Читать книгу "Via Roma"

Владикавказ в конце июня—начале августа 2013 года

Во Владикавказе так. Только приехали к гостинице «Кадгарон» – подошли двое из молодёжи, попросили закурить – дали закурить. Попросили разменять пятьсот рублей – сказали, нечем разменять. Тогда, сказали, дайте сто рублей, доехать до Беслана. Не дадим, ответили, вы только что у нас пятьсот рублей разменивали. Да это, сказали, левые пятьсот рублей. Всё равно не дадим, ответили, лишних денег нет – и пошли в магазин при гостинице же, посмотреть ассортимент. «А в магазин идёте! – сказали в спину. – Вы кто вообще, э!»

Купили бесланского домашнего пива «Нартон» и минеральную воду «Казбек-Аква», в номере попробовали: пиво по вкусу как холодный растворимый кофе с сахаром, вода – со вкусом чачи. В гостиничном лобби в телевизоре посередине концерта чат: «Гость: Лариса, очень глубокая мысль. Позвонишь? Вадим». Пошли вдоль по улице Маркова – у участка вежливо поздоровались одетые в белые рубашки полицейские, пригласили стать понятыми. Подросток купил краденый телефон и теперь оформляет акт добровольной сдачи. В коридоре сидела его испуганная девушка, а рядом с ним, испуганным, – мать. Подписал, ознакомившись, протокол – дали подписать на всякий случай незаполненный, но тут уж мы попрощались.

Видели салон ритуальных услуг «Жасмин», фуражечную мастерскую, плакат «Художник – лучший выбор современной девушки», где художник был в папахе и черкесске, а современные девушки – в национальных платьях на фоне гор. Через центральные улицы дошли до притеречного парка – а Терек слышно задолго. У входа из «девятки» вышли двое парней и четыре девушки – все на разных каблуках. (Мы ещё во Внуково заметили: девушки в наш самолёт идут все на хитрых каблуках – мы решили, что в Осетии каблуки – третичный половой признак). Терек – река очень быстрая и мутная, пока идёшь по парку, видишь, как он рассекается несколькими порогами, а в порогах, не в силах вырваться, собрались пластиковые бутылки и в одном даже небольшой ствол дерева с корнями. В парке кроме аттракционов – тренажёры, и на всех качаются худые парни и женщины средних лет.

А ещё это город, где старые трамваи «Татра» идут с опасной неровной амплитудой по старым пляшущим рельсам, как будто идти по колее их совсем не устраивает. Где балконы многоэтажных домов без промедления заделывают по периметру вверх кирпичом – не задумываясь даже, рассчитаны на такое балконы, не рассчитаны. Где на частных домах пишут не только улицу и номер, но и имя владельца с инициалами, а также обязательно добавляют рисунок: Уастырджи на своём белом трёхногом коне. И где по утрам от оптового рынка к розничному – мимо красного здания с вывеской «Частное охранное предприятие «Юстас». Частное охранное предприятие «Алекс» – выдвигаются на ободах, почти черпая задом по земле, «жигули» с приоткрытыми багажниками: кабардинские помидоры, грузинский фундук, турецкие персики. А розничный рынок в половине восьмого только начинает просыпаться: прилавки укрыты покрывалами и плёнками, под ними – оставленное на ночь нераспроданное, и каждое практически место именное и фамильное, с табличкой. Открываются киоски с горячими лавашами и постепенно появляются мелкие тёмно-розовые моздокские помидоры, и привозят тележку, заставленную чёрными пакетами со свежими, только что ощипанными желтокожими крупными курами из Змейской, и пахнет сычугом от кругов сыра из разных мест – идёшь обратно, а рынок работает уже повсеместно и пахнет острыми перцами, мокрой зеленью, сырым мясом.

