Читать книгу "Via Roma"

Санкт-Петербург в апреле 2014 года

 
петербург цветной многоцветный на плоском пространстве лежащий
где хотели построили временем сразу наполнили
где косой перекладине русской в нерусском порядке находится место
где простенков и окон ряды вертикальные как деревья прямые
и дома как лес по команде стройный с просеками проспектами улицами
где трубы и шпили над крышами как деревья редкие на болотах
где статуи белые тонкие на жёлтом адмиралтействе
где корабли как город плоские по коричневым ходят водам
машенька волхов муром суздаль ромео
с чего ни начни перечислять сей выводок журавлиный
всё равно начнёшь не раньше чем с середины
петербург где голос женский переход разрешает гороховой улицы
где интеллектуальные пешеходные прогулки-беседы предлагают
где оля аня света с телефонами висят объявления
где пушкин великий русский поэт и так и написано
на кафе с тысяча восемьсот шестнадцатого года литературном
где в ткани деревья как плакальщицы как белые медведи у памятника
где голуби на машину садятся когда останавливается у светофора
где солнце отражается ото всего а я уже дядечка дядечка
хочу смотреть на тебя петербург хочу тебя видеть
 

ВНИИССОК в апреле 2014 года

«А много людей в область едет, – заметила Яна. – Куда они все едут?» – «Вы только что ответили на свой вопрос», – заметил Сергей Валентинович.

У металлической конструкции с надписью «ВНИИССОК-VNIISSOK» стояла будка и закрытые ворота. Через забор перелезли два школьника. «Есть здесь другая дорога?» – спросили мы. «Вон там, через забор надо перелезть», – ответили школьники. Они побежали к пешеходному переходу, на котором стоял молодой регулировщик в новой форме и останавливал автомобили. С другой стороны забора подошла женщина и сказала: «Вам надо ещё проехать».

Мы проехали, заехали и встали у тракторов John Deere и «Беларус». Я позвонил Сергею Михайловичу, Сергея Михайловича не было. Сергей Валентинович рассказал, как он однажды опрокинул трактор «Беларусь». Мы осмотрели вход в магазин плитки и бульдога владельцев. Сергей Михайлович не отвечал.

Мы поехали мимо теплиц с надписями «Рассада. Рассада. Рассада». Перед зданием института стоял бюст его основателя Жегалова. Мы сфотографировали бюст. Внутри, напротив входной двери, была еще одна дверь, перед которой стоял стол с минеральной водой, соками и пирожками. Пирожки были с сердцем, с зелёным луком и яйцом, с яблоками, с яблоками и брусникой и с ценниками. Рядом с пирожками лежала горка монет: продавца не было, надо было просто оставлять деньги по прейскуранту. Вышла пожилая женщина с подносом свежих ватрушек. На скамейке рядом со столом пирожков лежали номера газеты «Подмосковная правда». На первой полосе была статья «Руки прочь, цэрэушные заправилы, от Украины!», а на последней – «Вперёд, Талдомский район!» «Вероятно, в Тверскую область», – предположил я.

В соседней комнате на стенах висели стенды. На одном из них был портрет Геннадия Дмитриевича Левко, члена Британского национального королевского общества любителей горошка душистого. В комнату вошла пожилая женщина и сказала, что хочет показать нам музей. Мы вошли в музей. «Что такое были русские капусты, – сказала женщина. – Русские национальные генотипы капусты – это наше национальное достояние. При белизне необыкновенной, сочности, сахаристости. А эти каменные головки серые – это достояние иностранное». Мы рассмотрели фотографию закладки кочерыг. На полу стояла большая книга, иллюстрирующая достижения института. Мы листали ее и фотографировали. Мне запомнился горох Неистощимый 195. Мы узнали много интересного о луках репчатых, о помидорах, о моркови, о капусте Славе одной, о капусте Славе другой. «Сейчас у нас все грустно, – сказала пожилая женщина, и в её глазах стояли слёзы. – Всё на чистом энтузиазме. Напишите нам что-нибудь». Сергей Валентинович заметил, что она показала на книгу отзывов, а я не заметил. Сергея Михайловича всё не было.

