Читать книгу "Via Roma"

Струнино в конце января 2016 года

Позвонил сосед Юра и сказал, что наша калитка открыта. Армянские люди, построившие нам дом и следящие за ним зимой, забыли, видно, закрыть. Телефон их был вне зоны доступа, и я поехал в Струнино.

Калитка и правда была настежь. Закрытый замок висел на калиточном ушке. Вокруг дома лежал тяжёлый белый снег, правда, дорожка была расчищена сразу после сильных январских снегопадов, но перед небольшим последним. Лопата была на крыльце. В нашей комнате стояла ёлка, наряженная тёмными разноцветными шарами.

Я расчистил дорожку, выпил кофе из термоса, закрыл дом и калитку и пошёл обратно к станции. Снег лежал на городе, придавливая его к земле. Толстый слой льда, покрывшего Заречную улицу, был весь изрыт дырами, полными воды. По улице медленно, но упрямо двигался огромный дальнобойный фургон с носатой кабиной размером с однокомнатную квартиру. В разных концах Заречной я встретил две похожих молодых семьи: рослые отцы со снегокатами на верёвках, одна мама с бульдогом, другая без, по двое хороших детей. Магазинчик на площади Кирова, самый неказистый из тех, которых несколько в потрёпанном сталинском доме (бывшем, наверное, когда-то самым престижным в городе), в который мы и не заходили никогда, в очередной раз переименовали: теперь в «Рыбмясик». Мост через реку Горелый Крест, под которым она переходит в пруд, был заполнен глубокой и красивой коричневой водой, по которой ехали красивая и новая, но грязная «Тойота», красивый и новый, но грязный БМВ. Снег на пруду был расчерчен широкими зелёными бороздами. По улице Фрунзе проехал ассенизаторский автомобиль с надписью «Фанта, сливайся». На магазине белорусских продуктов «Сыр в масле» у рынка появилось объявление о том, что многие товары у них продаются теперь без розничной наценки. Рядом с магазином стояли в нерешительности мужчина и женщина с сумками: они вроде бы всё, что нужно, купили – и вот куда теперь идти? Надо, наверное, идти домой. Куда ещё идти, что ещё делать в этом бессвязном маленьком городе в такую погоду, когда тебя пригибает к земле мокрым воздухом – как тяжёлый тающий снег прижимает к земле дома.

По почти пустому вагону электрички седая женщина несла постельные комплекты. Она подсела к одинокой пассажирке и, наклоняясь к ней всё ближе, смотря в глаза, показывала разложенное на соседнем сиденье бельё: и такой комплект, и такой комплект; но никому не нужны были постельные комплекты.

Напротив меня сидели мать и дочь, ехавшие из Александрова. Мать с аккуратной причёской интеллигентной женщины была в очках, в длинной чёрной юбке, бежевой куртке с лёгким меховым воротником и оторочками на рукавах того же меха, в остроносых чёрных полуботинках с длинной подошвой. Она читала книгу в мягкой обложке. Шея её была обвязана полупрозрачным платком. Дочь была гораздо выше неё, с совершенно прямой спиной, в аккуратной голубой куртке и в тёмно-синих ровных джинсах на очень длинных ногах, и платформы туфель добавляли ей ещё роста. Ей, русоволосой, было лет двадцать, и на слегка пустоватом лице её было выражение той самоуверенности, жажды выси, которое свойственно этому возрасту: когда кажется, что мир только тебя и ждал, чтобы наконец измениться. Она сложила руки на лежавшей на бёдрах тряпичной бело-бирюзовой сумке и смотрела в окно, где только что были Арсаки, а вот уже 90-й километр, а за ним уже и Бужаниново. Перед окном у них стоял массивный чемодан. На нём, уже на уровне окна, лежал чемодан поменьше. На сиденье рядом с матерью и её сумкой, у окна, стоял ещё один, совсем маленький чемодан.

Прошли контролёры с охранниками. На платформе 83-й километр из вагона выбежали двое безбилетных и устремились в следующий.

Москва-Сортировочная в марте 2016 года

Я набрал в «Яндекс. Картах» слово «музей», начал обследовать Восточный округ. Увидел музей «Великий почин», и мы поехали с Ваней на 5-ю улицу Соколиной Горы. Я давно не был на переходе над станцией Москва-Сортировочная, а Ваня ни разу не был.

