронзаказ в строго установленные сроки; в 2015 году предстоит увеличить объемы выпуска в полтора раза.

Герб Арзамаса – «На золотом поле два стропила, одно из которых красное, а другое зеленое», – Ваня объясняет так: «Вверх можно, а вниз нельзя».

Снег мерцал, искрился. Я побежал домой за стаканчиками и бутылкой с оставшимся скотчем и быстро вернулся к закрытому магазину «Канна». Мы выпили по глотку. Андрей пошёл к ларьку на автобусной остановке за сигаретами. Мы смеялись и болтали, Андрея всё не было. Зато от остановки к нам подошли два полицейских; один сказал: «Молодые люди, нам нужен понятой». «Давайте я», – сказал Дима и ушёл с ними. Мы остались втроём и выпили ещё по глотку, но Андрея с Димой становилось ждать уже слишком долго, и Оля пошла домой. Мы с Ксеней пошли к остановке. Рядом с ней стоял полицейский микроавтобус, где сидели Андрей и Дима. На скамье остановки находились личные вещи парня в короткой куртке, стоявшего тут же. Небольшой человек в штатской куртке с высоким штатским капюшоном перечислял находившееся. Там были планшет, несколько одноразовых шприцев без упаковки, пакет с белым кристаллическим веществом. Полицейская девушка в чёрных колготках, бушлате и ушанке топталась от холода. Она задавала молодому человеку вопросы про белое кристаллическое вещество – употреблял ли, давно ли оно у него, где взял, – и молодой человек отвечал так, словно ему было очень интересно удовлетворить её любопытство. У остановочного ларька стоял молодой полицейский в ушанке и с высоким поднятым воротником бушлата. Он говорил молодому человеку: «А ты ведь не в первый раз. Калинина, двадцать ведь живёшь?» – «Калинина, двадцать», – подтвердил молодой человек. «И в наркологии ведь был», – сказала полицейская девушка. У неё были чёрные волосы, собранные в небольшие косы, и глаза её сияли, как уже не будут, наверное, сиять через пять лет такой работы. Рядом с нами, не подходя к ларьку и полицейским, топтался мужчина неопределённого возраста. Он был одет в холодную куртку, в карманах которой держал руки, в спортивные штаны, тёмные носки и пластиковые шлёпанцы. Его лицо было тёмным и мятым от алкоголя и полученных ударов. «А тебе-то чего?» – спросил его молодой полицейский. «Сигарет», – ответил мужчина неопределённого возраста. «Так покупай», – сказал полицейский. – «При тебе не буду». – «И почём сейчас сигареты?» – «Пятьдесят». – «Это какие?» – «Донской табак». Личные вещи задержанного переместили в микроавтобус. В его замороженные окна было видно, как Андрей и Дима пишут объяснения. «Второй раз уже так нарываюсь, – ворчал, согнувшись от холода, мужчина неопределённого возраста. – То ларёк грабанули, два блока сигарет вынесли. Съебали бы уж скорее». – «А что тут, в ларьке? Водка?» – спросил я. «Фурики», – ответил он и показал пальцами размер фуриков. От дома с магазином «Апельсин» к остановке шла простоволосая женщина в тапках на голых ногах, запахнувшаяся в цветной халат. «Тебе по ебалу, что ли, дать прямо сейчас?» – во весь голос обращалась она к мужчине неопределённого возраста. Он кинулся к ней, громким шёпотом показывая в сторону остановки: «Да ты посмотри, что тут! Да ты посмотрит, что тут!» – «Тебя сколько ждать, ёбарь ёбаный, – говорила его подруга. – Домой пошёл быстро». И они ушли. Иногда дверь микроавтобуса отодвигалась, и Дима пожимал в нашу сторону плечами, улыбаясь. Они заполняли уже какие-то другие бумаги. Становилось всё холоднее. К киоску время от времени подходили с разных сторон мужчины, покупали сигареты и уходили. Задержанный молодой человек стоял на остановке и не проявлял ни малейших признаков беспокойства. Вернулся мужчина неопределённого возраста. «Ёбаный рот, когда же уедут», – сказал он, увидев, что ничего не изменилось. «Валер, садитесь уже в машину да съёбывайте», – предложил он молодому милиционеру. «Сейчас с нами поедешь, если будешь так выражаться», – ответил тот. «Не-не, с вами не поеду», – сказал мужчина и даже слегка отодвинулся за наши спины. «А этому чего надо?» – спросила девушка-полицейская молодого полицейского. – «Да сигарет ему надо, – ответил он. – Которые после десяти не продают». Мужчина неопределённого возраста ушёл весь на нервах. Наконец из микроавтобуса вышли Андрей и Дима. Дима рассказал, что молодой человек сидел на остановке, рядом остановилась патрульная машина, кто-то из полицейских узнал молодого человека, так что проверка его была неслучайной. Андрей сказал, что хотя они и заполняли двадцать пять бумажек, молодому человеку девяносто второго года рождения дадут не больше пятнадцати суток, потому что количества белого кристаллического вещества не так уж обнаружилось много, чтобы признать молодого человека распространителем. Мы пришли к Олиному дому, и увидели, что она машет нам из тёмного окна кухни. Она спустилась и открыла нам дверь подъезда. Она принесла бутылку водки в валенке и закуски в виде колбасы и сыра. Мы стояли на лестнице и под лестницей, допивали виски и пили водку, и обсуждали произошедшее и смеялись оттого, что давно не виделись друг с другом, вспоминая разные события, случавшиеся с нами вместе. А Андрея, Олиного мужа, мы с Ксеней встретили в тот вечер впервые. Вот так мы и познакомились. На следующий день Дима уехал в Москву, Оля и Андрей – в Нижний Новгород.

