Читать книгу "Via Roma"

«Сырую?» – спросил я.

«Сырую, – сказала тётя Валя. – Она же сладкая, и брюква сладкая, и репа».

«А счас и репа-то не растёт, мушка всё съела, – сказала тётя Тоня. – Взойти не даёт».

«А фрукты-то мы видели, – сказала тётя Валя, – когда Римма Романовна нам привозила с юга. Она каждый год ездила отдыхать на юг, когда не замужем ещё была. Привезёт два чемодана – вывалит на стол у бабушки: гора апельсинов-мандаринов. А мы придём, стоим у порога; стеснялись, как же. Она: «Ну, проходите-проходите. Давайте ешьте кто сколько хочет!»

«Ягод неужели не было?» – спросил я.

«Ягоды у нас были, – сказала тётя Валя. – У нас и сад был. Малины много было».

Все помолчали.

«А учились где, в Озёрках?» – спросил я.

«Школа была, до четвёртого класса», – сказала тётя Надя.

«Потом в Новый Усад ходили», – сказала тётя Тоня.

«Школа была в центре, где сейчас магазин, – сказала тётя Валя. – А потом построили другую. Вера Сергеевна была учительница, Раиса Ивановна. Может, лет шесть мне было, отец мне дал деньги и говорит: „Иди отнеси Раисе Ивановне в школу, чтобы тебе на ёлку дали подарок“. Я шла-шла, до школы не дошла, зашла к бабушке Поруновой. У неё сундук такой большой стоял. Какая мебель-то была – две кровати и сундук стоял, и стол. И вот, значит, я играла-играла, деньги в руках держала-держала – и уронила за сундук. И вот ведь не могла спросить: „Бабушка, достань деньги-то“. Или побоялась, или чего. И пришёл Новый год, а подарка мне не дали. Отец: „Как это так подарка тебе не дали?“ И я ведь и отцу не могла сказать, боялась».

«Деньги-то нашли? – спросил я.

«Ну прям. Так и лежали», – сказала тётя Валя.

«Может, и счас лежат», – сказала тётя Тоня

«Да нет уж сундука на том месте, – сказала тётя Валя. – Этот сундук стоял на месте, где, когда бабушка умерла, кровать стояла».

Все помолчали.

«А что ещё было кроме малины?» – спросил я.

«Смородина», – сказала тётя Валя.

«Крыжовнику много было», – сказала тётя Надя.

«У нас перед домом в рассаднике был сад, – сказала тётя Валя. – Вот все эти кусты были. А весной вода приходила – и потом уже отец за дом всё пересадил. И вот вечером как-то я пошла за ягодами, мама сказала: иди, компот сварим. Я пошла, а Славка-сосед лежит под нашим крыжовником. Ну не было ни у кого ничего. Они, господи, ходили к нам, как к себе домой. И всем как-то хватало, и нам, и им. Не было, конечно, садов. Вот у Алексея Бакулина, у нас был сад.

«У Швецовых», – сказала тётя Тоня.

«Расскажи, как ты к Алексею Бакулину в сад-то лазила», – сказала тётя Надя.

«Стеснительная, говорит, я была», – сказал тётя Тоня.

«А я не смогла, – сказала тётя Надя. – Я живот распорола».

«Ты оттуда и лезла, из сада, и живот распорола, – сказала тётя Валя. – Прямо повисла – и вот такая глубокая царапина».

«А я думала, что я не залезла, я не помню», – сказала тётя Надя.

«Была ты, что ты, первоклашка или чего», – сказала тётя Валя.

«А что в саду?» – спросил я.

«У него был очень большой сад, – сказала тётя Валя. – Много яблоней было. Он был у нас как агроном – теплицы, парники».

«Председателем колхоза он был одно время», – сказала тётя Надя.

«И вот девчонки, Тонь, с вашего конца – Нина Петелина, ещё ты, девчонки пришли, – сказала тётя Валя. – „Пойдёмте в сад к Алексею Бакулину“. А мы ж боялись».

«Высокой забор был», – сказала тётя Надя.

«А ведь ещё днём это было, днём, – сказала тётя Валя. – Туда залезли, я стою: куда пришла, куда я яблоки-то? А, или ты не залезла, Надь, живот-то распорола?»