Перед депо стоял серебряный Ленин с большими ладонями, со странным башкирским лицом, с паучьими бровями. За ним виднелось жёлтое круглое паровозное здание. Наверное, как раз в нём в 1919-м железнодорожники устроили первый субботник, бесплатный ремонт паровозов с вечера до утра ради победы над Колчаком, после чего пили чай, говорили о текущем моменте. Всё ради будущего, ради будущего, но каким они представляли себе это будущее – в виде бесконечной работы, в виде бесконечного отдыха, каким? Цивилизация исчезла, уже не узнать – как не узнать, каким представляли своё будущее шумеры.

Мы не нашли входа в музей, пошли вдоль забора и свернули налево, пошли вдоль рельс, увидели на путях электровозы, тепловозы, новые маневровые ТЭМ-ТМХ, а справа из-за окон депо взглянули на нас пражские ЧМЭ3.

Мы поднялись на пешеходный переход и смотрели на широкую станцию, раздвинувшую город, на длинные сортирующиеся составы, на многоэтажные вокруг дворцы, предназначенные для счастья – для жизни в Москве со всеми удобствами. Я вспомнил, как две жизни назад мы жили недалеко отсюда, на углу Авиамоторной и Юрьевского, в странной угловой полууголовной квартире, как гуляли по Введенскому кладбищу (я тогда любил ещё кладбища), как пили ночью на этом мосту мадеру, закусывая мандаринами, а под нами дышали составы.

Это место принадлежит машинам, строениям, грузам, перевозкам, колёсным парам. Это коммунистическая пустота, куда прячутся люди, отринутые другим людьми, потому что здесь почти нет людей. Пакет на тепловой трубе перестал шевелиться, из-за него поднялась рыже-белая кошка. Перед пакетом лежало красное пальто или не пальто. Мы пошли дальше вдоль зелёных гаражей, из-за них вышел бродяга в своих единственных одеждах, с другим пакетом. Он обернулся.

Парковка в несколько этажей перед платформой Сортировочная появилась ещё при нас, но вот этого молочного автомата с коровой наверху тогда не было. Кто же тут покупает молоко, в этом странном нигде, может быть, эта одинокая кассир РЖД Ольга или Елена? Тридцать два рубля стоит поездка до Казанского вокзала, и мы ехали мимо длинных граффити Золотой улицы, над которыми стоят бесчеловечные конструкции «Салюта», обогнали с бутербродами в руках рельсовый автобус, который видели на станции, Яузу переехали, перед которой расчистили странный промышленный угол, а потом побежали на сорок первый троллейбус.

С Матросского моста мы видели, как из тоннеля вырвался в сторону Сокольников поезд метро. «Осторожно, двери закрываются, – сказал Ваня. – Следующая остановка – Зельев переулок». Откуда он знает, подумал я, если мы с ним ни разу не ездили до него на троллейбусе. «Откуда ты знаешь? – спросил я. – На карте, что ли, видел?» Ваня смутился, показал на свою голову: «Ум».

А позже он сказал – уже по другому поводу, то есть без повода: «У меня не простые глаза, а исследовательные».

Арзамас в марте 2016 года

Городской архив, пишут «Арзамасские новости», переселили из Спасо-Преображенского храма, самого старого в городе, с новгородскими, как объясняла нам лицейская учительница истории, ладьями на крестах. То, что у церкви новый хозяин, заметно издалека: его купола глубокого, августовского зелёного цвета перекрасили тоже в зелёный, но молодой, и сразу храм стал как будто поддельным, занимающим не своё место. (Вспомнил, что рядом, прямо под тем, что осталось от Спасского монастыря, на улице Урицкого, бывшей Спасской, жил знакомый отца, работавший в конторе вторсырья, и поэтому имевший доступ к книгам, которые продавались в обмен на макулатуру. У него куплены многие книги в наших шкафах.)

В колоннаде Воскресенского собора, на углу, давно стоит завёрнутая в материю статуя: вероятно, будущий памятник патриарху Сергию Страгородскому, арзамасцу; для памятника всё готовят подходящую площадь. Собор, говорит мама, собираются ремонтировать. Мы обошли его, чтобы дойти до обрыва: сгоревший дом, привезённый откуда-то заваренный стальной ларёк, дальше сухие зимние заросли. Зато отреставрирован, перекрашен бывший давно в небрежении следующий после сгоревшего особняк с классическим фасадом. На соборе – я не видел её раньше – повесили доску с именами погибших в Афганистане и Чечне. И ещё одну – на ней, на основании того, что церковь построена в честь избавления от нашествия галлов и с ними двунадесяти языков, объявляется: благочестивые арзамасцы почитают сей святой соборный храм как памятник всем защитникам отечества минувших, настоящих и будущих времён. Странная память – заранее, про запас, о ещё не случившемся.