На каждой связке ключей от подвала есть несколько ненужных ключей, которые отцу жалко выкидывать, потому что они материальны. Он замотал их изолентой, чтобы было понятно, что эти ключи есть, но они не нужны. Подвал – это пространство в фундаменте дома, разделённое на хозяйственные помещения жильцов, которые тоже называются подвалами (сарай – это всё же то, что стоит на земле). В подвале по пути к нашему подвалу провели ещё пару лампочек, так что можно идти без фонаря. Но я до сих пор могу пройти этот путь по песку среди бетонных блоков в полной темноте, на ощупь, по памяти, в которой навсегда все эти расстояния и повороты, – дойду до нашей двери, нащупаю замок и открою дверь, из каких бы дальних я ни возвратился путешествий.

С 1 января отменили все электрички между Арзамасом и Сергачом, городом в ста тридцати километрах к востоку, и отрезали таким образом связь с четырьмя соседними районами: автобусное сообщение практически отсутствует. Пассажиропоток с каждым годом уменьшается, но электрички нужны были, например, приезжающим в Арзамас студентам. Отмена сильно потрясла моего отца: он работает в райцентре Бутурлино и практически лишился работы, поскольку в Бутурлино стало не попасть. Число машин растёт, но ездить в Арзамас могут теперь только те, у кого они есть. Новые моллы в городе построены в том числе и для них.

Схлопываются расстояния между крупными центрами, но короткие внутренние общественные сообщения утрачивается; сокращается число центров, считающихся крупными: раньше из Сергача ежедневно ходил скорый поезд в Москву, теперь поезд с его номером ходит от Казани.

Я лежал на диване и долго засыпал, рядом спал Ваня, и в этой зимней темноте я без слов, тихой проясняющей радостью понял, зачем и как это всё: зачем мы рождаемся, чтобы умереть бесследно, и как мы и всё появилось. Я нащупал внутри себя маленькую ясную жизнь – и уснул, а на следующее утро, и потом тоже, смотрел на неё издали, не подступаясь к постижению, чтобы не спугнуть. Сейчас мне снова страшно.

Вечером в канун Старого Нового года на стадионе «Знамя» состоялся городской конкурс Дедов Морозов и Снегурочек. Возле искусственной ёлки на краю поля, превращённого в каток, стояла сцена. Её освещали направленные лампы. На ней в плотной вечерней темноте двигались разноцветные яркие пятна костюмов: пары были и синими, и оранжевыми, и красными. Ткани как будто светились сами по себе. Ведущий представлял участников и объявлял победителей с американским почему-то акцентом. Накануне шли сильные снегопады, и каток был окружён горами снега; на льду тоже было много снега, но детям и взрослым было хорошо от такого количества белого. На деревьях и стене Центра творчества юных колебались огромные чёрные тени происходящего.

