Читать книгу "Via Roma"

Потом, уже вечереет, мы спускаемся из Фатиха к Золотому Рогу, мимо византийского акведука, мимо лавочек, где пробуем красный перец, который вялили с оливковым маслом, а потому почерневший, лучшие, антепские, фисташки, и пахнущий сычугом сииртский сыр. Когда мы добираемся до Новой мечети, запевает муэдзин, и его молитва связывает всё воедино: уходящее солнце, голубей на брусчатке, затухающий к вечеру Египетский базар, продавцов жареных каштанов, трамваи и паромы, толстый карандаш Галатской башни и тонкие карандаши минаретов, людей со своими делами – и кажется, что ты понял самое сердце Стамбула, но опять тишина, и всё распадается на тысячи движений, огней, звуков. Шелест шагов по подземному переходу, блеск воды, взгляд встречного, открываются двери трамвая, – и понятно, что ты уезжаешь, а город остаётся, посмотрел на меня и уезжай, и приезжай с новыми деньгами, если хочешь и сможешь, ещё, а у меня свои дела, какое мне до тебя дело, русский.

Москва в ноябре 2013 года

Странно попасть на лётное поле и никуда не улететь. Это минус-пространство, место нигде: оно выключено из окружающей местности, не принадлежит ей, как не принадлежит и тем далёким городам и странам, куда улетают и откуда прилетают самолёты, – экстерриториальное место взлёта и приземления. Чтобы получить здесь вид на жительство, нужно надеть зелёно-жёлтый жилет: в нём ты становишься невидим для тех, кто каждый день работает на лётном поле, никуда не улетая.

Сидящая рядом со мной женщина читает следующее: «Мы используем стандартный набор из 16 понятий: «веселый праздник», «тяжёлая работа», «вкусный ужин», «болезнь», «печаль», «счастье», «любовь», «развитие», «разлука», «обман», «победа», «подвиг», «вражда», «справедливость», «сомнение», «дружба». А Сьюзан Зонтаг тем временем пишет вот что:

«Фотография подкрепляет номиналистский взгляд на социальную реальность как на нечто, состоящее из маленьких элементов, по видимости, бесчисленных, – так же как снимков чего угодно можно сделать бесчисленное количество. В фотографиях мир предстает множеством несвязанных, самостоятельных частиц, а история, прошлая и сегодняшняя, – серией эпизодов и faits divers. Камера делает реальность атомарной, податливой – и непрозрачной. Этот взгляд на мир лишает его взаимосвязей, непрерывности, но придает каждому моменту характер загадочности».

Женщина, стоящая передо мной на кассе, покупает полусладкое игристое «Крымское», пакет сухариков «Три корочки» с сыром, пакет сухариков «Три корочки» с грибами и крошечный кусочек сыра, затянутый в пищевую плёнку.

За одним из столиков в кафе «Муму» двое мужчин пили водку, и один говорил другому: «Представь, та же улица в шиисятые годы, та же улица в семисятые годы, та же улица в восьмисятые годы». К столику у окна подошли женщина и мужчина, который вручил ей букет хризантем и гербер; они поцеловались, он пошёл искать воду для букета, а она нюхала цветы и всё не садилась. Молодой человек на нижнем этаже ел суп и читал газету. «Я клюшку не могу держать», – было написано в газете.

Когда стоишь на путепроводе над путями Казанского вокзала и смотришь то в сторону «Красносельской», то в сторону Елоховской церкви, кажется, что видишь настоящий связный город, а не обрывки города, не кварталы, которые притворяются кварталами, но скрывают за собой железнодорожные пути, склады, пустующие промзоны. Москва – город-обман, город, который хочет быть городом, но то и дело бросает затею на полпути – или доводит до урбанистического абсурда отдельные точки. Этому городу, который непрерывно строится, в котором здания находятся не в запланированном, а в постоянно нестабильном окружении, пошли бы дома, которые притворяются незавершёнными, строящимися – с подъёмными кранами, сетками и заборами, бытовками, лесами, опалубками. И детский парк в виде строительной площадки.

Посмотреть, как у куста, который весь в воробьях, видя, как мы останавливались у него, останавливается пожилая женщина, раздвигает свой телефон и фотографирует куст. Когда продавец в киоске с проездными билетами – женщина в очках с пучком рыже-седых волос, – отрывается от вышивания крестиком, открывает окошко, проверяет купюру на подлинность и считает сдачу, увидеть, что вышивает она по рисунку богородицу-всецарицу. Наблюдать, как в прямоугольном разноростном ландшафте кружатся голуби над одним и тем же местом.