Мы зашли в Николаевский монастырь; я ощутимо вспомнил, как мы с отцом бывали в его главном здании, когда там был хозяйственный магазин: его полы, как там всё было расположено, запах гвоздей. После закрытия в двадцатых монастырь заселили обычными горожанами, он стал называться Комсомольским Городком, адрес и сейчас такой: на одном из жилых, бывших монастырских, домов висит табличка. Место было бедное, запущенное, ветхое, полузаброшенное, как многое на задворках старого арзамасского центра. Монастырь вернулся в девяностых (вспомнил, как настоятельница и другие монахини покупали у меня на рынке огурцы). Не так давно подняли синий купол на ещё одну восстановленную церковь – пару лет назад я видел его на земле. А сейчас уже звонят колокола на новой колокольне, построен чуть подальше новый дом с бревенчатым верхом – гостевой, должно быть. И что-то ещё изменилось, подумал я, вид стал другим: и понял, что не хватает какого-то старого дома (сгорел, сказала мама). Стало видно далеко, до самых Ивановских бугров, где казнили несколько тысяч разинцев, и я вдруг представил себя человеком, который смотрел на казни именно с этого места, почувствовал ненадолго, каким тогда был город: сжатым, коротким.

Отец подошёл поздороваться к одной монахине. Это оказалась мать Димы Грачёва, который занимался у отца борьбой, потом – после армии, откуда он слал отцу письма, – пошёл по другой части, уехал в Москву. В 1996-м его зарезали у клуба «Юджин», бывшего кинотеатра «Юбилейный», и отец ездил в морг и видел одиннадцать ножевых ранений на воспитанном им теле, после чего стал другим человеком. Я тогда много времени проводил в студклубе, каморке на запятках пединститута; кто-то спросил, что такое случилось, что по улице Кирова идёт большая процессия и разбрасывает цветы, и Дима Рьянов, главный в клубе, объяснил, что хоронят известного мафиози Грача.

По улице Карла Маркса, единственной в городе, считающейся пешеходной, разъездились автомобили. Раньше разрешалось заезжать только тем, кто на ней живёт, а сейчас мы идём – и одна за одной обгоняют сквозные машины, не снижая скорости. «Уже и в газетах об этом пишут», – говорит мама. Я по пути от Площади к водонапорной башне по привычке проверяю, всё ли на месте и что изменилось на улице. Бронзовый арзамасский гусь стоит перед новодельной, нередкой безвкусицы гостиницей «Реавиль»; там в ресторане есть «фермерский цыпленок, приготовленный при низких температурах под соусом «Сациви» и «корейка поросёнка sous vide с сыром под соусом «Раше», но всё недосуг туда зайти. На боковой дощатой стене бело-розового дома с полуколоннами, где Гайдар читал вслух свою первую повесть, есть квадратное, поставленное на угол, окошко; теперь оно с пластиковой рамой. Первая школа, бывшая женская гимназия, – я вспомнил переходы из нового кирпичного здания в деревянное и из деревянного в старое каменное. Кинотеатр «Искра», один из первых в городе, где мы ещё пару лет назад смотрели кино, окончательно закрылся, оставив давние афиши; у меня там украли отличную школьную сумку когда-то, а потом, уже в лицее, мы ездили сюда смотреть «Андрея Рублёва». Лавка «Зайка моя», бывшая церковная, от которой как раз и осталось слово «лавка». Площадь-перекрёсток перед сквером с бюстом Маркса на месте двух церквей: тут всегда кто-то околачивается в ожидании чудесного образования выпивки или лежит под оградой во сне, и сейчас тоже пожилой потрёпанный человечек ходит туда и сюда. Советское время обессмыслило это пространство, заменив здания пустотой, притяжение – отталкиванием; для меня сквер и бюст уже были данностью, и всё равно я никогда не смотрел в его сторону, хотя он на самом видном месте, смотрел только на растущие там слабые пирамидальные тополя, которых нет больше нигде в Арзамасе. А что, я подумал, это было для тех, кто здесь живёт: привыкать к промежутку на месте главной архитектурной точки, для тех, кто живёт, например, в трёхэтажном доме с модерновыми завитками вокруг окон, где на фронтоне тонкий молот с широким серпом разделяют надвое число 1928. Потом дом, где окна забиты колхозными социалистическими обязательствами, а сам он полунакрыт маскировочной сеткой. Потом бревенчатый дом напротив пединститута – построенный в девяностых, с резными наличниками, он уже кажется лет на тридцать старше, чем на самом деле. С перекрёстка я вижу столовую пединститута и вспоминаю, что был там всего два или три раза, что еду там давали по талонам какого-то неясного конвертирования. (Вообще тогда, поступив в пединститут – медалистов брали просто по собеседованию, я провёл перед приёмной комиссией минуту, – я увидел совсем другой, непривычный, чужой Арзамас: глазами людей, приехавших в него из других городов и деревень.) Дальше я ищу на одном из двухэтажных, с каменным низом и деревянным обшитым верхом, домов по правой стороне круглую металлическую табличку Северного страхового общества, и снова не нахожу, а ведь когда-то была. По пятнисто окрашенному бронетранспортёру в Сквере Победы, бывшем городском парке, ползают дети; рядом МИГ-21; это всё новые веяния – вместо секретности выставлять то, чем занимается город, на самое видное место: у Приборостроительного завода теперь и МИГ-25, и корпуса списанных ракет без начинок. Двое молодых полицейских, с которыми отец разговаривал на Площади, уже тут, на конце Карла Маркса, – заводят в свою стеклянную будку двух молодых людей, один из которых несёт открытую бутылку пива. «Более того, вы, если кого увидите, кто так же пьёт, – говорит один полицейский, – сразу звоните 02». Форма на полицейских сидит как подбитые ватой мешки.