Мы решили купить рассады и поехали искать банкомат. Яна увидела заправку и заправилась. Потом поехала прямо, проехала мимо банкомата, направо и налево. «Не туда едешь», – сказали мы Яне. «Как не туда?» – сказала Яна и медленно двинулась вглубь тесного квартала с новопостроенными на бывших полях многоэтажными домами – а потом вдруг сказала: «Мы же деньги ехали снять». Мы долго выбирались из квартала. У магазина с банкоматом висело на столбе объявление: «Дам взаймы до лета – тут же позабыв про это». В магазине Сергей Валентинович ждал у касс и зевнул. «Спишь, дядя», – сказала ему продавец-кассир. На выходе лежала газета «Всё Одинцово плюс», состоящая из объявлений. В ней продавали три четверти бревенчатого дома, приглашали супервайзера промоутеров, требовали горничных для VIP-гардеробов. Стройная женщина шестидесяти лет, хозяйственная и без проблем, хотела познакомиться с самостоятельным мужчиной близкого возраста для жизни. Для досуга были Рита и Лиза, Настя и Наталья, Тоня, Оксана, Лена и Таня, Олеся и Алина.

Когда мы вернулись в институт, Сергей Михайлович был на месте. «Надо планчик набросать», – сказал Сергей Михайлович и вышел из кабинета. В комнату заглянул мужчина и спросил: «А где Сергей Михайлович?» – «Ушёл в неизвестном направлении набросать планчик», – сказали мы.

В теплице с цветущей морковью Сергей Сергеевич начал чихать. Нам рассказали об осмиях. В селекционный бокс зашёл случайный пожилой мужчина. Он заблудился, и его выпроводили. Нас угостили фиолетовым перцем и сказали, что он невкусный. На небольшом участке за забором мужчина с белыми волосами рассаживал ирисы. Мы купили у него несколько корневищ. «Зачеркни карандашом номер 37, – сказал он Яне. – Карандашом, не фломастером! Слушать же надо, что я говорю. Это же полевой журнал». «Ты присаживайся, – сказал он мне. – Или у тебя спина не болит?» – «Предстоит ещё». – сказал я. – «А я вот уже не могу. Мне уже пятьдесят девять. Ты вот ради себя, а я ради чего? Ради науки? Вот вы мне полторы тысячи дали – три дня работы молдаван, землю вскопать». Он разделил, сбивая землю, корневища и добавил: «Я же автор тридцати сортов горошка душистого. Член британского общества».

Крым в июне и июле 2014 года

«добролёт»

Не видя людей ни в ком вокруг, объёмная женщина суёт объёмные чемоданы в багажное брюхо автобуса, занимая ими, как будто поедет сама, как можно больше места. Автобус медленно объезжает по периметру лётное шереметьевское поле, подъезжает к дальнему терминалу B, отданному «Добролёту». В нём уже есть кафе-бар «Севастополь» и кафе «Севастополь».

У кассы оплаты сверхнормативного багажа стоят чрезвычайно болтливые женщины и чрезвычайно болтливый мужчина. Все они чрезвычайно возмущаются ценами: «Вот, купили, называется, дешёвые билеты!» – как будто покупали билеты не у авиакомпании, а напрямую через телевизионные новости, и условия полёта стали для них полной неожиданностью. Арифметика не укладывается в головах: как так – чемодан весит двадцать килограммов, и надо платить за двадцать килограммов, а не за десять и десять везти бесплатно. Или, если багаж весит двадцать три килограмма, то надо платить за двадцать по одной цене, а за три – по другой. Чрезвычайно болтливый молодой человек достаёт телефон: «Надо сфотографировать и выложить на ютьюб!» Фотографирует ценник.

В свежем «Боинге-737—800» сиденья расположены плотно, но не тесно, хотя спинки не откидываются. Стюардессы молоды и очень красивы в своих сине-тёмно-голубых платьях. Надписи предупреждают, что фото и видеосъёмка на борту запрещена. Самолёт наполовину заполнен детьми, и когда взлетает, почти все они орут и визжат – от страха и восторга. В меню кроме воды, чая и кофе по сто рублей, бутербродов за двести и лапши «Роллтон» за сто пятьдесят – вдруг ручка «Сваровски» за полторы, духи в ассортименте и часы за десять тысяч.