У нашего шофёра рыжеватого, но рыжего по сути Володи из Цхинвали два паспорта – российский и южноосетинский. И опель-универсал с южноосетинскими номерами: В Южной Осетии машины в два раза дешевле, а ездить можно по всей России. «Тут такие машины не любят, – говорит Володя. – Камеры номера за превышение скорости не считывают. И тонировка! Ко мне гаишник, пока я вас ждал, подошёл в аэропорту и показывает на боковые: «Я про это даже не говорю», – а потом показывает на лобовое: «Но тут хотя бы тонировку отдери». А я ему: «Гуляй давай». Потом возле Чиколы, уже с нами, нас остановили, и гаишник у Володи поинтересовался – не темно ли ему. А Володя сказал, что всю войну в бункере просидел, так что привык.

Когда мы сидели с Володей в ресторане «Жемчужина» (перед входом табличка: «Вход на территорию с оружием воспрещён!») и ели горячие, текущие маслом пироги (мы смотрели, как их делают, – за тем и приехали), он увидел в меню коньяк «Лезгинка» с ценой за рюмку. Спросил у меня, сколько будет стоить бутылка – вышло восемьсот рублей. Он сказал: «Знаю, где такой же по сто тридцать». Я вспомнил, как он показывал нам место, где «хорошую водку можно купить за двенадцать рублей бутылка», и вспомнил балкон – недалеко от фуражечной мастерской, – где сушились застиранные майки с надписями Emporio Armani и Ferro Collection, – и подумал, что здесь этикетку заметно предпочитают сути.

После «Жемчужины» нам надо было ехать по делам на встречу с человеком по имени Тамик. «Это известный в городе человек?» – спросил Ваня у Володи. «Здесь каждый хочет быть известным», – ответил Володя.

С борцовской мощной фигурой Тамик, пятидесяти четырёх лет, усадил нас в мерседес с номером а111аа и втопил как надо. «Только без ремней!» – сказал он, когда Ваня попытался пристегнуться. Ехал Тамик, как хотел, – подбирался к самому бамперу идущей впереди машины и круто обгонял через сплошную. «У меня разные есть номера: 444, 333, – но мне сейчас уже по хую, я в эти игрушки уже наигрался, – сказал Тамик. – Нет, ну вот такой хуйни я не понимаю!» – возмутился он довольно громко, когда нагнал еле плетущуюся в крайнем левом ряду «пятёрку» с двумя молодыми парнями и лихо встал рядом с ними справа на перекрёстке. Парни посмотрели на него и стушевались. «Ремень!» – заревел Тамик, когда Ваня попробовал незаметно пристегнуться.

Мы рассказали Тамику, что были в ресторане «Жемчужина». Тамик сказал, что «Жемчужина» хорошее место, только дорогое, а есть на окраине «Минас» – шашлыки не хуже, зато дешевле: «И скажите там: Тамик сказал – сделать нежирное».

Таксист, который вёз нас на «Ауди-100» в «Минас» сразу сказал: «Зачем пристёгиваться? Вы же не в дикой России. Я помню, поехал к брату в Краснодарский край, он под Кропоткиным живёт, и там меня остановил гаишник: если бы у него три палочки было, он бы тремя, а не двумя махал, когда меня увидел. «Почему, – говорит, – без ремня?» Я говорю: «Как без ремня? У меня ремень генератора, ремень гидроусилителя и ремень ГРМ, а ты говоришь, что я без ремня». Он мне: «Ремень безопасности!» А я: «Ты понимаешь, я сердечник. Если его пристегну, могу задохнуться – и тогда создам аварийную ситуацию». В слове «ремень» ударение он ставил на первый слог, а насчёт автомобильной обстановки в городе высказался так: «В городе триста тысяч человек, машин – двести тысяч: у отца машина, у мужа машина, у жены машина, внук-пиздюк – два года, уже тоже машина».

В кафе «Минас» свиной шашлык (шестьдесят рублей за сто грамм) делают постоянно, поэтому его ждать не нужно, а остальной нужно, так что мы попросили свиной – и начали примеривать, сколько нам сот грамм. На что официантка просто сказала: «Я вам по куску принесу, а потом если захотите, ещё возьмёте». – «А пиво у вас?» – «Бавария», бутылка полтора литра». – «Баклажка?» – уточнил Ваня. – «А чем вас смущает баклажка?» – почти даже обиделась девушка. Каждый кусок мяса был весом в полкило, а ставя на стол пластиковую бутылку с пивом, официантка добавила: «Вы так сказали «баклажка», как будто я вам пиво в ведре принесла». Мясо было очень хорошим.