«Я живот распорола и не залезла», – сказала тётя Надя.

«И вот мы, значит, – сказала тётя Валя, – ничего и не взяли конечно. Девчонки там набрали яблок за пазухи, а мы домой пришли. На следующий день он к нам пришёл, к отцу, он не знал, что мы лазили. Сидит, папе жалуется: „Ой, Василий, не жалко яблок, яблоню сломали“. Но он был жадный мужик, конечно. Он яблоки выбрасывал в кучу на свалку. Нет бы выставил – ребятишки, ешьте яблоки, кто сколько хочет. Яблок хотелось, конечно. А я боялась, если б отец узнал, что мы там были, нам бы ремня не знай какого не миновать. Напорол бы только так».

Все помолчали.

«А что ещё бабушка ваша готовила кроме парёнки и щей?» – спросил я.

«Лапшенник», – сказала тётя Тоня.

«Из крахмала из картофельного, – сказала тётя Валя. – Но это на праздники. Картофельный крахмал сами делали: картошку тёрли сырую на тёрке и всё это отжимали, несколько раз промывали в воде: и был крахмал белый-белый».

«Вода отстаивается, а внизу крахмал», – сказала тётя Тоня.

«Крахмал, яиц хорошо-хорошо, молоко. Ну и сольки, – сказала тётя Валя. – Напекали блины, подсушивали их, потом резали как лапшу. Потом опять с молоком, с яйцами, яиц много. Горячий. И на поминки мама всегда делала тоже».

«Вообще объеденье», – сказала другая тётя Надя.

«Всё размешиваешь, как блины, – сказала тётя Надя. – И печёшь на сковородке. Потом другой блин опять размешиваешь, а то крахмал садится, – и опять на сковородку. Сковородку смажешь. Потом эту лапшу также опять клали в кастрюлю и заливали молоком с яйцами. Взболтаешь и ставишь уже в печку».

«Как запеканка, – сказала тётя Валя. – Когда он остынет, холодный будет, – как запеканка. А горячий – как каша».

«Вообще объедушка была», – сказала другая тётя Надя.

«А ещё с топлёным маслом – как вынешь, поливаешь на тарелке». – сказала тётя Надя.

«Сейчас крахмал продаётся – это всё подделка, и такой лапшенник уже не получается», – сказала тётя Валя.

«Я вот помню, мама уходила на пенсию, пятьдесят пять лет она справляла, делала лапшенник», – сказала тётя Надя.

«На свадьбу делали», – сказала тётя Тоня.

«А бабёнки приехали с работы все, и начальники были, приехали маму-ту поздравлять, – сказала тётя Надя. – Поставили: „Ой, какое кушанье! Какое кушанье!“ Лапшенник все любили».

«На литр молока пол литра крахмала, – сказала тётя Тоня, – И можно даже десяток яиц. В холодном молоке крахмал разводишь. Даже поменьше пол литра».

«Там уж на глазок, – сказала тётя Валя. – Месишь, месишь».

«Как кисель разводишь», – сказала тётя Надя.

«А как кисель овсяный делают?» – спросил я.

«Вот как мама нас учила: на килограмм геркулеса четыре литра воды, – сказала тётя Надя. – Заливаешь его, туда дрожжец немножечко положишь, корочку хлебца клала. Чуть тёпленькой воды. И надо сутки, чтобы стояло».

«Десять-двенадцать часов», – сказала тётя Тоня.

«Ну, не знаю, – сказала тётя Надя. – Мы вот на сутки всё время ставили».

«Какая температура в квартире, – сказала тётя Валя. – Если очень тепло, можно и меньше».

«Мама всегда ставила на сутки, – сказала тётя Надя. – И потом это всё отцеживается, отжимается, песочку маленько надо – и все начинаем варить. Варится и загустевает, потом по чашкам разливаем, и пускай стынет. Овсяный кисель мы все любили, потому что у нас его делали часто».

«И сейчас варим», – сказала тётя Тоня.

«А что за корочка хлеба?» – спросил я.

«Ну для кислоты, – сказала тётя Валя. – Чтобы брожение было».

«А квас?» – спросил я.

«Кваса бочка всегда была у бабушки Поруновой», – сказала тётя Валя.