Таганрогский залив открывается почти весь, и на южных его берегах вся земля разделена на обработанные кусочки земли. Блестит потом одно только Азовское море, и по одной линии от Керчи на север идут по нему длинные чёрточки кораблей. А потом начинается Крым: прижимается к морю оранжевый Чокрак, маленькой шишкой завершает конец длинного залива Казантип. Потом мы летим над ним самим – и он всё равно маленький, а к нему устремляются плавные линии пляжей. Я столько раз видел всё это на спутниковых снимках, но когда смотришь с высоты своими глазами – он совсем другой, без окружающего контекста, который можно масштабировать по усмотрению. Такова же оказывается Арабатская стрелка – удивительная: ровная узкая полоска песка и море по обеим её сторонам.

Всё ближе Симферополь – военные аэродромы, круглые поля. Ваня очень серьёзно взлетал – теперь очень серьёзно ждёт посадки: положил руки на ручки кресла, смотрит, молчаливый, в окно, осматривает самолёт. Самолёт мягко касается бетона: я никогда не слышал, чтобы приземлению так громко аплодировали, ещё и повторяли потом. Мы очень долго, как будто из другого города, едем к аэропорту. На кабинках паспортного контроля в слове «паспортний» стёрта буква «и» – освободили место для «ы». Не очень вежливые люди в форме направляют багаж на рентген: в Москве так встречают самолёты из Осетии и Дагестана. Перед аэропортом билборд – два вооружённых человека в камуфляже: «Партия „Родина“. Вежливые люди». Рядом с Серёжиной машиной стоит «копейка» с тремя семёрками в регионе. «Ничего себе, из Москвы приехала», – говорю я. «Это Крым», – говорит Серёжа.

симферополь—ленино

По дороге Серёжа рассказывает про то, что изменилось с марта и что они рады России и спокойствию. В Симферополе видели БТР. Вдоль пути – билборды новой жизни. Карта Крыма, раскрашенная в три российских цвета: «Крым и Севастополь возвращаются в родную гавань. В. В. Путин. Единая Россия». Жёлтые прописные на синем фоне: «ЛДПР». Молодая семья – мама, папа, ребёнок, – спускается с холма на луга: «Здравствуй, Россия, мы вернулись!» Партия «Патриоты России». Портрет чиновника: «Коммунистическая партия „Коммунисты России“ Леонид Грач. За возрождение Крыма и Севастополя».

ленино

В посёлке всё такая же размеренная тишина. Мы поехали в супермаркет АТБ («Грузинский, – шутит Серёжа. – «А тэбэ?»), купили продуктов на вечер: цены были по сравнению с московскими очень щадящими. Потом сидели у Серёжи, пили вино, потом пили виски и коньяк, что были в доме, и говорили обо всём, о чём надо было высказаться. Что после майдана пили таблетки от давления, что какие-то гаврики приходили и угрожали люстрацией, что на Украине по деревням ездит «Правый сектор», расстреливает и возит трупы по земле, привязав к «камазу», что какой-то крымский важный правоохранитель, владелец двух самолётов, лёгкого современного и восстановленного времён войны, уехал на Украину, заделался пламенным патриотом и позирует на фотографиях с оружием – и что сейчас хорошо и слава богу. Тётя Оля вскинулась на меня: «А ты ещё говорил мне по скайпу, что Путин нас не возьмёт! Что сейчас на Украине творится! То же самое в Крыму бы началось». Я говорил тогда, что не возьмёт, потому что тогда всем будет очень плохо. Сейчас же вспомнил историю про памятник Ленину в Ленино. Мама моя звонила в Крым зимой, и тётя Оля сказала, что памятник взяли под охрану местные патриоты. Потом мама звонила Лене, Серёжиной жене, и та сказала, что ну да, стоят под памятником местные бездельники, пьяницы да те, кому хочется подраться, а не с кем. Ещё я рассказывал им про «Единую Россию», что Путин не так замечателен, как они думают; что у нас те же воры, только воруют масштабнее, потому что денег больше; что скоро будет тяжело. Они говорили, что пусть тяжело, зато без войны. Я понимал их, они, полные надежд, не совсем понимали меня. Больше мы к политическим разговорам не возвращались.