Выйдя из кафе, увидели, как высаживает пассажиров непонятного цвета девяносто девятая. Ваня подошёл к окну и сказал: «Проспект мира, сто». Сели и поехали к памятнику Ленина. Водитель – крепкий крепкоголовый, с лысиной, мужик лет сорока пяти, – ехал по-владикавказски, успевая на полном ходу смотреть по сторонам и сигналить девушкам на тротуарах; в багажнике что-то ударно болталось. Мы сидели молча, пока я что-то не сказал Ване, после чего таксист спросил, откуда мы. «С Москвы», – сказал Ваня. – «Русские?» – «Ну да, русские». – «А я думал англичане. У меня в багажнике десять литров сухого кахетинского – возьмёте?» Мы отказались; а про то, почему едем на проспект Мира, сказали, что это вроде как центр. «Ну да, центр, – сказал таксист, сигналя очередной девушке на очередных каблуках. – У нас везде как центр. Везде одна и та же хуйня».

У памятника Ленину стояли вразброс люди, обращённые лицами в один угол со скамейками. Несколько молодых мужчин, стоявших в разных местах, дружно и не очень громко пели в один голос протяжную эпическую песню. Потом наступила тишина и было слышно, как шумит за домами и деревьями Терек. И молодые мужчины начали новую песню. Их слушали такие же парни, девушки, мужчины средних лет. Фонарь светил Ленину прямо в лицо.

Мы пошли к гостинице тёплыми пустеющими улицами. На одном перекрёстке увидели, как шестеро подростков толкают «Жигули», а седьмой сидит за рулём. «Помочь?» – предложили мы, но никто не ответил. А потом, когда уже отошли, за спиной началось: «Ты где здесь инвалидов увидел? Иди сюда! Очкарики ёбаные!»

«Осетины, – рассказывал Тамик, – всегда умели воевать – в отличие от грузин. И поэтому их использовали как наёмников те же грузины. За что давали им земли – те, что сейчас Южная Осетия. И поэтому в 2008-м горстка осетинов погнала их чуть не до самого Тбилиси. Мы ещё в Древний Рим ходили; там вот если ходишь по городу – много осетинских названий. Но из-за этого – из-за того, что мы хорошие воины, – нас так мало и осталось. Тысяч пятьсот всего».

«Осетины, – рассказывал Володя, – хорошие воины. Особенно южные. Когда ингуши напали в 1992 году на Владикавказ – хотели, чтобы он их был, – местные ничего не могли с ними сделать. И только когда из Южной Осетии приехало два автобуса – всего два автобуса, – они так сделали, что ингушей через два дня не осталось в городе. Они в квартиры заходили – золото брали, деньги брали, всё брали. Тогда их героями называли, а сейчас вспоминать не любят, говорят, мародёры».

В киоске в аэропорту продаётся календарь – портреты знаменитых осетинских борцов, а внизу под каждой фамилией подпись, кто за какую страну выступает: Белоруссия, Узбекистан, Киргизия, Украина, Словакия, Армения, Азербайджан.

(А когда мы возвращались от эльхотовских крестьян, которые поили нас сначала аракой (первую за бога, вторую за святого Георгия, третью за гостей), потом просто водкой – под собственные арбузы и дыни, – Володя сказал так: «Это хорошо, что вы с осетинами пили, если бы с кавказцами, они бы вас до ночи не отпустили». Я спросил, кто это – кавказцы. «Кабардинцы, ингуши, чеченцы», – сказал Володя.)

В аэропорту провожают так же, как встречают: семьями. Половина пассажиров ждёт посадки на краю летного поля, выйдя из здания. Почти у каждого в руке коробка или две с осетинскими пирогами, а некоторые везут по пять-шесть. И все полки в самолёте забиты этими коробками. Я было положил на одну купленные утром помидоры – килограмм с небольшим, – так чуть не обиделись, переложили мои помидоры на другую полку.

С самолёта было видно, как из расступающихся гор выбираются на равнину реки, тонкими ломаными линиями стремятся навстречу друг другу и все становятся Тереком.

