Читать книгу "Via Roma"

Арзамас в мае 2015 года

Книга Розанова «По тихим обителям» начинается так: «В Саров надо ехать не через Арзамас, через который едут почти все, а через станцию Шатки, следующую за Арзамасом в направлении от Нижнего. Большой тракт, проложенный от Арзамаса и идущий мимо Сарова, страшно разбит несоразмерно большой ездой по нему, колеи чрезвычайно глубоки, и тройка лошадей почти все время тащит коляску шагом. К тому же ямщики этого большого тракта избалованы и развращены хорошим и верным заработком, – и тем, что без них едущим никак не обойтись. В Арзамас нижегородский поезд приходит около 4 часов пополудни. На вокзале спать негде: на лавках, на полу стоят, сидят и лежат (даже на полу лежат) всевозможные больные, калеки, слепые, параличные, которых ведут или которые едут „к Угоднику“. Собственное имя Серафима Саровского здесь уже не называют, заменив его нарицательным и обобщенным „Угодник“, в котором как будто больше силы и припадания. Вся площадка около вокзала заставлена тройками, парами и одноконными кибиточками, которые жадно подхватывают пассажиров. Плата за тройку взад и вперед, с заездом из Сарова в Серафимо-Дивеев монастырь, стоит 25—30 руб., одноконная полутелега-полукибитка стоит 5 руб. До Сарова 60 верст. И как за поздним приходом поезда невозможно в тот же день доехать до Сарова, то приходится ночевать в дороге. Ничего не знающие пассажиры тут-то и узнают неправильность избранного маршрута. Кроме деревень, до Сарова ничего не встречается. Ямщик привозит пассажиров в ту крестьянскую избу, которая уже стакнулась с ним и где он получает „за гостей“ 2—3 стакана вина и сколько-нибудь денег, а пассажиры, которым нет выбора, получают клопов, духоту, грязь и вонь, и платят по четвертаку за самовар воды и почти столько же за кринку молока или ломоть хлеба. Напротив, от Шатков, которых почти никто из едущих не выбирает, по незнанию, исходным пунктом отправления в Саров, – лежит хорошая, не разбитая дорога, пара лошадей все время бежит рысью, а главное – получается отличная ночевка. Поезд приходит в Шатки часов в пять пополудни. Дорога сыра, местами грязна, но везде сносна, нигде не опасна при хорошем ямщике, умеющем объехать и совершенно негодный мост, и крутой овраг. Плата отсюда 15 рублей».

Розанов ехал из Нижнего, потому что между Москвой и Арзамасом тогда ещё не было железной дороги. Вокзал – это теперь станция Арзамас-1, и единственный поезд, который приезжает сюда из Москвы, – «Москва-Берещино». Берещино – это небольшая станция в лесах, на самом деле поезд едет в Саров, о чём все местные, конечно, знают. Поезд едет и через Шатки, но все паломники сходят в Арзамасе: от Шатков до Дивеева прямой хорошей дороги нет.

Но большинство паломников едет не на этом поезде, который прибывает в Арзамас в неудобные три утра, а на тех поездах, что идут через Арзамас-2 («Второй Арзамас», если по-арзамасски), – казанские, сибирские. Отсюда они и едут в Дивеево на такси. Раньше железнодорожный вокзал был также и междугородней автостанцией, так что можно было сразу пересесть на дивеевские автобусы. В прошлом году автостанцию перенесли в нижнюю часть города, соединив с пригородной, и паломникам теперь нужно пересесть на городской автобус, доехать до Площади и ещё пешком спуститься вниз по Гостиному или Мучному ряду. С одной стороны, довольно неудобно, с другой – таким образом они видят исторический центр Арзамаса со всеми восстановленными за последние годы церквями, а город получает дополнительных туристов, которые оставляют и кое-какие деньги. Таксисты берут от Арзамаса-2 до Дивеева по 350 рублей с человека, убеждая так: «Вы и на утреннюю службу успеете, а на автобусе опоздаете».

Автобусы стали ходить реже, «единицу» от вокзала мы ждали чуть ли не полчаса, а потом поехали на рынок, и снова ждали «единицу» или «семёрку» очень долго. Новые ещё не так давно «лиазы» стареют, дряхлеют на глазах, переваливаются как столетние, не ремонтируются, салоны изнашиваются; про старые и говорить нечего.

На рынке обычная толчея и теснота, всюду рассада, рассада, и даже женщина, которая продавала сушёные грибы, сказала мне: «Мужчина, капусту помнёте!» – а это не капуста никакая, это мы купили два пучка редиски, и листья торчали из сумки.