ленино

У рыночного чайно-кофейного ларька, где продают также квас и морс, беседуют двое мужчин. «Была залызница, – говорит один, – стала железная дорога. Раньше захожу в поезд: «Здравствуй, Таня-проводница, наша «Укрзализныца». А теперь не знаю, надо что-то новое придумывать».

На прилавках на проходе к продуктовым рядам лежат одиночные ощипанные деревенские куры, домашний сыр (я брал его, чтобы начинять с базиликом лепёшки), снежно-белый творог, стоят пластиковые бутылки со свежим молоком, тут же и зелень. Мы застали последнюю черешню; начиналась вишня; абрикосы были и персики; молодая вкусная картошка; с настоящим вкусом розовые помидоры, которые за неделю подешевели почти в два раза – с шестидесяти до тридцати пяти; красный сладко-резкий лук; россыпи перцев. В рыбном уголке, где вьются кошки, день на день не приходится: то есть азовская барабулька, мелкая, но плотная и вкусная от жира, я жарил её, то только бычки, то мороженая кефаль, иногда хамса.

В вещевых рядах (половина торговых мест закрыта), там, где проход к отделению местного банка, – столы с деталями, инструментами: очень много совсем старых железок – болтов, гаек, ржавых молотков, газовых ключей, велосипедных шестерёнок, замков с ключами и без ключей. Всего того, что в других местах выкидывают, потому что есть много нового, но тут не бывает ненужного, ничего не выкидывают напрасно. А если выкидывают, то вот оно – здесь, на продажу.

Цены в магазинах постепенно растут. Вот, например, лежат в «Солнышке» рядышком две каталки одной и той же сырокопченой колбасы, но вторую завезли позже, поэтому ценники на них разные: 410 и 450.

По вечерам мы ходим с Ваней смотреть на поезда. Точнее, на один поезд, а потом, позже, на другой поезд. Прибывает короткий поезд «Москва-Керчь», из него выходит человек десять, все местные, и, судя по сумкам, большинство ехало не из Москвы, а из Джанкоя. Таксисты перед вокзалом скучают: раньше была работа везти мам с детьми в Щёлкино. Никому теперь не нужны и обменные пункты.

В центре посёлка, у здания суда, бывшего военкомата, под фонарём, обвитым листвой, сидит каждый вечер старик. Он молится и поёт. На скамейке и столбике рядом – равновеликие свидетельства его существования: какие-то справки, железнодорожный билет из Джанкоя, календарный листок (каждый раз – верная дата), вырезки с иконами. Он поёт и молится, и, наверное, этим наполняет смыслом всё вокруг, что без этого не имеет для него смысла. На старика не обращают внимания, тем более, что почти некому обращать; вечерами здесь немноголюдно, и днями тоже.

У шелковицы, которая растёт у ресторана, отпилили самую нижнюю ветку, которая была на уровне моего роста, и ягод теперь не достать, слишком высоко. Всё так же у Дома культуры роняют сухие раскрытые шишки сосны с длинными синими иглами. На улице Пушкина, напротив парикмахерской рядом с бывшим летним кинотеатром (меня ведь стригли в этой парикмахерской), видели ежа. Здесь много ежей. Здесь много летучих мышей, они порхают бесшумными тенями над дорогой между деревьями, почти неразличимые на тёмном небе.

Школу, где училась мама, переделали в профессиональное училище, а новая школа – сразу за старой. Заново открыли универмаг, запах которого – запах, обещающий чудеса, – я до сих пор помню. Раньше это был главный магазин посёлка, потом центр торговли сместился к вокзалу, и универмаг лет двадцать простоял пустым. Большие окна его постепенно били, внутри искали поживы, но ничего не находили. Теперь здесь продают мебель; окна вставлены.