«И свёклу парили на него, – сказала тётя Надя. – Всякой квас был. Кто чего клал: хлеб жгли, свёклу парили».

«Также дрожжей», – сказала тётя Тоня.

«Насчёт дрожжей: тогда-то, девчонки, – сказала тётя Валя, – дрожжей-то ведь не было. Бабушка пекла кислые хлебы-то».

«Закваску оставляли», – сказала тётя Тоня.

«Закваску оставляли, – сказала тётя Валя. – Тесто брали, и там в бочке оставляли немножко этой закваски».

«А закваской-то делились, – сказала тётя Тоня. – „Вот этот вот вчера квас делал, у него, наверно, осталось“, – шли за закваской».

«Дрожжи – это если в городе кто достанет», – сказала тётя Валя.

«Пачку дрожжей на всю деревню», – сказала тётя Тоня.

«Да там не пачкой, а палочками покупали, – сказала тётя Надя. – Завёрнута палочка в тетрадном листочке».

«У спекулянтов только были, дрожжи-те», – сказала тётя Валя.

«И вот заваривали всё, – сказала тётя Валя. – Горячей водой – сухари и свёклу, всё, чего было, и закваску, – и ставили».

«Флягу на четыре ведра ставили», – сказала тётя Тоня.

«У нас у мамы фляга всегда стояла в коридоре, – сказала тётя Валя. – Кто захотел, тот подходил и пил, черпали ковшом и пили».

«Сухари для цвета», – сказала тётя Тоня.

«Мучки, песочку, и вот делали эту закваску, – сказала тётя Валя. – Побродит она немножко, потом квас».

«Откроешь – а там тесто сверху плавает, – сказала тётя Тоня. – Вот так вот расшевыряешь его кружечкой».

«А когда кислый-то квас сделается, – сказала тётя Надя, – песочку туда положишь – как пиво шипит. А всё равно пили. Ну и каши делали, каши».

«В основном пшёнка», – сказала тётя Валя.

«Рис, гречка – это было праздничное всё», – сказала тётя Тоня.

«А тюрю-то ели», – сказала другая тётя Надя.

«А как же нет», – сказала тётя Тоня.

«С чёрным хлебом и вода», – сказала другая тётя Надя.

«И песочек», – сказала тётя Тоня.

«И с молоком ещё», – сказала тётя Надя.

«А уж суп белёный! – сказала другая тётя Надя. – Одна капуста и вода».

«Мама, когда болела вот в последнее время, мне говорила: свари мне белёных щей, – сказала тётя Надя. – Вот одна капуста там и вода. Капуста в воде сварилась, и забелить – или молоком, или сметаной».

«Ты знаешь, как вкусно, Ром», – сказала тётя Валя.

«И с чесноком, – сказала тётя Тоня. – Чесноком натрёшь корочку хлеба».

«Она мне вот чего заказывала, – сказала тётя Надя, – Потом вот я ей крахмальный кисель этот варила. И сахар варила».

«Сахар варёный», – сказала тётя Тоня. – Он сейчас не получается».

«Песок такой», – сказала тётя Валя.

«Ни петушки, ни сахар не получаются», – сказала тётя Тоня.

«Просто сахар варили?» – спросил я.

«Да-да, – сказала тётя Надя. – И с молоком можно. Раньше я с молоком варила».

«Раньше сергачский сахар был», – сказала другая тётя Надя.

«В общем, там на килограмм сахара стакан молока, Надь, надо?» – сказала тётя Валя.

«Сто пятьдесят грамм молока на килограмм сахара», – сказала тётя Надя.

«Смочить и варить на тихом огне, – сказала тётя Валя. – Он, когда будет коричневый, его мешаешь, мешаешь. Ну увидишь, он такими кристаллами будет».

«Он будет кипеть, кипеть, кипеть», – сказала тётя Надя.

«И чуть-чуть ванильки», – сказала тётя Тоня.

«Я и маслица добавляю, и ванильки», – сказала тётя Надя.

«И выкладывай на тарелочку быстренько, – сказала тётя Тоня. – А тарелочку маслом смазать».

«Вот и кружок получался», – сказала другая тётя Надя.

«Я и до сих пор иной раз: ой, надо сахару, что ль, сварить», – сказала тётя Надя.