Вера взяла в военкомате справку про деда. Оказывается, ранен он был дважды: один раз, в 1941-м, под Брянском, легко. Потом попал на курсы комсостава, стал младшим лейтенантом, в декабре 1942-го был назначен командиром стрелкового взвода, но был им недолго, в том же декабре под Ржевом был тяжело ранен в живот и уже всё: свердловский эвакогоспиталь, списание как негодного к воинской службе.

Многие садовые участки в нашем садоводческом товариществе забрасываются. Всё есть в магазинах, всё большему количеству людей уже неинтересно, да и незачем копаться в земле. А все эти крошечные, как будки, домики смотрятся осколком ушедшей эпохи – сейчас, когда целое поле за Смирновским прудом и пригородные поля застроены мощными особняками.

Обращаю внимание, словно первый раз увидел, как хорошо спланирована площадь 1-го Мая: здания, может, и неважного качества, не слишком красивые серым силикатным своим кирпичом, но расположены красиво. Здесь просторно и центростремительно одновременно: новая центральная площадь областного города, каким Арзамас недолго был в пятидесятые, с классицистическим, с колоннами зданием, которое строили как гостиницу, но в итоге открыли как больницу (её до сих пор называют областной), с фонтаном, декоративными кустарниками, институтом, видом на затёшные дали, на парк, на уходящую наискосок улицу Жуковского, авиастроителя, не поэта, с близким стадионом и улицей Кирова, идущей к старому центру, Соборной, бывшей Ленина, бывшей Соборной, площади.

В парке, где отчего-то несколько лет назад враз посерели все берёзы, рядом с аттракционами поставили шкаф для книгообмена. Раньше в арзамасском книжном магазине, который мне до сих пор снится, такое это было любимое место, тоже был отдел обмена: но там меняли по запросам, за Жюля Верна просили строго, например, Александра Дюма. Но сейчас книги никому не нужны, сейчас сюда приносят их, чтобы избавиться: вот скрюченный старик тащит свою большую сумку уже во второй раз. В шкафу – «Роман-газета», детские советские книги, взрослые советские книги. Я беру четыре: про Суздаль, «На войне как на войне», книжку про Карандаша и толстовских «Казаков» 1949-го года, не могу удержаться.

Через пару дней после того, как мы вернулись в Москву, позвонила мама и сказала, что недалеко от Богоявления попала под фуру машина Соловьёвых, и все погибли: они сами и их старший сын, который был за рулём.

Соловьёвы жили – теперь уже жили – во втором, соседнем подъезде на первом этаже: Нина Александровна и её муж, чьё имя я забыл, оба небольшого роста, круглые, добродушные, но себе на уме. Сестра Нины Александровны пела в Московской оперетте, чем Нина Александровна очень гордилась: в прихожей висел постер или календарь на восемьдесят какой-то год с опереточной труппой, и она показывала сестру, стоявшую в одном из плотных рядов. Младший сын Соловьёвых, слепой полный мальчик Саша, был старше меня года на два или на три. Мы дружили с ним. Я ходил к нему в гости, мы слушали разные пластинки – особенно он любил юмористов: Петросяна, Альтова, Коклюшкина. Мы смеялись и повторяли шутки. Я спрашивал – я сейчас вспоминаю, что спрашивал; воспоминания, все эти нервные связи, активируются одна за другой, когда вспоминаю календарь, прихожую, голоса юмористов с пластинок, – я спрашивал, не видит ли он хотя бы чуть-чуть. Он говорил, что видит пятна и что ему легче, когда в комнате вечером горит свет. Проще сказать, что он видел свет как таковой.

Он показывал мне большие и толстые, на плотной бумаге сделанные, все в упорядоченных выпуклых точках книги для слепых (помню, что был Юлиан Семёнов или Ардаматский, что-то советско-детективное): небольшой роман превращался в многотомную эпопею. Были и журналы, толстые бесцветные журналы с точками: детский «Советский школьник» и взрослый «Наша жизнь». К ним прилагались синие миньоны – в детском из «Колобка», во взрослом из «Кругозора». Были также вклеены в них схемы-иллюстрации: помню, что были выдавленные контуры церквей, Кремля; я не понимал, как можно представить себе такие большие объёмные вещи на ощупь. Телевизор Саша тоже любил смотреть. Ещё помню, как он сидел на скамейке у подъезда с поднятой в небо головой, сложив руки под животом, и вращал невидящими глазами. На его круглом гладком лице росли уже редкие слабые усы. Временами он был капризен, нервен.