Дигорское ущелье в июле 2013 года

В Дигорское ущелье посторонние попадают редко: в основном альпинисты, иногда археологи. Это не курортный Цей, тут довольно дико. Есть одна горнолыжная база в самой глубине – называется «Порог неба», – и все встречные думали, что мы направляемся как раз туда, а куда же еще: «Порог неба» – ну, там красота». Но мы ехали в село Ахсау, чтобы узнать, где берут одноименную воду, киосками которой заставлен весь Владикавказ. Такой у нас был план – съездить, посмотреть и засветло вернуться. На карте дороги выглядели приличными, наш «опель-универсал» с южноосетинскими номерами и напрочь затонированными стеклами был борз, и в плане на день мы не видели ничего сложного. Познавательная прогулка за город – горы, воздух, виды.

Асфальт кончился вместе с улицей Сталина в Чиколе, последнем равнинном селе. Потом мы въехали в дождь и не заметили, как оказались среди гор: сквозь водянистый воздух были видны только ближайшие склоны. Когда перестало, мы увидели, что едем по узкой полоске над ущельем, а внизу река Урух: непрерывный бой кофейно-молочной воды с самой собой. По пути видели святилища святого Георгия перед самыми опасными участками и высокие надгробия-цырты с разноцветными солнцами, древами жизни, конями для потусторонней жизни. Помню ещё, как красиво заметила мне продавщица в селе Мацуте – я купил сигарет и уронил монету, а она говорит: «Не мусорьте, пожалуйста, у меня уборщицы нету». Еще помню там же памятник на развилке: горец в бурке и папахе уходил от женщины воевать с немцами.

Дальше мы ехали совсем медленно, а когда добрались до Ахсау, оно оказалось десятком домов на относительном просторе у слияния двух рек. У края обрыва из будки хлестала вода; рядом стояла автоцистерна. Шофёр сказал, что воду для бутылок отсюда и берут. «А источник?» – спросил я. Шофёр показал в горы: «Еще восемь километров». Мы рискнули подняться, но камни взялись за днище машины.

Получилось, что съездили напрасно. Можно было бы доехать посмотреть на этот «Порог неба», но тогда мы бы не выбрались из ущелья до темноты. Да и отсюда было все прекрасно видно: дальше ущелье расширялось в долину, а за ней стояли горы в ледниках. Было совсем не тихо: две реки шумели как заведенные. Я еще подумал, что нужны крепкие нервы, чтобы жить в круглосуточном грохоте. Как раз открылась калитка, и на улицу вышел старик в чёрном костюме и чёрной шляпе. Опираясь на палку и не глядя на меня, он медленно прошёл мимо, остановился поодаль, стал смотреть в другую сторону. Я понял, что он оделся и вышел специально: последить, что за чужаки.

И, держа в уме старика, думал о том, как альпинисты забирались на эти белые горы, покоряли вершины, преодолевали, как говорится, себя. (Потом я узнал, что не только альпинисты: с той стороны переселялись грузины, туда уходили от безземелья дигорцы.) Но сам я увидел не порог, а сияющий тупик: самый глухой в мире угол, конец света. Очень красивый.

Стамбул в сентябре 2013 года

И вот уже Стамбул, уже пройдена змеистая, в четырнадцать загибов, очередь паспортного контроля, съедены кёфте в одной из главных кёфтешных Султанахмета, выжат и выпит гранатовый сок за туристскую цену на подходе к Святой Софии, съеден кунжутный бублик симит с видом на толпу лодок в Мраморном море, на горы Азии, похожие скорее на облака, и выпит там же чай из стеклянного тюльпанчика, за который, сразу видя в тебе нетурецкоподданного, дерет вчетыредорога турецкоподданный человек, борется с собой, прячется внутрь себя от стыда (редкий случай, обычно от этого получают привычное жизненное удовольствие) и все-таки берёт и не даёт сдачи, – но нет, это ещё не Стамбул, ещё не чувствуешь Стамбула.