«Не больно получается он счас», – сказала тётя Тоня.

«Давно я не варила», – сказала тётя Надя.

«И петушки не получаются», – сказала тётя Тоня.

«Ты иной раз вот станешь варить, – сказала тётя Надя, – мы на работе как-то стали варить сахар, а у нас вот эти петушки получились».

«Она варила много сахара, – сказала тётя Валя, – и прятала далеко-далеко. И вот, я помню, я везде доставала. Были полки у потолка, вот туда убирали сахар, я всё равно доставала. А она: «Какая кошка лазила?»

«На топлёном молоке ещё лучше», – сказала тётя Тоня.

«А вот помню, – сказала тётя Валя, – у нас на печке лежало две сумки. Одна сумка с песком, а другая – комовой сахар, вот такие комья».

«А вот сахар-то подсушивали, я вот помню, – сказала тётя Тоня, – чтобы много-то не выпить его с чаем».

«Мама откуда-то привозила, – сказала тётя Валя, – и маленькими кусочками накалывала. Не было его. Дорогой он. Я уж не знаю, как он по деньгам, но дорогой был».

«Ну, семьдесят копеек, наверно, был сахар-то», – сказала тётя Тоня.

«Девяносто, наверное», – сказала другая тётя Надя.

«Девяносто потом, – сказала тётя Тоня. – А может, и дорогой – ведь пенсия-то двенадцать рублей была».

«Это потом двенадцать стала, – сказала тётя Валя. – Была сначала десять у бабушки».

«Двенадцать, я помню», – сказала тётя Надя.

«И сколько тут купишь? – сказала тётя Тоня. – Двенадцать килограмм сахара. На пенсию-ту на эту».

«А няня, помню, мыло покупала», – сказала тётя Надя.

«Запасала», – сказала тётя Тоня.

Все помолчали.

«А супы какие ещё варили – кроме щей?» – спросил я.

«У нас мама всякие супы варила, – сказала тётя Надя. – И с клёцками, и с домашней лапшой, с чем только не делала».

«А вот борщ-то мне кажется не очень тогда и варили», – сказала тётя Тоня.

«Щи варили в основном», – сказала тётя Валя.

«А весной-то с солёной капустой», – сказала тётя Тоня.

«С квашеной», – сказала тётя Валя.

«Пятнадцать ведер солили капусты», – сказала тётя Надя.

«Я вот помню из школы приду вечером, мы во вторую смену учились, и вот в погреб спускаюсь, беру половинку вилка, и только так я уминала», – сказала тётя Валя.

«А с клёцками что за суп?» – спросил я.

«Ну, господи, делали тесто, клёцки такие пускали, – сказала тётя Валя. – У нас отец в армии был поваром и чего-то маме-то подсказывал, какие-то блюда. А на праздники, когда гости приходили, мясные блюда папа делал: котлеты делал, холодец. Утки у нас были, гуси были, индюки были. Всё было».

«Да, у вас утки были», – сказала тётя Тоня.

«А гусей-то сколько было», – сказала тётя Валя.

«А с гусями что делали?» – спросил я.

«А чего – потом убивали да ели», – сказала тётя Валя.

«И на рынок возили», – сказала тётя Надя.

«Тушили, в основном; в печке, – сказала тётя Валя. – С капустой там, с картошкой».

«А за раками-то ходили на Тёшу! – сказала тётя Надя. – Раков-ти по скольку приносили!»

«А ещё как ведь высасывали их», – сказала другая тётя Надя.

«Как Троица, мужики собираются на Тёшу с намётками за раками», – сказала тётя Надя.

«Прямо от Озёрок напрямую на Тёшу, под Берёзовку», – сказала тётя Валя.

«В крапиве их почему-то варили», – сказала тётя Тоня.

«Очищала, наверно, всё там», – сказала другая тётя Надя.

«А рыбу ловили?» – спросил я.

«Ой, ты что, конечно», – сказала тётя Валя.

«Рыбу бреднем ловили, – сказала тётя Надя. – У нас под окошком пруд ведь был».

«Караси на озере большом-то были», – сказала тётя Тоня.

«Папа ставил нырётки на карасей, – сказала тётя Надя. – Вечером поставит, утром пойдёт достанет. Жарили, суп варили, уху делали».