Всё тает, течёт. Снега накануне нападало много, и всё тает, течёт, коричнево брызжет из-под колёс. На территории ликёро-водочного завода достраиваются уже целых два новых дома (вспоминаю, как часто видел руки, которые передавали из-за деревянного забора бутылки ожидавшим). В нашем конце Калининской расселились во множестве вороны: по два, по три, по четыре гнезда на дерево, как на кладбище. Я смотрю на неприметные бедные куртки женщин, на их бесформенные головные уборы и понимаю, что всё это оттого, что одежду тут покупают нечасто. Есть вещи и поважнее одежды.

Богородское кладбище в апреле 2016 года

На крестах деревянного храма Николая Чудотворца сидят чайки, потому что рядом полигон Тимохово: туда, подальше от большого города, малых городов, свозят отходы, как сюда, на Богородское кладбище, свозят ненужных неживых людей; по близкому горизонту проезжает к Москве серо-красная электричка; холодно, ветер; холодно до костей, стыло; храм занят отпеванием других, и мы сначала стоим, рассматриваем пустые чёрные надгробные плиты с ценниками – «Осторожно, памятники не закреплены», – а потом все вдруг оказываемся в буфете; в пустом холодильнике только две бутылки черноголовского «Байкала» и одна бутылка «Тархуна», на холодильнике маленькая новогодняя ёлка с игрушками; по телевизору Эрдоган, Порошенко, сериал «След»; на прилавке накрытые плёнкой не нужные никому пирожки; столики пусты, часть из них соединена в поминальный длинный угол, как будто недавно покинутый; быстрый спортивный продавец разливает чай, растворимый кофе; «За четверть ляма в месяц – чего бы не порвать», – говорит ему зашедший знакомый или кто; кофе горячий и горький, но хотя бы горячий; пора идти, и все мы идём; мы заполняем небольшой храм, в руках у нас свечки и надрезанные посередине бумажки, чтобы продеть свечки; «Разговаривающим в храме насылаются скорби», висит табличка; на два табурета ставят гроб с тётей Тамарой, закрывшейся, похудевшей, красивой; мы кладём в её ноги цветы, у неё в ногах множество роз и гвоздик; на два табурета рядом ставят гроб с незнакомым полным мужчиной; на него смотрят несколько женщин и смотрит девочка-подросток, которая не переставая плачет; я зажигаю свечку от другой свечки, и она не сразу зажигается, а потом гаснет; зажигаю её от другой свечки, потом от моей свечки зажигаются другие свечки; я читаю прикреплённый к брёвнам листок, где перечислены суеверия, связанные с погребением: «Православные христиане не должны исполнять и принимать во внимание обычаи: завешивать зеркала в доме, где есть покойник; класть в гроб вещи и продукты», – на подоконнике стоят гвоздики и розы, и служительница говорит дьякону: «Может, на пол составить, а то упадут», – «класть на лицо покойного блин, а потом съедать его, веря, что этим уничтожаются грехи покойного», – «Не заденут, так и не упадут», – отвечает дьякон, ставя перед гробами подставку для книги, потом отходит ко входу и закрывает одну створку дверей, – «считать, что ближайшим родственникам покойного нельзя участвовать в перенесении гроба», – «Поставь на пол», – говорит служительнице другая служительница, и служительница составляет цветы на пол, – «верить, будто человек, вернувшийся в дом после выноса тела и до возвращения с кладбища, непременно умрёт», – двери алтаря открываются, и священник, седовласый и седобородый, но с голым каким-то лицом пожилой человек, оборачивается, – «считать, что нельзя смотреть из окна на похоронную процессию, а не то умрёшь», – священник неразборчивой скороговоркой