Вот, например, так хочется балык-экмек, что черт возьми. Уже стемнело, а не съедено еще ни одного. Балык-экмек – это вот что такое: половинка скумбрии, при тебе поджаренная и сунутая в располовиненную булку с кольцами свежего лука, салатом каким-нибудь и перцем. Обычное дело взять его в павильоне на пристани Эминёню, где ловко, как автобусы, причаливают и отчаливают, черно-бело-желтые паромы, – издалека слышно, как зазывает к нему специальный человек: «Буйрун-буйрун-буйрун!» («Пожалуйста, – то есть, – пожалуйста-пожалуйста!»), и толпа толпится, насыщаясь, – но сейчас павильон закрыт. Потому поднимаемся на Галатский мост и берем первый попавшийся, у модного парня, который не слишком заморачивается, чуть прожарил тушку и всё, разрезал булку и всё, кинул зелени и всё, и иди себе дальше, прохожий, не задерживай. Но даже пусть такой – садишься на бордюр ровно посередине моста, посередине Золотого рога, и сзади тянутся длинные трамваи, а впереди светится через пролив Азия, светятся тросы первого Босфорского моста, светятся ловкие паромы, светятся кончики удочек, которыми заставлен мост, которые выуживают из золоторожской воды узких рыб, а под удочками стоят стаканчики с букетиками остроносой рыбьей мелюзги-наживки. И смотришь на чайку в тёмном небе, пойманную зеленым лазерным лучом праздношатающегося, на человека, с огромным металлическим подносом с чем-то – чем? – на голове, и посмеиваешься над старым трюком чистильщика обуви, который теряет как будто нечаянно перед тобой щётку и идёт себе дальше, прислушиваясь, когда его окликнут, чтобы тогда-то и развернуть своё искусство убеждения, норовя ненароком мазнуть ваксой серые кроссовки, которые непременно, непременно, мой друг, нужно почистить, – ему это ничего не стоит, ничего, что кроссовки, и ничего, что ваксой. Вот тогда ты и чувствуешь, что ты в Стамбуле, похожем на библиотеку с миллионами историй, которые каждый день рассказываются заново и заново сочиняются, и все связаны друг с другом, но каждая отдельная.

Его можно постигать через толщу столетий, через достопримечательности, можно смотреть на Босфор из султанского гарема во дворце Топкапы, удивляться вселенской легкости, которая скрывает в себе тяжеловесная Святая София, спускаться в подземные колоннады водохранилищ и глазеть на толстых золотистых рыб в тёмной воде, плутать по бесконечному лабиринту Большого Базара, вяло торгуясь за пашмины и васильковую керамику, – но главный язык, на котором говорит с тобой Стамбул – это язык улиц и площадей, язык моря, которое у города внутри, язык еды, которая в городе повсюду.

Мы переходим через мост на другую сторону бухты и сразу понимаем, как опрометчиво поступили, поощрив молодого лентяя, потому что видим настоящего мастера. Это прежде всего понятно по очереди из шести-семи человек, а потом по его спектаклю: переворачивает поджаренные половинки рыб, легонько проводит щипцами вдоль позвоночника, выбирает его и бросает в коробку под жаровней и ритмично отбивает щипцами туда же мелкие кости, которые дергает из скумбрий, поджаривает на жаровне распластанный хлеб, пропитывая его жаром и рыбьим жиром, сует рыбу внутрь, рассыпает перцы, укрывает рублеными помидорами и зеленью, прыскает лимонным соком, складывает булку и прижимает щипцами к раскалённой стали, подогревая ещё, и только тогда кладёт бутерброд в бумажный карман – и расправляется с очередью в пять минут. Ни в какое сравнение не идёт он с тем, что дают на мосту: пусть уже давно балык-экмек делают из замороженной рыбы северных морей, а не из свежей местной, – все равно: одни его делать умеют, а другие нет.