«Одни кости, ну вот одни кости», – сказала тётя Тоня.

«А окрошку из чего делали?» – спросил я.

«Картошку, лук. Огуречник, трава такая, огурцом пахнет», – сказала тётя Валя.

«Бораго она называется», – сказала тётя Тоня.

«Яичко. Мясо-то редко клали», – сказала тётя Надя.

«Какое мясо-то? Летом? Откуда? Где его хранить-то?» – сказала тётя Валя.

«Овощная окрошка была», – сказала тётя Надя.

«С килькой!» – сказала тётя Тоня.

«Так это потом с килькой стало, потом консервы появились», – сказала тётя Валя.

«И что, прямо банку туда?» – спросил я.

«Это как хочешь, – сказала тётя Тоня. – Хочешь банку, хочешь полбанки. Но не все любят. А лук-то, зелень-то помнёшь ещё сначала».

«Толкушкой», – сказала тётя Надя:

«Чтобы запах, аромат», – сказала тётя Тоня:

«Укропчику», – сказала тётя Валя.

«И картошку толкли тоже», – сказала тётя Тоня.

«И картошку толкли. И огурешник тоже толкли, – сказала тётя Надя. – Сначала лук толкли, огурешник, а потом уже картошку. А потом яичко варёное порезанное. Яйцо-то уж не толкли».

«А колбаса?» – спросил я.

«Какая колбаса, откудова она была, колбаса», – сказала тётя Валя.

«Вот если килька в томате, – сказала тётя Тоня. – Она вкусная была. Тридцать одна копейка».

«А счас килька – кошка у нас не ест. Томат высосет, а килька остается в тарелке», – сказала тётя Валя.

«А редиску клали?» – спросил я.

«Это уже попозже стала редиска появляться», – сказала тётя Валя.

«Это уж я взрослая была», – сказала тётя Тоня.

«Раньше не было редиски, что ли?» – спросил я.

«Нет, конечно. Мы её и не сажали, – сказала тётя Валя. – Редьку сажали. А один года у нас такая репа выросла! Необъятной величины. Больше такой не получалось».

«Турнепс был одно время», – сказала тётя Надя.

«А вот ещё какое кушанье забыли: мама делала кривые», – сказала тётя Валя.

«Кривые?» – спросил я.

«Кривые, – сказала тётя Валя. – Это, в общем, кислое, дрожжевое тесто – делали шарики, как маленькие пирожки, клали туда сало с мясцом внутрь, немножко обжаривали и в чугун складывали. Полный чугун – и в печку. Как колобки. И вот они там все пропарятся, сало-то растает, они такие масляные».

«Почему кривые-то?» – спросил я.

«Они разной формы получались, мялись друг об друга, вот и получались кривой формы, – сказала тётя Валя. – Но румяные такие».

«Как пельмени большие, – сказала другая тётя Надя. – Это в праздники делали».

«Нет, у нас мама и не в праздники делала, – сказала тётя Надя. – Когда скотину заколют».

«А кишки-то начиняли! – сказала тётя Надя. – Кашей гречневой. От поросёнка кишки».

«От поросёнка или телёнка», – сказала тётя Валя.

«Завяжут – и в печку, – сказала другая тётя Надя. – И вкусненько было».

«Лучше шашлыка!» – сказала тётя Тоня.

«А нянька у нас не любила готовить», – сказала тётя Валя.

«Она и не умела», – сказала тётя Надя.

«Мама у нас, когда Олег народился, ездила к Римме нянчиться, – сказала тётя Валя. – И вот я с нянькой жила, лет четырнадцать-пятнадцать мне было. И вот я готовила. А нянька говорит: „Как мне хорошо с тобой“. На плитке и блины пекли. А вечером печку маленькую затопим – сварим, как это называли, беженка. Туда картошечки, свининки покрошим – или лапшичку и свинину с прослоечкой покрошим; вкусно получалось, в подтопке».

«Или картошки сварим в подтопке, соленого достанем из погреба», – сказала тётя Надя.

«А нянька не любила готовить», – сказала тётя Валя.

«Нянька всё в огороде сидела, – сказала тётя Тоня. – Всё до травинки вырвет, всё чисто».