Было около часа дня. Менеджер кафе «Мак-Кинг» – девушка в чёрном свитере, чёрной оборчатой, расширяющейся от таза юбке и чёрных колготках на аккуратных гладких ногах, – подошла к витрине, где лежало две половины разных пицц, и увидела, что один из ценников упал. Она позвала девушку, стоявшую на кассе, и сказала, что надо поднять ценник, потому что людям непонятно, что они покупают. Девушка с козырьком на голове, стоявшая на кассе, подняла упавший ценник. Передо мной стояла пожилая женщина, одетая в тихое скромное серое пальто с воротником из чёрного искусственного меха. На голове её был тёмно-серый пуховый платок. Она пересчитала деньги в своём кошельке и попросила картошку с ветчиной, чёрный чай, а также дополнительный сахар к тому сахару, что полагался к чаю. К узкому пакетику сахара ей дали ещё один дополнительный. Она попросила ещё два дополнительных пакетика, заплатив за них два рубля. За столиком у входа пили пиво двое молодых мужчин и молодая женщина. Один мужчина предлагал второму мужчине и женщине наполовину съеденный бургер; те отказывались. Ребёнок второго мужчины и женщины играл в лабиринте. За окном ездили «лиазы» и машины; с утра после вчерашнего всё растаяло, а теперь пошёл косой снег. По телевизору демонстрировали зарубежные эстрадные мелодии. Под телевизором за столиком сидели четыре девушки. Рядом, за столиком в углу, сняв пальто, сидела пожилая женщина с картошкой и чаем. К ней подсел пьяный мужчина, чтобы неразборчиво с ней разговаривать. Вскоре к столику подошла девушка, стоявшая на кассе, и сказала пьяному мужчине: «Мужчина, уйдите! Дело не в том, что молчите. Женщина ест. Идите в соседнее заведение. А то я охрану вызову». «У меня между прочим муж есть», – сказала пожилая женщина. Пьяный мужчина повернулся к девушкам, сидевшим под телевизором. Подошёл охранник, одетый в пиджак худой мужчина с длинным лицом. Он сказал: «Мужчина, покиньте помещение. Выпимши не будут обслуживать. Идите в «Ветерок». «Вы будете просто сидеть? – сказала девушка, пришедшая с кассы. – Место занимать? У нас всё дорого. Вам денег не хватит. Идите в соседнее заведение. Иди вставай и уходи в соседнее заведение. У нас дорого! Иди на кассу и покупай». «Ты же взрослый человек, – продолжал охранник. – Здесь дети, ребятишки, а ты выпимши. Иди по-хорошему». Пьяный мужчина отвечал им невнятицей, среди которой вдруг ясно прозвучало слово «обосрался». Он встал, и все они перешли к ёлке, стоявшей в центре кафе. Он был одет в чёрный спортивный костюм с белыми вертикальными полосками на штанинах и рукавах, он улыбался нагло и легко – и хрипло и неразборчиво шептал. Девушка стояла за спиной охранника, снимая волоски или пылинки с рукава его пиджака. Пожилая женщина, пересевшая туда же, смотрела на них, склонившись, из-за спинки сиденья. Чёрно-седые её волосы были забраны красной резинкой в хвостик. На ней был голубой свитер и синяя юбка с красными ромашками. Пьяный мужчина, смеясь, сел на ближайший стул. Охранник продолжал его уговаривать и усовещивать. Пьяный стал медленно натягивать вязаную шапку, а потом уронил соседний стул. Охранник не выдержал, схватил пьяного, чтобы его поднять, но тот упал на карачки, потом на бок. Охранник вывез его по полу на улицу. Было понятно, что за дверями что-то происходит, потому что туда смотрели люди. Через некоторое время пьяного мужчину повели мимо окон два полицейских. Один был в бушлате и ушанке, второй – в каске, в бронежилете, с автоматом. Руки пьяного мужчины были в перчатках; мизинец на правой перчатке пустовал. Его улыбка была всё так же наполнена жизнью. Его подвели к багажнику полицейского «рено», потом усадили на заднее сиденье. Полицейский в бронежилете, севший на водительское место, снял каску, обернулся и, перегнувшись в расстояние между сиденьями, разговаривал со сползавшим и шевелившимся пьяным мужчиной. Второй полицейский вошёл в кафе, где сел за длинный стол, укреплённый вдоль стены. Рядом с ним села девушка, стоявшая на кассе, и стала писать объяснение произошедшего. Рядом, опершись ладонями о стол, стояла менеджер. К тумбе для мусора подошла уборщица с подносом, на котором находились использованные одноразовые упаковки еды и напитков. «Татьяна, – сказала ей менеджер, – у вас очки с собой? Если с собой, садитесь, напишите тоже». Снег стал совсем мелкий. Удивительно, что даже на такие крошечные снежинки тоже действует сила земного тяготения.

Снег хлопчатый, густой, пушистый, заполнивший проезжие части и тротуары. Потом от тепла размокший, потёкший, осевший, отяжелевший, загустевающий в мокрую тяжёлую неповоротливую кашу и в лёд. Потом мокрый, но лёгкий, из которого с трудом лепятся снеговики: лепятся, но разваливаются. Потом, когда ударил мороз, снег рассыпчатый, яркий, отражающий ночное электричество миллиардами граней. Потом метелистый, сухой, неблестящий, неуютный, не то чтобы злой – в плохом настроении.

Зимнее небо в Арзамасе, когда оно затянуто облаками, – по краям глубоко, бесчеловечно, поглощающе тёмное; и днём, и ночью. Возможно, от окружающих город лесов, но возможно, дело в самом городе. Такого неба я больше нигде не видел.