Новичка Стамбул ошеломляет – кажется, что здесь на улицах вкусно везде и все, но потом путём проб и ошибок находишь места, где тебе больше всего по душе и где хорошо на самом деле. И счастье, если есть человек из местных, который наполнит твое время местами безошибочными. У нас такой человек, к счастью, есть – его зовут Экин, он повар к тому же. Мы встречаемся с ним наутро на площади Таксим, и он – попутно кивнув на главную площадную кебабную («Тридцать тысяч донёр-кебабов они продают тут с субботы на воскресенье») и на саму площадь («Вот тут мы сражались с полицией за наш парк Гези в июне») – рассказывает, что учился во Франции, считает себя наполовину французом, и французская кухня для него – главная в мире, но он, конечно, здешний, и знает о стамбульской еде побольше иных стамбульцев. Мы входим на бурлящую даже утром пешеходную улицу Истикляль, главную в европейском Стамбуле, но скоро сворачиваем и углубляемся в бесконечные улочки, чтобы очутиться в накрытом шатром переулке, заставленном крохотными столиками: «Давайте выпьем для начала кофе или чаю, а потом я вам кое-что покажу», – говорит Экин. И мы пьем кто кофе, а кто чай, а потом ещё по чашечке и по стаканчику, улавливая ритм этого дня, а с витрины смотрит на нас футболка местной марки: «Стамбул: они называют его хаосом, а мы – домом». И снова переулки и улочки, пока Экин не подводит нас к стеклянному высокому ящику, откуда смотрят голыми кольцами трахей бескожие вареные бараньи головы. Черноусый продавец берет одну, ловко срезает с нее мясо, кромсает язык, швыряет в тарелку с луком и зеленью разрезанный глаз тоже, а сверху рассыпает красный перец от щедрот своих – и вот, готово, садись тут же на стульчик, узнай, до чего же это вкусно. Корзина свежей нарезанной булки ставится на стол в придачу, потому что без хлеба что за еда, а черноусый человек показывает на ящик, чтобы обратили внимание: там, на чёрно-белой фотографии, он же, но лет четырнадцати, и занят тем же самым делом; замечаю, что у него и фейсбук есть: адрес написан над фотографией. «Тут полно всего было такого, всюду были тележки с едой, но эти гады всех вытесняют, – говорит Экин, и понятно без уточнений, что гады – те самые, кто хотел вырубить парк Гези и у кого с парком ничего не вышло. А потом спрашивает у меня: – Ел когда-нибудь бараньи мозги?» – «Яйца, – говорю, – ел, мозги – не помню». Экин ухмыляется: «Значит, не ел. Такое забыть невозможно». (Через день он покажет нам кафешку здесь же, неподалёку, где готовят исключительно из потрохов и иных субпродуктов, и там нам дают тарелку нежных вареных мозгов, на которые мы выжимаем лимон, – после кисло-соленого супа из бараньего рубца.)

А потом мы идем мимо лавочек с развешанными вымытыми потрохами, со сладостями и электрическим товаром, и заходим в одну, перед которой стоит стена из солений, запакованных в чистейший, прозрачный рассол. Экин говорит что-то турецкое продавцу, и тот накладывает в стеклянную кружку всего маринованного понемногу: соломку моркови, кусок капусты, ломтик свеклы, лоскут перца, долю огурца – заливает это рассолом и протягивает мне, и я ем и пью – это тоже то, без чего Стамбул не Стамбул, и больше всего ценится именно пряный рассол, а остальное так, обаятельное приложение. Выходим из лавки с банкой маринованных баклажанов, фаршированных перцами, оказываемся в рыбном переулке, где не рыбы мне хочется, а фаршированных рисом мидий – мидийе долма, – выложенных в чан. Их же продают на пристанях, где сошедшему с парома человеку нужно только сделать знак рукой, и продавец раскрывает и подаёт раковины одну за одной, поливая их лимонным соком, пока человек не говорит рукой остановиться, вытирает руки протянутой салфеткой и рассчитывается горсткой тяжелой мелочи. «Никогда не ешь мидий на пристанях, – говорит Экин. – А вот тут – можно. И лучше всего не из чана, а вот из этой, видишь, закрытой кастрюли, там они ещё тёплые». Мы просим десять, нам дают тарелку, а потом мы просим десять ещё – и выходим на Истикляль, где трезвонит изо всех сил старинный трамвай, перед которым прямо по рельсам шагает бекпэкер в белой футболке и наушниках, потому и не слышит, но не выдерживает вагоновожатый, открывает своё стекло и швыряет ему в спину комок бумаги под хохот улицы.