В полной уже темноте мы с Ксеней идём по улице Чехова, нашей улице. В маленьких домах спят совершенно чужие люди, и только собаки лают. Раньше здесь вечерами было светло – теперь ни одного фонаря. Деревьев вдоль дороги как будто стало меньше – в детстве улица казалась очень зелёной: вся в листьях, в алыче, в вишнях. Когда я в школе говорил, что вишня – это дерево, мне не верила даже учительница биологии: в Арзамасе это кустарник. Много домов теперь пустует, тогда же улица была населённее. В самом её начале у людей по фамилии Ващенко была автомастерская: у дома всегда стояло по несколько машин, а у самих у них была двадцать первая «волга», и не только она. Летом на улице было полно детей. Помню, как я открывал в атласе нужную карту, чтобы показать им, где находятся Арзамас и Бежецк, откуда приехала в Крым моя бабушка, но никто не верил мне, что есть такие города, потому что города были такие: Симферополь, Керчь, Севастополь, Феодосия, Ялта. Самому главному на улице пацану я рассказал под большим секретом, что когда я иду по улице, облака движутся вслед за мной. Он коротко сказал остальным разбежаться с дороги по обочинам и проверил это на себе: «Смотри, за мной идут тоже».

Наш бывший дом стоит с тёмными окнами; там спят. Его в конце восьмидесятых купил крымский татарин Али, Алик, вернувшийся с семьёй на родину из Узбекистана; недавно он продал дом другим. Двенадцать лет назад я тоже шёл по улице, и жена Али, увидев, как я смотрю на дом, и узнав, почему, пригласила войти, и Али показал мне двор, в котором, конечно, всё изменилось.

Сейчас я тоже многое вспоминаю. Там вон за забором была будка рыжей собаки Кузьки, которая начинала зло брехать, когда дядя Ваня Петраков только ещё заводил в Ильичёвке под горой свой «Урал» с коляской, чтобы привезти нам парное молоко. А когда он с трёхлитровой банкой входил во двор, мы, дети, бросались на мотоцикл, который пах кожей, резиной, горячей сталью, бензином, и мчались под вишней быстрее всех мотоциклов в мире, выжимая скорость. Я помню звук мотора оранжевого «иж-комби», на котором возил нас на море другой дядя Ваня, Серёжин отец. Я помню, как именно открывалась дверь «кавзика», на котором на море возил нас ещё один дядя Ваня, второй дедушка моего двоюродного брата Миши. Под домом была песочница из морского, с ракушками, песка, в которой я терял свои танки, солдат, зато находил то, что потерял Миша, который приезжал за год до этого позже нас или в том же году, но раньше. Рядом с песочницей росла шелковица, которая почти не давала ягод. За домом пахло мокрыми абрикосами: они разбивались о землю, гнили, распахнутые; мы потом собирали косточки. Колодец назывался бассейном: воду туда заливали из водопровода, потом брали вёдрами; сделан он был ещё тогда, когда воду по улице привозили в бочке. Я помню, где в саду росли персики, грецкие орехи, черешни; вдоль дорожки, ведущей к туалету, было несколько кустов мелких яблок. Помню, как по саду бессмысленно и быстро бегала курица, которой дедушка отрубил голову. Помню, как пахло в высушенным жарой летнем душе потрескавшимся хозяйственным мылом, помню, как пахло зерном и скорлупой грецких орехов в сухом прохладном сарае. Помню, как зажигал рядом с ним, там, где хранилось сено, спички, как сено взялось огнём, а я стал тушить его сеном, и устроил большой пожар. Я побежал в дом, сказал маме и сразу уснул очень глубоким сном. Когда проснулся, вместо сарая была обугленная чернота, и все стояли во дворе и смотрели на меня. Дедушка был тогда ещё жив, но уже лежал в больнице, в Ленинском. Я вспоминаю, но рассказать Ксене ничего не могу.

Утром, когда я заношу на балкон тёти Оли помидоры с рынка, слышу вращение лопастей, вижу вертолёт, и мне кажется, что сейчас он пустит по посёлку ракету.