Потом мы с ним поссорились; причины не помню, но виноват был я; я уже перешёл на другую волну, полностью поняв его как человека, – мне стало неинтересно с ним. В последний раз я видел его, кажется, в девяносто пятом году, 9 мая, на пятидесятилетие Победы. Было много людей, цветов, радости. Проехал, как всегда, БТР, из тех, что делают у нас на машиностроительном заводе. Прошли ветераны. А Саша упал в толпе в эпилептическом припадке. Ещё через несколько лет он умер.

А к Соловьевым приехал их старший сын, военный, который перевёлся в арзамасскую воинскую часть: крепкий прокуренный усатый мужчина с женой и ребёнком. У него была машина, подержанная немецкая. Потом другая. И вот он с родителями разбились в машине.

Соловьёвы были такие люди, про которых, если вспоминаешь их, думаешь, что на их долю хватило мучений, и теперь они спокойно и буднично живут свою жизнь без особых событий – и так её и доживут; но вот какой страшный конец.

Я пишу это на Арбате, на скамейке напротив «Макдоналдса». Я выпил там кофе и прошёл мимо стоящих у дорожного знака трёх слепых музыкантов; они завтракают бутербродами, пьют что-то из термоса. Кажется, двое из них – те самые, что поют иногда на Преображенском рынке. Вот они поели, а теперь поют, что река жизни течёт, течёт по судьбе, а потом про то, чего не видят: про незабудки на том берегу, про звёзд весенний салют, про непогасший костёр. Их слушают разные люди: охранник, опёршийся о металлическую петлю для велосипедной парковки, сидящий рядом со мной узбек в кепке и с сединой в волосах, курящий плотный мужчина, седой человек в джинсовом костюме, одетый в рекламу: «Напечатаем вашу книгу».

Новый Усад в мае 2015 года

Всё осталось здесь почти таким же, каким было лет восемь назад, когда я был здесь в последний раз. Только вот лес вырос, пруд высох. Сосновый лес – мой ровесник, его высадили на возвышенности за Акшей в семьдесят седьмом или как раз в семьдесят восьмом (раньше там, ещё до войны, был сад, который потом вырубили). Деревья первые годы росли почти вровень со мной: я помню, как в один год было там множество маслят, и сосны были чуть выше меня; теперь это настоящие сильные деревья. Пруд возле церкви решили, как говорит тётя Тоня, почистить экскаватором и нарушили родники; теперь он зарастает. Церковь – огромный классицистический храм, какие строили после Отечественной войны в богатых нижегородских сёлах, – стоит такой, какой её недовосстановили: несколько лет назад за неё взялись рьяно – теперь, видно, деньги вышли. Но она белая, с железными куполами, а я помню её голой, ободранной до красных кирпичей, зияющей. Мы ходили в неё с отцом собирать голубиный помёт: разводили водой, удобряли землю в теплице.

Тётя Тоня живёт сейчас здесь, но работает социальным работником в городе. Своих подопечных пенсионеров она называет клиентами, покупает для них лекарства, продукты, совершает ещё какие-то нужные социальные движения, которые им совершать уже непросто.

Стол уже был накрыт, была и жареная картошка, и рыба под маринадом, и копчёная разная колбаса, и сало, и помидоры. Мы выпили разного за то, что наконец встретились, и вскоре зашёл разговор, что один магазин, который был раньше «Пятёрочкой», теперь уже не «Пятёрочка». Тётя Тоня подтвердила, что, действительно, магазин теперь не «Пятёрочка»: раньше она брала там рекламные листовки и проспекты, а теперь их там нет. Я спросил, зачем она их берёт. Она сказала, что клиенты просят: чтобы знать, где какие акции, где какие цены: «И вот представляешь, покупают по этим акциям сразу много, а потом это лежит и гниёт».

Разговор о «Пятёрочке» зашёл вот по какому случаю. Рома работает в недавно открытом в Арзамасе гипермаркете «Наша радуга», который все зовут «Ашаном». «Так ты в «Ашане» работаешь или в «Нашей радуге»?» – спросила Вера у Ромы. Рома ответил: «Наша радуга» и есть «Ашан». Вера уточнила: «Ну ты в гипермаркете?» Рома ответил: «Наша радуга» и есть гипермаркет». Вера сказала: «Но там же есть ещё другие магазины, и написано «Наша радуга». – «Это называется «Омега», – сказал Рома. – А «Наша радуга» – в «Омеге». «Наша» – это «Ашан» наоборот. Придумали такую легенду: открывали будто бы «Ашан» в одно городе, и шёл дождь, а потом перестал, и появилась радуга, а бывший при открытии чей-то какой-то мальчик сказал: «Наша радуга».