Потом мы плывём на пароме в Азию, к пристани Кадыкёй, где переходишь через дорогу – и внедряешься в кварталы с лавочками, где громоздятся полукилограммовые пачки чая, являют себя темно-красные поленья бастурмы, свисают связки сушёных баклажанов и помидоров и мешки со специями и орехами разных родов стоят раскрытыми, – и тут же: кебабы, жареная хамса и мидии в кляре (пробуем и то и другое в виде сэндвичей) – и кокореч, жареные порубленые потроха, которые ещё мельче рубят прямо на жаровне острой лопаткой, похожей на большой шпатель, рассыпают специй, подкладывают резаных помидоров, прижимают к впитавшей все эти запахи распахнутую булку и набрасывают в нее жаркий этот и острый порох.

С кокоречем такая вот история. В первый свой приезд в Стамбул я всё хотел его съесть, и съел, и даже в нескольких местах, а лучший нашел как раз в Кадыкёе, так что даже специально ездил на пароме, чтобы съесть его ещё раз, и сфотографировал здоровенного турка, который его рубил. А потом дал его фотографию своей подруге (не подруге жизни, потому что подруга моей жизни и так ела этот кокореч вместе со мной, а подруге, которая друг), когда она собиралась в Стамбул: «В Азию стоит сплавать хотя бы ради этого кокореча», – сказал я. Вернувшись, подруга моя сказала, что и кокореч был что надо, хотя она и не любительница потрохов, и мужик тоже, потому что в ответ на фотографию напихал кокореча в булку бесплатно. «Я его даже сфотографировала, вот, посмотри, это же он?» – и показала мне совершенно неизвестного мне турка, субтильнее моего знакомца раза в два.

А теперь я вижу того самого, который делал мне кокореч пять с лишним лет назад, и он всё на том же месте, только слегка постарел, и хочется поздороваться, но где ему меня помнить, когда за эти годы перед ним проявились миллионы лиц. Так что я просто ем кокореч, и мы идём дальше, пока не приходим в квартал, где улица с двух сторон перегорожена столиками: «Смотри, – говорит Экин. – Слева кафе, и справа кафе, это всё одно, называется Çiya („Чия“, если кириллицей), а дальше ещё одно, и оно тоже того же хозяина, так что тут вот бери мезе, и иди за столик туда, потому что там мы возьмем кебаб и лахмаджун». «Что мы едим?» – спрашиваю я, набрав целую тарелку разных солений и закусок, и Экин говорит, а потом и пишет, чтобы я ни в коем случае не забыл: «Долма из виноградных листьев, начиненная рисом, булгуром и перечной пастой; булгуровые кёфте с той же перечной пастой; вот эта травка по-турецки называется кайя коруйу, а по-английски даже не знаю как (я потом узнаю, как ее зовут по-русски: очиток); это вот салат из горных трав, не имею понятия, как они называются; это долма из вяленых баклажанов с булгуром опять же; тут то же самое, только из вяленых перцев. А это вот я тебе специально принес, потому что такое надо обязательно попробовать именно здесь: мумбар – бараньи кишки, начиненные рисом, томатной пастой ну и так, всяким по мелочи; как тебе?» Я чувствую в себе сложнейшую языковую эмоцию, но по-английски выдаю только: «Great!» – и повторяю это несчётное количество раз. «А это вот чокелек, – говорит Экин, когда перед нами ставят тарелку с оранжевой икристой россыпью, пересыпанной пряностями, залитой оливковым маслом, – такой специально приготовленный свежий козий сыр, это обязательная бесплатная закуска, его надо есть с хлебом, с каким – сам сейчас увидишь». И приносят горячий, надутый воздухом, как дирижабль, тончайший внутри хлеб, обсыпанный кунжутом. Вслед за ним – напитанный фисташками объёмистый кебаб и лахмаджун: это, чтобы вы знали, если не знаете, тончайшая лепешка со слоем мясного специфицированного фарша, сверху которой накидана петрушка: лепешку нужно сбрызнуть лимоном, свернуть в рулет и немедленно съесть.