щёлкино

Мы поехали в Щёлкино в обед после дождя. Непривычно пуста была аллея, ведущая к морю, с кафе и сувенирными столиками, которая в такое же время раньше бывала запруженной праздными полуголыми людьми. На весь длинный пляж, уставленный свежими общественными грибами-зонтиками, сидели две девушки в купальниках. Море отъело часть берега, пляж стал уже.

В кафе «Бережок», где делают лучшие чебуреки на всём восточном побережье Крыма кроме меня, Ксени и Вани сидели только официантки. Чебуреки были такими же вкусными как всегда, с очень тонким, эластичным и слегка хрустящим тестом. Ваня спустился по ступенькам на пляж, смотрел на море, брал в ладони песок и ссыпал его вниз.

Туалет «Бережка» – поодаль, через дорогу, на пустыре: одинокая бетонная кабинка с железной дверью, запертой на ключ. В туалете – дыра в чистом бетонном полу и всё. На двери с внешней стороны висит лист бумаги: «Ключ от туалета находится в кафе «Бережок» (он висит над барной стойкой кафе, о чём знают все постоянные клиенты). На двери с внутренней стороны – тоже листок:

Товарищи, друзья!

Не надо какать на края —

Для этого есть яма,

Держите попу прямо!

Вымыв руки в море и вернувшись за столик, я смотрел на дорогу, ведущую мимо туалета к близким многоэтажным домам. По дороге шли две девушки. Дома были облезлыми, некрасивыми. Устремлённый в будущее город, придуманный для Крымской АЭС, продуманный, рациональный, затопило будущее, которого никто не ожидал. Мечты и планы людей вынесло центробежной силой непонятно куда: дикое малонаселённое место превратилось в дикий постиндустриальный курорт. Который превращается в полумёртвый нищий город, когда кончается краткий сезон.

После обеда на пляже начали появляться люди.

керчь

Все билеты на керченский автобус были проданы. Мы взяли машину – сто рублей до поворота на керченскую трассу. Ленинский небольшой лес перед каналом, защищающий посёлок от ветров, стал большим и высоким, а помню его зарослями кустарников. Канал обмелел и зацвёл.

Ваня спросил: «Папа, а что такое мир?» Я сказал: «Как тебе, Ваня, объяснить». А таксист ответил: «Мир – это когда нет войны. Человек – он всегда чувствует. Мне вот приходилось бывать, попадаешь в место и чувствуешь: здесь идёт война. Не знаю, как объяснить».

Вокруг была плавная степь, поля подсолнухов. Мы сразу поймали большой автобус, в котором сидело всего четыре человека. Над водительским сиденьем висела наклейка: «Машина застрахована, закодована, замiнована». Взяли с нас двести рублей, я думал, таких цен уже не бывает.

Когда мне было года четыре, дедушка подарил мне большой паровоз, железный, тщательный, на нём была даже обозначена принадлежность к Приднепровской железной дороге. Он сказал, что купил паровоз в Керчи. И я представлял Керчь как стоящий в стороне от степной дороги большой трёхэтажный магазин игрушек. Я и потом, когда уже попал впервые в этот город, воспринимал его как место, где встречаются удивительные вещи. Потому что тогда, в первую поездку, мы с мамой перешли от автостанции через дорогу и речку в бетонных берегах и попали на рынок с большим куполом – а перед самым входом в него какой-то человек продавал с табуретки маленькие, размером с детскую ладонь, пластмассовые маузеры. Стоили они дорого, то ли рубль, то ли полтора, но мне купили целых два: синий и оранжевый. Никогда и нигде больше я таких не видел. Возможно, их делал сам продавец.

С тех пор в Керчи я всегда иду сначала на рынок. Только теперь – в рыбный корпус, покупать бычков и смотреть на всё остальное: камбалу и пиленгасов, мидии и ставриду, копчёную барабульку, вомеров, катранов, кефаль и ее вяленую икру. Рыбы не так чтобы много для рынка такого большого портового города, и в основном это вяленые бычки. И, чего я раньше не замечал, – отдельно икра бычков и икряные бычки, очищенные от голов, кожи и внутренностей и запакованные в пенопластовый лоток. Я купил бычков в Москву, мне завернули их в газеты с позавчерашними новостями, а ещё взял варёных рачков.