«Ведь где-то есть нянькин портрет, – сказала тётя Валя. – Слава рисовал, он ведь хорошо рисовал».

«В общем, Ром, была бы корова и курочка, приготовит и дурочка», – сказала тётя Тоня.

«А творога сколько было, – сказала тётя Надя. – Мы на него внимания не обращали».

«Курам выкидывали, – сказала тётя Тоня. – А сейчас он триста рублей».

«Двести-двести двадцать был», – сказала тётя Надя.

«Перед Пасхой был двести восемьдесят», – сказала тётя Тоня.

«Ну то перед Пасхой, – сказала другая тётя Надя. – А раньше творог курам вываливали».

«А у вас, Тонь, ватрушки всегда были с пшённой кашей», – сказала тётя Надя.

«С пшёнкой, да», – сказала тётя Тоня.

«А на свадьбы какие пекли, вот эти вот плюшечки капельные! – сказала тётя Надя. – А пирожки-то тоже маленькие. Какие на свадьбе ещё закуски были?»

«Пироги, винегрет, картошка да капуста тушёная», – сказала тётя Валя.

«И картошка с мясом или мясо с картошкой», – сказала тётя Тоня.

«Капуста тоже с мясом», – сказала тётя Надя.

«А капусту тушили именно квашеную со свежей», – сказала тётя Валя.

«А на чём на рынок ездили в Арзамас?» – спросил я.

«Зимой на санках, – сказала тётя Валя. – А летом вот на плече несли ношу».

«Санки были лубошные, из лубка сделанные, – сказала тётя Надя. – Накладывали и поехали».

«Пешком?» – спросил я.

«Пешком, конечно», – сказала тётя Валя.

«Ещё дорога нечищенная была», – сказала тётя Тоня.

«Кто первый пройдет, за ним второй, так и дорожку протопчут», – сказала тётя Валя.

«А молоко-то даже на коромыслах таскали», – сказала тётя Надя.

«Шли-то как, через Заречное?» – спросил я.

«Через Заречное, по мосточку», – сказала тётя Надя.

«Бабушка Порунова пойдёт летом, несёт ведро, ну, может, два ведра, – сказала тётя Валя. – Моркови там луку, всяких разных овощей. А из города яблок – там купит для нас для внуков. Тоже ведра два, наверно, несёт».

«Бабушка-та и в Шатки ходила, – сказала тётя Надя. – А до Шатков-то тридцать километров».

«Это ж сколько идти», – сказал я.

«Ну вот рано выходила, – сказала тётя Надя. – Может, какие попутные машины были».

«А зачем в Шатки?» – спросил я.

«Ну продавать, – сказала тётя Надя. – В Арзамасе-то много народу, она пойдёт в другое место. Она и по селам ходила меняла. Яиц принесёт, всего на свете».

«Да, тяжело жили. – сказала другая тётя Надя. – Счас-то чего не жить, господи».

«Счас нитраты, Надь, сама говоришь», – сказала тётя Тоня.

Наконец приехала Наташа с мужем, мы вызвали такси. Мы ехали по Сормову, которое почти не изменилось с восемьдесят восьмого, только первый «Метеор» перенесли от кинотеатра на бульвар. Мы приехали в больницу. Это были несколько советских силикатнокирпичных зданий безо всякой надежды. Приехал пазик, в который поставили гриб с тётей Риммой, и мы сели в него. Мёртвая она успокоилась и очень напоминала в розовом своём гробу мою бабушку, хотя при жизни отличалась от других сестёр особенной заострённостью широкого лица.

Мы поехали на кладбище и быстро оказались в промзоне. Это тоже был Горький – понатыканный как придётся город, где как будто не люди живут, а огромный разрушающийся неприбранный механизм, которому поклонялись люди, а потом ему и люди стали не нужны, и теперь он живёт сам по себе.

На площадке у центрального входа атомически суетились ритуальные пазики, мы проделись через них и наконец оказались на новом голом участке Ново-Сормовского кладбища. Голое оно было от отсутствия деревьев и от того, что там запрещено ставить ограды кроме бетонных бордюров. Новое Ново-Сормовское кладбище захватило немало земли, но её не всё равно не хватает для мертвецов, которых ежедневно поставляет город, и здесь дают участки только на одну могилу, но разрешают класть гроб на гроб. Римму Романовну положили поверх её сына Олега, умершего за год до того.