Под вечер мы оказываемся на рыбном рынке у Галатского моста, где хлещут водой из таза на лежащее серебро, и громко его продают, сбавляя цену, потому что время к закрытию. Хочется свежей хамсы, которую возьмут с прилавка и при тебе пожарят, но нет, мы уже не можем есть. Замечаем вчерашнего мастера балык-экмека – он берёт свою тележку и уходит с рынка, и мы уже знаем, почему – потому что на рынке больше делать нечего.

Прощаемся с Экином, но сами ещё ходим и ходим по Стамбулу, что усвоить пройденное в мнемоническом и пищеварительном смысле, и вечером оказываемся в небольшом баре в переулке за Галатской башней, выстроенной генуэзцами для надсмотра за Константинополем. И там за глиняными стаканами с турецким красным знакомимся с местным миксологом Эртаном («Я придумал коктейль „International Businessman“, – говорит он. – В любом баре рано или поздно оказывается такой международный бизнесмен, и он обязательно заказывает этот коктейль, так что вариант беспроигрышный.»), который, узнав о цели наших странствий – «Лучшая уличная еда Стамбула, где она?» – сходу предлагает: «Давайте я вам назову пятьдесят лучших мест с донёр-кебабом, пойдет?» Мы, отвечаем, за разнообразие. И тогда он сыпет историями про кебабную на Большом Базаре с оборотом в миллион евро ежегодно, и про каймачную (каймак – это что-то среднее между сметаной и сливочным маслом) в Бешикташе, которую держат болгарские турки: «Им лет по сто уже, когда несут тебе каймак, у них руки трясутся. А найти их очень просто: это прямо напротив тех донёр-кебабов в Бешикташе, куда вы и без меня попадете, потому что лучше них в Бешикташе ничего нет». А потом рассказывает историю о владельце «Чийи»: «Где только этот парень не работал, везде по полгода держался, не больше. Лахмаджуны делал, еще многое, отовсюду выгоняли. Ресторан открыл – обанкротился, второй – обанкротился. Пошёл работать в книжный магазин – приходили туда разные писатели старой школы, с ними говорил о еде, а старые писатели любят говорить о еде, – основал журнал о еде, как раз „Чия“. Открыл ресторан с тремя партнерами, обанкротился – „партнеры виноваты, я все знаю“. И наконец открыл Çiya, где собрал рецепты со всей Турции, – а теперь вся улица его».

И мы, конечно же, отправляемся (на следующий день? через день? предыдущие дни переплетаются с последующими, уже непонятно, где какой) в Бешикташ – после того, как побывали в Бейкозе, это дальний район на Босфоре, где сам Босфор – шириной со среднерусскую реку, а на берегу под чинарами – столики перетекающих друг в друга кафе, где все едят исключительно йогурт: с сахарной пудрой, с медом, с вареньем, – и в Бешикташе видим, конечно, каймачную, и перед ней разговаривает с посетителем старик, которому если еще не исполнилось сто лет, то скоро исполнится. Но мало кому нужен в тот день каймак, зато прямо напротив – у ларька под названием Karadeniz, то есть «Черное море», бурлит, как море, небольшая толпа, для которой размашисто, дождем, кромсает с вертела мясо большущий человек в белом колпаке, а седой старик-хозяин, в колпаке тоже, пихает ломти в кармашек питы. «Чувствуете, что мясо не очень солёное? – спрашивает Экин. – Это потому, что свежее, его солить нет нужды. Они еще и пиде делают, но лучшие пиде в городе – в другом месте, в Фатихе, на другом берегу».

Пиде – лодочки из хрустящего теста с разными фаршами, от сыра со шпинатом и яйцом до мяса с травами, а лучшее место тоже называется Karadeniz, и там делают только пиде – с 1957 года. Пока наши лодочки пекутся в огромной печи, я иду прогуляться, заворачиваю за угол и вижу человек пять вокруг небольшого гриля, на котором прямо на тротуаре жарят кёфте. Я зову фотографа Пустовалова, он прицеливается своим сорокалетним «роллейфлексом», а самый главный жарщик, видя такое фотографическое уважение, сооружает нам по булке с пылающими кёфте внутри.