На Митридат мы поднялись по любимой лестнице, начинающейся от Армянской церкви и ведущей тихими задворками к Митридатским переулкам и раскопкам Пантикапея. На горе дул сильный ветер, срывал с детей кепки. Летали кузнечики, лежала каменистая степь, покрытая городом, завязывались и развязывались тропинки в Пантикапее, море было сухого голубого цвета. Мы сели на камни, съели рачков; потом долго спускались по Митридатской лестнице, насыщая зрение морем, небом, листьями южных деревьев.

Перед Лениным на центральной площади на огромном флагштоке поднимался и опускался огромный российский флаг, как раньше поднимался и опускался украинский. Сувенирные палатки, которых было здесь раньше много, перенесли на набережную. Ассортимент их значительной частью состоял из шуток про вежливых людей, изображений Путина, российских гербов на магнитах и везде, другими приметами новой курортной эпохи.

Мы ушли оттуда в ЮгНИРО, рыбно-океанографический институт: там есть морской музей. Он начинается уже на входе, с чучел акул и черепах, потом продолжается вдоль лестницы ещё на два этажа вверх, заходя в пару полутёмных комнат. Сотни рыб и других морских жителей, привезённых научно-исследовательскими кораблями: тусклые, сухие большие и малые тела, стоящие на подставках, лежащие в витринах, подвешенные под потолком, глядящие невидящими стеклянными и пластиковыми глазами. Случайно и неслучайно выловленные в далёких и близких морях, в океанских глубинах – и попавшие в загробный мир: тут продолжается подобие существования во времени того, что обычно прекращается распадом в морской воде, перевариванием в желудке хищника.

Когда мы шли обратно к автостанции по пустым, слепящим, раскалённым улицам центра, с одноэтажными каменно-известковыми домами, я почувствовал, насколько Керчь напоминает тишиной степной посёлок вроде Ленино: как будто история испарилась и осталась только эта сонная вневременная жара.

эпитафии

В любимом керченском книжном «Знание» на углу Ленина и Циолковского, где всегда выуживаю краеведческие сокровища, я купил книгу филолога Энвера Озенбашлы «Эпитафии крымцев». Он собирал их на кладбищах Узбекистана, Крыма, Запорожской и Херсонской областей. Сделана книга дилетантски, в предисловии правда мешается с вымыслом (утверждается, например, что численность населения Крымского ханства составляла четыре миллиона человек, то есть завышается примерно раз в десять), но ценна уже одним своим существованием. Вот несколько эпитафий из неё, переведённых автором на русский.

***

По дороге в Бухару я искупался,

Но, не довольствуясь этим, прыгнул

С моста, не думая о последствиях.

Здесь я поранил голову

И погиб молодым.

***

Мы не нашли твою могилу

И для вечного поминовения

Это место сочли достойным.

***

Был я молод, старым стал,

Но жизнью не насладился.

Вырастил ребёнка

Но не довелось порадоваться за него.

***

Моя больная душа не смеётся,

И никто не знает о моём состоянии.

Сердце разбито на кусочки

Но оно укрыто и никто его не видит.

***

В Крыму моя Родина,

В селе Калач жильё,

Могила в Кемерово

В Самарканде памятник.

***

Заболел я неизлечимой болезнью

И распрощался с этим миром.

Не плачьте, мои родненькие

Я испил сладкий напиток смерти.

***

Родился я в селе Улан-Эли,

Был на Отечественной войне.

Когда вернулся раненым,

Никого не было в моём селе.

Не щадил я своей жизни

Ради тебя, Родина.

Но не суждено мне было жить на Родине,

Моим жилищем стала могила.

Когда будете играть свадьбы,

Вы все пойдите туда.

И помяните тех, кто умер,

Не увидев своей Родины.

***

Цель посещения могилы – молитва,

Сегодня она для меня, завтра для тебя.

***

Потоки воды текут и уходят,

Омывают камни и уходят.

Этот мир – окно, в которое

Каждый пришелец смотрит и уходит.

***

Пришёл я в этот бренный мир,

Но лицо моё не смеялось.