На этом голом кладбище сотни могильных рядов и никаких ориентиров, поэтому родные и близкие пишут краской стрелки и слова на асфальтовой дороге: «Мама», «Дима», «Оля», «Маша», «Виктор». Такой же неустроенный атомизированный город, как у живых, точно такой же, как будто мёртвые к другому не готовы.

Мы похоронили Римму Романовну и поехали в кафе «Публика» на поминки. В кафе в это время был бизнес-ланч. Мы сели за три заранее отведённых стола, съели блюда, выпили тёплой водки. Потом я повёл отца и его сестёр на вокзал, снова по душному, широкому, бесчеловечному Горькому, и видел в микрорайонах мёртвые надежды людей, которые приехали сюда из разных мест. Тёте Наде, тёте Вале, тёте Тоне и другой тёте Наде было жарко и неуютно здесь, им хотелось поскорее вернуться в Арзамас, они так и говорили, что тут слишком большой для них город, им хотелось поскорее из него уехать.

Мы с отцом проводили их. Отец остался на вокзале дожидаться своего вечернего поезда до Бутурлина. До моего поезда оставалось три с небольшим часа, я дошёл до метро, доехал до площади Горького, спустился по Покровке к Кремлю, посмотрел на реки. Здесь был Нижний Новгород, где купеческое мешалось со студенческим, чиновническое с обывательским, где перепады высот среди уцелевших деревянных домов рассказывали о минувшей жизни, которая продолжалась. Спустившись к Нижневолжской набережной, я снова оказался в Горьком, и пазик повёз меня обратно, на другую сторону.

Тётя Римма училась в сельхозинституте в Костроме, потом работала в учхозе, начальником, в Кирове, рассказывал мне отец, пока мы стояли у подоконника в зале ожидания с видом на вот-вот отходящий поезд, на сидячий его вагон, как раз до Кирова. Там она познакомилась с мужем: «Поэтом он что ли был; как выпьет, очень нудным становился; я ему один раз морду набил, задирался он, что ли». Они развелись, она уехала в Арзамас, где работала в семенной конторе; это была маленькая квадратная постройка на отшибе, сейчас рядом с этим местом наш дом, и это почти центр города. Потом её мать помогла ей купить дом в Сормове, и Римма Романовна уехала в Горький, где работала в совхозе с цветами, потом в парке. Сыну её Олегу стало не по себе после армии, он служил в ГДР, и что-то там с ним случилось. Он работал одно время токарем, потом бросил. Вместе с Олегом Римма Романовна зарабатывала, и хорошо, разнообразной рассадой: огурцы, помидоры, капуста. Олег умер за год до матери, а она умерла в 84 года от рака печени, и ничего последние три дня не могла есть, всё горчило.

Отец проводил меня до «Ласточки» и ушёл с сумкой через плечо по подземному переходу на свою платформу.

Я ещё раньше находил в интернете официальную информацию о смерти прадеда из «Книги памяти Нижегородской области». В ней всего три строчки: «Порунов Роман Андреевич (1895, Арзамасский р-н, д. Озерки – 1944) русск., боец 13-й военизированной пожарной команды УПО УНКВД Горьк. обл, житель: г. Горького. Арест: 1944.03.04. Осужд. 1944.07.26 Горьк. городской суд. Обв. 58—10 ч. 2 Приговор: 8 лет ИТЛ. Умер в заключении 1944.09.24».

После рассказа его внучек, я решил узнать, действительно ли он работал в Арзамасе, а в Горький его увезли (хотя он был назван жителем Горького).

Я стал искать, что такое 13-я военизированная пожарная команда УПО УНКВД Горьковской области. И нашёл ещё трёх человек, которые служили в ней и были арестованы в один день с моим прадедом, 4 марта 1944 года.

Один из них был осуждён по той же статье в тот же день на такой же срок и умер тоже в сентябре.

Второй был осуждён по той же статье в тот же день на такой же срок и умер в августе.

Третий из них был осуждён по той же статье 10 сентября на 6 лет и вышел на свободу в октябре 1949-го.

Все они были жителями Горького, хотя приехали в него из разных мест.