Мама сказала: «Не больно-то берут в вашей «Нашей радуге». А Рома сказал: «Ну, не скажите». Мама сказала: «Заводским нашим не нравится, и холодно там, в этой холодной комнате, где сыр и колбаса». А Рома сказал: «Районки очень много, машинами приезжают закупают. Из Лукоянова даже. Когда открывали, даже не думали, что будут такие объёмы продаж». Я спросил: «Машинами – себе покупают или на продажу?» Рома сказал: «Себе. Но иногда потом ашановские товары появляются и в других магазинах, да». Вот тогда и зашёл разговор о «Пятёрочке», потому что в этой «Пятёрочке», которая уже перестала быть «Пятёрочкой», в продаже появилось пиво под ашановской маркой «Каждый день». А про холодную комнату Рома сказал, что её любят опохмеляющиеся мужички: «Берут четвёртку, и в эту холодную комнату, закусывать колбасой. По камерам наблюдения узнали, было такое несколько раз». Тётя Тоня рассказала о похожем случае в «Магните»: приходит такой с утра мужик, берёт четвёртку, на глазах у продавщиц открывает её и заглатывает; продавщицы смотрят на него, но что делать – не знают.

Юля показала мне полную фотографий небольшую доску в рамке; тётя Тоня сказала, что такое делали многие в деревне. Сначала на доску наклеивали фольгу, собранную от конфет, на неё – семейные фотографии. Так и здесь: простые послевоенные лица, простые фигуры, взрослые, дети – люди, от которых постепенно отпадают, растворяясь во времени, имена, и остаются только лица. Одна фотография страшит меня: дети, среди которых нескольколетняя тётя Тоня, стоят вокруг маленького гробика, где в искусственных цветах лежит их умершая сестрёнка.

Новоусадское кладбище, как всякое русское кладбище, состоит скорее не из могил, а из оград: как будто мёртвые, лежащие в одной и той же земле, хотят отгородиться наконец от общества, получить хотя бы после смерти чётко обозначенные границы своего, семейного, личного (это не помогает: хоронят ведь и поверх чужих могил). Дома хоть и огорожены заборами, но приусадебные участки земли, в Новом Усаде тянущиеся длинными чернозёмными полосами, отделены только межами: вся жизнь и труд на виду.

И вот теперь они лежат, отгородившиеся, – Боловлёнковы, Черновы, Белогузовы, Колосунины, – в ком я не видел никогда никакой соборности, а только затаённую внутреннюю вражду и отчуждённость. Я был всегда далёк от их жизни, и, может быть, неправ, но я всегда чувствовал это в деревенских людях, когда они осаждали новоусадский автобус как заклятые друг другу враги, хотя все были друг с другом знакомцы, соседи, родня.

Сейчас автобус ходит полупустой, почти пустой. У многих машины, а ещё всё меньше горожан используют деревенскую землю как источник выживания, хватает денег купить еду в городе. По селу, говорит тётя Тоня, уже не ездят массово фуры, не скупают по дворам лук и картошку. Колхоза «Привольная жизнь» уже нет, но есть фермеры, которые выращивают всё в более-менее оптовых размерах. Но когда мы идём на кладбище и с кладбища, на нас смотрит большая ещё семья, которая сажает что-то вручную в чернозём, как мы когда-то сажали тоже.

Москва в начале мая 2015 года

Сергей Валентинович предложил дойти пешком до Даниловского рынка. Мы попрощались с Марьей, которая села в подъехавший трамвай, и пошли, беседуя. У входа на рынок, в киоске слева, я купил одну из двух оставшихся к вечеру лепёшек. Мы обошли рынок по кругу, принимая в себя формы и краски мяса, рыбы, овощей и фруктов, осматривая новые места с кофе в джезве, разными пельменями, мантами и дим-самами, креветочными закусками, кипрскими пирожками из булгура. Мы также обратили внимание на отборные помидоры, у них была цена четыреста пятьдесят рублей за килограмм. «Лара Кацова – вы же помните Лару Кацову? – сказал я. – Так вот, Лара Кацова говорит, что когда видит за такую помидору такую цену, думает, что эта помидора сейчас начнёт читать стихи Александра Сергеевича Пушкина».