Терпел много унижений, тосковал

Но никто не знал об этом.

***

Напишите моё имя на могильном камне:

Мне лишь недавно исполнилось тридцать пять лет.

***

Из лона матери я вышел на базар,

Купил здесь саван и вошёл в могилу.

***

Ах, отец, отец,

Откуда мне взять тебя?

Кого мне поставить

На твоё опустевшее место?

***

Ешьте с радостью фрукты

В моём саду.

А после моей кончины

Мои дети, живите дружно.

феодосия

Всё пусто: пусты центральные улицы, пуст центральный пляж, пусты кафе и детские аттракционы. В сквере у кинотеатра «Крым» встретил парня и девушку, приехавших поездом: «Четыре границы: в Белгороде, Харькове, Мелитополе и Джанкое; не понимаем, чего мы вообще решили так ехать».

По платановой улице Горького, вдоль Аллеи героев с простыми и человечными бюстами моряков и сухопутных, мимо послевоенных, ещё с архитектурными излишествами, домов, мимо якоря крейсера «Красный Кавказ», мимо военных и заводских заборов, под осыпающимися шелковицами и абрикосами, мы шли к Старокарантинной улице, к генуэзской крепости, ставшей потом карантином, где передерживали рабов. Феодосийская крепость сильно разрушенная, но живая: к стенам прилеплены небольшие белёные хаты, а в них люди. От башен виден весь Феодосийский залив, до тех теряющихся в синеве мест, где когда-то стояла деревня Сабике, Собяки по-русски, где родился дед. От маленькой серокаменной церкви в степной тишине доносится духовное пение. Пробрались в башню Христа, чтобы посмотреть на море через разломы, – а внутри неё сидит пожилой всезнайка, ловит случайных туристов. Сначала расправился с пришедшей до нас, из Иркутска: продал ей собственный буклет про крепость, где и генуэзцы, и стихи про мужское здоровье. Потом принялся за нас: «Так, молодые люди, вы откуда к нам прибыли? Здесь очень небезопасно находиться. Вот подойдите, я вам покажу, где именно».

Церковь обсажена цветами, перед церковью – стенд с православной музыкой, откуда она и несётся. Ближе к морю – памятник Афанасию Никитину, который возвращался домой через Кафу. Ближе к городу – наглядная агитация: «Православный храм – это место особенного присутствия Бога на земле, поэтому, всегда помня об этом, вести здесь себя нужно тихо и благоговейно». Далее – подробный свод наставлений, напоминающий правила пользования общественным транспортом и имеющий ту же, отнюдь не божественную природу: «Прикладываясь к иконам, надо целовать изображение руки, край одежды, а не дерзать и целовать изображения Спасителя, Пресвятой Богородицы, святых угодников Божьих в лицо или губы. Нельзя прикладываться к святыням накрашенными губами. Если вы пришли на богослужение, нужно оставаться до его окончания. Воздерживайтесь от замечаний и упрёков, даже если кто-то что-либо делает не так – ставит свечу, крестится, кланяется. Виноват не человек, а десятилетия гонений на Православную Церковь», – прочее, прочее, не воздерживаясь.

Да, тут был греческий, итальянский, турецкий, русский, советский город.

коктебель

Мы целенаправленно шли к испытанной комнатушке недалеко от автостанции, на углу возле церкви. Позвонили в ворота, вышла хозяйка, округлившаяся в лице и прибавившая золотых зубов, которых и раньше было довольно. Она открыла калитку прямо на Ваню, утомлённого феодосийской прогулкой и душным «пазиком», а потому присевшего. «Жильё сдаёте?» – «Нет», – ответила и помотала головой. Но я, сказав «жалко», упомянул, что мы у неё были, – и она уже радушно пошла показывать комнатки: свободных мест было много. Мы взяли ту, в которой жили и раньше, рядом с беседкой. «А тут вот, помню, поляки жили». – «А, поляки! – сделала она вид, что вспомнила. – Вот девочка у вас только подросла». А я не смог понять, почему она сказала, что мест нет, – разве что приняла нас за налоговых проверяющих.