«Что вы вытворяете? Что вы вытворяете? – повторяет в микрофон вагоновожатая. – Сзади вагон идёт! Вы сами себя задерживаете! Уже две машины пропустили! Уже две машины встали! Вот потому по два часа и стоим». А люди, которые дошли до остановки из трамвая, не доехавшего даже до «Объединения ЛИТ», всё заходят и заходят, и проходят дальше в салон. Наконец водитель закрывает дверь, и трамвай продирается вперёд, через светофор у Мосгорсуда (слева, от Богородского кладбища, рывками выворачивается на дорогу самосвал), – а перебравшись через перекрёсток, останавливается накрепко, скрежещет дверями, и все, кто только что вошёл, выливаются на тёмно-лиловую, но уже светлеющую, розовую в горизонте улицу, говорят: «Так и будем туда-сюда», – и идут мимо стоящих трамваев, первый из которых уткнулся у следующего светофора в джип. Идут, идут гурьбой, опережая друг друга, временами срываясь на короткий бег, – так много людей всего из-за одного, – а вагоновожатая одного из трамваев подходит к хозяину джипа и говорит ему: «Что ж ты делаешь, неужели не видишь, что трамвай едет?» – «Он не ехал, он стоял!» – отвечает, осматривая вмятину, автовладелец.

«Потому что счас лжи много на бога, да? Иисусу трудно любить нас», – проповедует крупная мелкокучерявая женщина в трамвае мужчине, они сидят через проход друг от друга, она передаёт ему синий буклет. Потом и ко мне тоже тянет руку с розовым: «Тут сайт на обороте». А когда выходит у Мосгорсуда, суёт среднеазиатской девушке: «Священное писание». «Выбросьте», – шепчет девушке мужчина с желтой проседью.

«Любовь соединяет, – начала как вошла, – а религия разъединяет», – и продолжала, продолжала в полном трамвае, безостановочно, бодрым и нестарым ещё громким голосом про то, что добровольно пошёл на крест, потому что Адам и Ева не покаялись в грехах, и про любовь, и про покаяние, и про искупление, и уже невыносимо было слушать гладкие её настырные слова, и уже девушка рядом со мной сказала своему парню: «Напрягает; дать тебе наушники?», – и уже молодая женщина возмутилась, и уже пожилой мужчина возмутился, а она в ответ, ещё громче: «Вот такие, как вы, Христа распяли! Когда сквернословят – ничего не говорите, когда выпивают – как будто так и надо, а когда вам говорят благую весть – вы возмущаетесь! Это всё коммунизм, атеизм, дарвинизм, биологизм!» – уже ей и предлагали выйти, а она всё своё, уже и сказал ей пожилой мужчина: «Иди учись!» – а она всё своё – и вышла на Первой Прогонной, всё тем же ровным тоном вещая, и только закрытая дверь заперла её голос. Когда подъезжали к храму, женщина среднего возраста в бордовой куртке, сидевшая у окна, перекрестилась.

На трамвайной остановке у храма повесили новую рекламу: портрет преуспевающей дамы в три четверти. «Сроки хранения проверяю каждый час», – говорит дама. Рядом крупно написано: «Директор по свежести теперь в каждой «Пятёрочке». Рядом написано мелко: «Изображение является рекламным образом должности Директора по свежести».

В ресторане «Пушкин» немноголюдно. Из гардероба поднимаются три японки в шарфиках и шерстяных шапочках, начинают бойко фотографировать разную резьбу на потолках и барной стойке. Входит девушка в коротком пальто и с сумочкой: «Мне нужен столик на пять минут буквально, у окошка». «Позвольте пригласить вас в гардероб», – говорит ей дежурный молодой человек. «Ой, можно меня не приглашать? – отвечает она. – Я буквально на пять минут», – и начинает снимать пальто, но мешает сумочка, и пальто съезжает вниз по молодому худому телу, так что она выбирает пальто из-под ягодиц, а сумочку и вовсе снимает через ноги, переступая высокими чёрными сапогами через ремешок. Звучит Чайковский. Русская провожатая фотографирует трех сухих испанок на фоне резьбы.