читает положенное, чтобы совершился обряд, – «на поминках ставить для усопшего рюмку водки и хлеб», – слева вступает небольшой-небольшой тонкий хор, – «сохранять эту поминальную рюмку до сорокового дня; лить водку в могильный холм; произносить: «Да будет тебе земля пухом», – по храму разливается мягкий рассеянный апрельский свет, он обнимает длинные завивающиеся дымные нити и заполняет всё, – «рассыпать по могиле хлебные крошки; подавать в храме записки за самоубийц в Духов день», – и все лица освещены, как если бы на них кто-то внимательно смотрит, – «верить, что душа умершего может принимать облик птицы или пчелы; верить, что если покойник не отпет, то его душа остаётся на земле призраком», – священник подходит к плачущей вдове полного мужчины и обнимает её, и шепчет ей на ухо: «Он живой, живой», и что-то ещё, и на лице его радость, которую он хочет ей передать, – «верить, что человек, случайно вставший во время отпевания между гробом и алтарём, непременно скоро умрёт», – «Такой его срок, – говорит ей священник, – а ты своего срока не знаешь, это только вон кто знает», и показывает ей на алтарь, – «верить, что погребальную землю, которую дают на заочном отпевании, нельзя хранить больше одного дня», – а с тётей Тамарой прощаются Снежана и Максим, они целуют её долго, и больше её не увидят, – «верить, что кремация может послужить причиной болезней детей или внуков кремируемого», – священник встаёт между гробами и говорит, что мы бессмертны; он говорит, что это всего лишь убранные по всем правилам оболочки лежат перед нами, а души бессмертны, и мы должны молиться за них, ведь чем больше заступников, тем слышнее заступничество на сороковой день, когда господь решает и судит; они живые, говорит он, и не надо печалиться о них, а надо молиться; и что не надо слушать тех, кто говорит, что только в семи храмах и семи монастырях надо молиться, потому что чем больше заступников, тем лучше для тех, за кого заступаются; ведь они, лежащие здесь, больше не могут попросить за себя, потому что срок их закончен, но мы ещё живые и ещё за них молиться можем; они живые, говорит он, а это всего лишь оболочки, которые уйдут в землю, ибо из праха прах и в прах вернётся; и на могилах, говорит он, прибирайтесь для себя, не для них, чтобы вам не было стыдно, и что богатые украшения могилам ни к чему, им, рабам божиим Тамаре и Виктору, чадам, это уже всё равно, им нужны память и молитвы; и что не нужно беспокоиться о том, что руки не лежат у покойного на груди, а упали, потому что это чистая физика, сначала тела ещё теплые, а потом остывают, и им уже всё равно, всё равно; и, пользуясь случаем, напоминает он, сейчас время Великого поста, и надо поститься, молиться и задумываться о своих поступках, ведь когда приходят на исповедь, такое слышишь, что волосы дыбом; и что нужно помнить о том, что нас оттуда видят, ведь, говорит он, даже когда во время службы я сделаю что-то не так, мне стыдно, потому что бабушка на меня сверху смотрит и всё видит; и говорит, что надо всегда помнить о том, что делаешь, потому что никто из нас не знает, что случится с ним вечером; и он весь радостный, живой, этот священник, каждый день провожающий оболочки, успокаивающий бессмертные души; а потом мы бросаем по три горсти холодной песчаной земли, – туда, где лежит закрытая в дерево такая ясноглазая, жизнерадостная когда-то тётя Тамара, уничтоженная, вытянутая, вымученная раком, – вниз, вниз, вниз, правой рукой; и могильщики тщательно подбирают на её холм вынутую из земли землю.