В оранжерее с канарейками повар Маркос готовится к раздаче фабады: половник в его руках одним непрерывным движением превращается то в бейсбольную биту, то, покачиваясь, в галстук, то в бильярдный кий. Фабаду повара раскладывают из трёх огромных кастрюль, а разложив, принимаются за неё сами. Верещит канарейка.

И наступила зима.

Дубай в декабре 2013 года

В переходе между отделами третьего терминала дубайского аэропорта – наглядная агитация: чем был город сто, шестьдесят, тридцать лет назад, как застраивалась пустынная пустыня, каким провинциальным был аэровокзал; а теперь – вот во что превращается нефть: в город с рекордными башнями за окном и в стерильный город внутри – в бесконечный супермаркет в пустыне, в место везде, место, где летают певчие птицы и льются певчие водопады, где уборщики туалетов встречают у писсуаров своих далёких индийских земляков, где ходят шейхи в шлёпанцах на босу ногу, в белых платьях и обручах на головах, где темнокожие девушки зазывают на массажные кресла, показывают на планшетах фотографии рыб и крабов, зазывая в рестораны (где они живут, эти девушки, как добираются на работу?), где толпятся бесцеремонные бангладешцы у пункта выдачи ваучеров на бесплатную еду, которые выдают две русские девушки, одетые в бортовую форму Emirates, где китаец с моей помощью пытается выяснить у арабской девушки за кассой, сколько стоит в долларах чемодан, который он уже поставил на ленту транспортёра (восемьдесят один и три в периоде), а девушка – когда я расплачиваюсь карточкой, электронным дирхамом, за бутылку воды, говорит мне с улыбкой: «Thank you, mister Roman», – где весь разноцветный человеческий мир спит на полу и в креслах, блуждает по разноцветным магазинам, где за пятьсот дирхамов можно стать миллионером, где ты постепенно начинаешь встречать знакомые лица, с которыми вскоре расстанешься навсегда, когда все разлетятся кто куда – соберутся у своих гейтов и рассядутся по своим «боингам» и «аэробусам», где встретят их разноплеменные стюарды и стюардессы, бортпроводницы и бортпроводники Emirates: «Очень добрый день, леди и джентльмены, сегодня в нашем экипаже – люди из Англии и Литвы, Испании и Чехии, Швеции и Украины, Чехии и Португалии. Прослушайте, пожалуйста, важную информацию на случай маловероятной ситуации аварийной посадки».

Пхангнга в декабре 2013 года

До отъезда оставалось три часа и пятьсот батов. «Да мы же их даже не пропьём», – сказал Ваня. А я сказал, что утром заметил тут неподалёку магазинчик: он был ещё закрыт, но под навесом там стояло два столика с пустыми пивными бутылками. Утром мы ходили к пальмовой роще с редкими деревьями, чтобы снять восход солнца над невысокими горами, но были млечные облака. Зато там были коровы – тёмно-серые, пологорогие, широкорогие, и мы посмотрели на коров. Они были с телятами, длинномордыми, как их матери.

Мы пошли мимо стоянки такси, уже пустой, мимо стоявших напротив отелей плоских бетонных зданий с пустыми пространствами. Наверное, это были прачечные для этих отелей, выстроенных линией вдоль пляжа. Перед входом в магазинчик стояли шлёпанцы. Внутри мы взяли две бутылки «Сингхи» и стали решать, с чем их пить. «Мылом закусим?» – предложил Ваня. Кроме мыла продавались стиральные порошки, лимонады. Я нашёл пакетики с сушёными рыбками, какие у нас продают как закуску. За день до этого я видел россыпи их на воскресном рынке в Кхок-Клое, но Сити, повар, ходивший с нами, сказал мне, что это только для соусов, и пытался меня остановить, когда я хотел попробовать – и попробовал – одну. Ваня взял рыбной и кальмаровой соломки, фисташки. Мы сели за столик. На нём стояла пепельница и лежала открывашка, к которой с другого конца была примотана чёрной изолентой зажигалка. Мы пили пиво и курили свёрнутые Ваней сигареты. На стенах, столбе и крыше прилепились и смотрели на нас крошечные плоские ящеры с выпуклыми глазами. К магазину время от времени подъезжали мопеды; молодые тайцы сходили с них и возвращались с пакетами, которые держали сверху в горсти. В пакетах были тайская водка, пиво. Фисташки хрустели, соломка была сладкой.

У нас осталось двести семьдесят батов. Мы вошли снова и взяли ещё две бутылки и фисташек. Осталось семьдесят батов. Ваня спросил, сколько стоит «Мальборо» – сто десять. Тогда спросил про тайские сигареты, красную пачку с вязью и ужасами, – как раз оказалось семьдесят, и денег у нас совсем не осталось.

Мы пошли к морю – ещё утром нашли проход через незанятый, поросший пальмами участок. Утром он был открыт, но сейчас его закрыли загородкой; мы её обошли. Справа темнел заброшенный домик духов; утром он был розовым. Мы шли по дороге к близкому морю. Мы сели на границе пляжа. Я снял кроссовки и носки, спустил ноги на песок. Поставленное у ног пиво упало и слегка пролилось. Мы пили пиво, курили сигареты, смотрели на море. «Мы однажды с Семеляком, – начал Ваня, – шли к морю и дошли до скамейки, стоявшей почти на самом обрыве: два шага – и всё, ты внизу. Семеляк так и сказал: „Отличное место для самоубийства“. Он вообще не отличается жизнерадостностью».

Луна – было ещё довольно рано, – светила не над морем, над землёй. Вокруг неё сияло ширкое гало. Море шумело, постепенно отходя всё дальше от нас, – отлив начинался. Вокруг никого не было. Я вспомнил своё ощущение в первую ночь здесь: как будто попал в то время, когда не было ничего кроме воды и земли. Мы пошли к отелю по пляжу.

В Арзамас и Арзамас в январе 2014 года

Соседка по купе, очень привлекательная женщина лет около пятидесяти, как мы пришли, почти сразу вышла на улицу вместе с провожавшим её мужчиной. Она называла его Серёжей. Это был её ровесник, красивый красотой умелого, рукастого мужика с заметной долей авантюризма в характере. У него на пальце было обручальное кольцо; у неё тоже, но другое, а поверх него был тонкий перстень с камнем. Она вернулась перед самым отправлением, и когда они прощались через стекло, показывала ему широкими жестами, чтобы он звонил и писал. Он же, смеясь, недвусмысленно бил тыльными сторонами кулаков друг о друга, потом утёр как будто обильный пот под высоким капюшоном – и снова подолбил.

По тронувшемуся вагону ходила грубо сбитая, крашенная в светлое коротко стриженная и похмельная (всё-таки 1 января) проводница. Она предупреждала пассажиров: «Ребята. В шестнадцать будет обед. Салатик, жаркое по-домашнему, ну и там чай, кофе, вода. Всё у, пло, че, но. Бесплатно. РЖД кормит. В билет входит. Так что хотите вы, не хотите – а мы принесём».

Прошёл пожилой суховатый мужчина в свитере, таща огромного, в человеческий рост плюшевого медведя, который по габаритам еле вмещался в ширину и высоту коридора. На его подошве было написано «I love you». Мужчина растерянно заглядывал в купе, и в глазах его стояло удивление, как будто он не понимал, где он и зачем тащит этого медведя, упакованного в полиэтилен.

Кроме пакетов с тапками, обувными ложками, зубными щётками и пастами к путешествию прилагались псевдобесплатные журналы: на нас пришлось три «Крестьянки», три «Саквояж СВ» и три, где было что-то про youth. К этой библиотеке проводница принесла ещё пять запакованных в полиэтилен «Парламентских газет». Соседка наша уложила их в изножье своей нижней полки и спросила: «А куда убрать эти лишние газеты?» – «Никуда, – ответила проводница. – Им здесь положено находиться». – «А что, правда обед входит в стоимость билета? – спросила тогда женщина. – Бывает, что плацкартный столько же стоит, а никакого обеда». – «Правда. Я не знаю, почему в кассах про это не говорят». Проводница ушла, но вошла девушка в красно-белом колпаке, сказала: «С новым годом!» – и вынула из жёлтой сумки на стол последние оставшиеся четыре пакета из крафтовой бумаги: «Кофе, чай».

Соседка позвонила Серёже, съела буженину и помидор, тут же лежала хурма. Я видел сверху, как она принесла кипяток в стакане с подстаканником, положила чайный пакетик из своей коробки, утопила ложкой, вынула и выжала, обернув вокруг ложки, положила кружок лимона, не сразу его ухватив, – своими красивыми мягкими пальцами, где на ногтях как блестящие капли был лак цвета тёмной крови. Перстня поверх обручального кольца уже не было. Ваня и Ксеня заснули. Даша играла. Приглушённо шумели колёса. За окном сменялись тонкие деревья, леса, неглубокий снег, редкие деревни и станции в сером неярком свете. В зеркале во всю дверь колебалась, качалась та же самая тишина.

Женщина достала тонкие зелёные тетради. Они были в прозрачных плотных обложках, почему-то все в одинаковых. Были среди них и отдельные вырванные тетрадные листы, тоже, судя по количеству написанного, с сочинениями; по почеркам было видно, что это класс пятый, шестой. Она раскрывала и хрустела «рафаэлло» одной за одной и проверяла тетради, делая красной ручкой волнистые подчёркивания, замечания. Широкое её и татарское лицо с тонким носом и тонкими ровными бровями было обрамлено каре с острыми краями, устремлявшимися к уголкам рта. Строгий чёрный свитер обтягивал широкие плечи, а ниже были чёрные велосипедки, красивые бритые голени, розовые низкие носки. Иногда она смотрела в окно, взглядывая карими глазами поверх очков в изящной золотой оправе и трогая круглый, с объёмным узором кулон, висевший на тонкой цепочке. Иногда отвлекалась на телефонные звонки: телефона было два, новый смартфон и обычный старый, и разговаривала она по ним разными голосами – с Серёжей ласково, как девочка, с другими – тем голосом, который можно назвать учительским. Принесли обед, и она аккуратно съела всё, и салат из капусты с морковью, и тушёное мясо с картофелем. Выпила ещё чаю. Сняла свитер и осталась в футболке с чёрно-розовыми цветами. Вынула новенькую электронную книжку, рассматривала её, нажимала кнопки, знакомясь с разделами. В одном из сочинений было написано: «На картине Решетникова „Опять двойка“ изображена семья: мама, сестра, старший брат, младший брат и собака».

Как хорошо встретиться с двоюродным братом, приехавшим из Тюмени. Пойти с ним в пивную «Ветерок», где взять лысковского пива и шпротов на чёрном хлебе с маслом и солёными огурцами. А вечером бродить с ним по морозному городу, скрипящему от снега, показывая ему памятные места, запивая прошлое крепким из горла.

Хорошо и приехать в гости к троюродному брату в Кирилловку, где он построил дом, и где дети резвятся в снегу, а потом и на втором этаже, чтобы потом съехать всей гурьбой с лестницы на подушках и одеялах. А после поехать домой к тестю его, в настоящую баню, завести туда Ваню, ошалевшего от темноты и жара, попавшего в баню в первый раз.

Жду сестру с племянницей и Ваней в фойе дома культуры «Ритм», бывшем ДК УПК приборостроительного завода, куда когда-то сам ходил на ёлки, где главным были не только подарки (конфеты, шоколад, мандарины, которых не было в арзамасских магазинах; в которых в свою очередь почти ничего не было: для школьных подарков родители собирали деньги и пользовались чьей-нибудь командировочной московской оказией) – но и «Ералаш» и мультфильмы, которые показывали как в кино. Невысокая пожилая охранница, сидящая перед монитором с полиэкраном камер наблюдения, спрашивает меня: «Мужчина, вы меня извините, вы кого ждёте? А то ведь всякое бывает, вдруг у вас бомба в сумке, взорвёмся к чёрту».

Праздник заканчивается, фойе наполняется детворой. Мальчики собираются перед монитором и смотрят. Один, очень рослый, в вязаной шапке из широких цветных полос с жёлтой нижней, говорит, что у него дома тоже такая камера на улицу. «А ты в школе-то учисся?» – спрашивает охранница. – «Учусь» – «В каком классе?» – «В первом». – «В первом? А такой большой». – «Я знаю». – «А ты сколько времени за компьютером в день проводишь? Десять? Пятнадцать?» – «Десять». – «А ты?» – спрашивает она у другого мальчика. – «Двадцать».

Магазин «Малыш» на Парковой улице, большой и просторный, полный когда-то сокровищ, в одном из трёх девятиэтажных домов, которые для меня навсегда останутся новыми, в том самом, где сложен на стене олень из красных кирпичей среди силикатных, остался муниципальным и тихо пустовал, не выдерживая конкуренции с новыми торговыми центрами, так что отдал помещение супермаркету «Магнит», а сам съехал, съёжился до небольшой комнаты в новом доме на улице Калинина, через дом от нашего. Теснота набита разноцветными игрушками, одеждой, обувью. Заходит старик, у старика из сумки торчит игрушечный руль, объясняет, что подарок внуку, но хочет вернуть: «Сыну позвонил, он меня отругал».

Помню, как в «Малыш», мне было лет десять, завезли водяные пистолеты из цветного прозрачного пластика: никогда до этого в Арзамас не привозили водяных пистолетов. Уже в обед в тот же день у всех во дворе были водяные пистолеты – кроме меня, потому что отец, у которого можно было бы попросить рубль, должен был прийти с работы, но всё не шёл, не шёл. Было обидно до слёз, а сейчас, как вспомню, – подумаешь, водяной пистолет.

На стеле у Вечного огня, сооружённого в 1967-м к пятидесятилетию революции, изменили надпись: вместо «Борцам за советскую власть» стало «Арзамасцам, павшим за отечество». Прошлое – трудное, непонятное, запутанное, но честное, – проще превратить в мифологическое время. В нём можно что угодно менять местами, отождествлять то, что случилось в одно время, с тем, что случилось гораздо позже или гораздо раньше, разносить по разным временам одновременное, соединять в одно несомненно положительное то, что в своё время воевало друг с другом, а главное, делить прошлое только на прошедшее и давно прошедшее, без детализации, и при этом то и другое произвольно отодвигать во времени назад или приближать к настоящему. Так делали это бесписьменные народы, так делают и сейчас, с помощью письменности, вот хотя бы с помощью этой надписи, и это что-то говорит об устройстве человека как существа, но трудно так вот сразу взять и сказать, что именно.

В бывшем магистрате, сугубо светском здании (единственное барокко в городе, когда-то над ним была и пожарная каланча; в советское время тут было турагентство, магазин «Соки-воды», в постсоветское – один из первых коммерческих магазинов, впоследствии торговавший в основном ювелирными делами) открыли Музей русского патриаршества – в честь земляка-арзамасца Сергия Страгородского. Сам по себе он местами неплох, исторически интересен, но – когда бы Иисус увидел эти игры: он, для которого не было ни эллина, ни иудея и который вряд ли признал бы в людях в странных одеждах и головных уборах наследников прежних рыбаков, ставших апостолами. В любой идее заложено свойство переродиться в нечто такое, смысл чего будет в корне (хотя казалось бы – корень должен быть неизменным) отличаться от начального состояния идеи, противоположен даже. Так случилось с безбожным коммунизмом, превратившимся в постсоветское коммунистическое православие.

«Сынок, дорогой, последний журнал остался, – говорит мне стоящая в Ленинском садике старушка со „Сторожевой башней“ или чем-то вроде. – Иисус велел вас спасать. Маме возьмите». Мы с Ваней идём в исторический музей, который совсем недавно переселили из очень красивой Ильинской церкви в двухэтажный краснокирпичный особняк титулярного советника и аптекаря Москвина. Я помню его Станцией юных техников: здесь поворачивала направо, огибая Ленинский садик, «двойка», и я всегда смотрел на парусник в окне второго этажа. Здесь выставка про старинную арзамасскую жизнь, я читаю газетные и листовочные объявления: «Херес №100 из погреба Н. Г. Кащеева в Арзамасе», «Заведение фруктовых и ягодных соков П. А. Ситникова», «Гостиница Ив. Ив. Стрегулина. Отговариваниям извозчиков просят не верить. Чистота и вежливая прислуга».

По городу всё ещё ходят старые лиазы с тёплыми мещёрскими лицами. Вот из одного на остановке у бывшего магазина «Прогресс», ныне банка, выбегает кондуктор к киоску, а потом догоняет, стуча по дверям, уехавший автобус, и вернувшись на своё место, взбудораженная, объясняет: «Ведь пять раз повторила: „Саш!“ – „Не забуду, не забуду“. И вот». А в другом рядом с местом кондуктора, над крючком за розовой форточной занавесочкой, висит иконка, и я вспоминаю, как мы, три школьных друга, Артём, Серёжа и я, прятали в таких потайных местах своих пластилиновых человечков, расширяя город до трёх бесконечных игрушечных государств.