На Серпуховском валу я показал Сергею Валентиновичу и Ване табличку на соседнем доме: «Управление организации дознания». Сергей Валентинович попросил меня сфотографировать себя рядом с ней и встал в задумчивую суровую позу. Потом посмотрел на снимок, сказал: «Слишком много воздуха». Я в очередной раз позавидовал его умению брать кусок реальности и делать из него произведение – даже вот так, не сделав фотографии, а подумав её про себя.

Мы дошли до красной церкви псевдорусского стиля, про которую нам было непонятно, восстанавливают её, ремонтируют или строят заново. Весёлые изразцы на ней были явно новые, но про саму церковь мы сомневались. Она была обнесена забором, и всё было закрыто, и не было табличек о том, строительство ведётся или что. Я сказал, что не удивлюсь, если церковь окажется новостройкой, потому что недавно был в Зачатьевском монастыре, где собор построен совсем недавно, но кажется всегдашним, хотя на его месте стоял храм в готическом стиле, а когда его взорвали – поставили типовую советскую школу.

Мы свернули на Хавскую улицу и оказались рядом с типовым детским садом. Рядом с ним, у расходящихся дорожек, находилось зелёное низкое цилиндрическое нечто высотой нам по пояс. Сергей Валентинович высказал предположение, что конструкция связана с бомбоубежищем. В детском саду зацветали деревья. «А сейчас, – сказал Сергей Валентинович, – будет ломбард». И действительно, слева оказался огромный, в три этажа ломбард с глухой стеной. На нём так и было написано: «Ломбард» – буквами размером с половину этажа. Левее висел рекламный плакат c дородным счастливым человеком, который держал охапку вещей. Ситуация описывалась следующим образом: «Быстро деньги получил, всё что надо прикупил». «Сдал, – сказал я, – быстро деньги получил, всё что надо прикупил. Сдал, быстро деньги получил, всё что надо прикупил. Сдал, быстро деньги получил, всё что надо прикупил». Ваня вспомнил старый анекдот: «Украсть ящик водки, продать, а деньги пропить».

Улица была тиха. Идти было свободно и тепло. У Дэвида Дойча в «Начале бесконечности» есть мысль о невероятной скорости вычислительных операций, которой неминуемо достигнет человечество, когда переселит личности в компьютеры. Люди будут думать бесконечно быстро, бесконечно быстро будут отзываться воспоминания, и даже за мгновение до коллапса вселенная будет вечной, потому что в это мгновение будет происходить всё. Что-то подобное вечности, навечной весны, я почувствовал, когда мы переходили через улицу Лестева. Всё больше было деревьев и тени. Мы рассматривали деревья, жёлтые дома, небо. Потом мы увидели Шуховскую башню вблизи, и башня была красива.

Атлас мира 1963 года

В книжном магазине «Фаланстер», на полке при входе, где обычно оставляют ненужные книги, я взял атлас мира 1963 года. Он такого же формата и так же устроен внутри, как все последующие карманные атласы, которые выпускало Главное управление геодезии и картографии и которых у меня было несколько. Только у этого название напечатано не стерильным, а красивым, переходным от пятидесятнических к шестидесятническим шрифтом, как будто рукописным. И ещё у него суперобложка – потом уже суперобложек не делали.

1963 год – уже несколько человек побывали в космосе.

Донецк уже опять Донецк, Мариуполь уже Жданов, а Луганск во второй раз Луганск, между первым и вторым Ворошиловградом. Ещё стоит волжский Ставрополь и нет никакого Тольятти. В Казахстане три края: Целинный, Западно-Казахстанский, Южно-Казахстанский.

Столица Черногории – Титоград. Мальта – британская колония.

Корея разделена: закрашена как одна страна, но южная половина заштрихована, как оккупированная. Столица не обозначена, не подчёркнуты ни Сеул, ни Пхеньян. Вьетнам разделен демаркационной линией на ДРВ и Южный Вьетнам, но выглядит единым, без штриховки. Рядом со словом Бутан – пометка (Инд.). Бангладеш ещё часть Пакистана. Куала-Лумпур уже столица Малайской Федерации, но Сингапур ещё британский, как и Саравак с Северным Борнео. Восточный Тимор – португальская колония. Объединённая Арабская Республика состоит уже из одного Египта. Иерусалим и окрестности – территория Иордании. Половина Йемена – британская колония Аден. Британский также Катар, а возле Бахрейна замечено: (Брит., Ирак). Никакие не Объединённые Арабские Эмираты – Договорный Оман.

Африка независима наполовину. Западная Сахара – Испанская Сахара. Марокко считает, что Мавритания является незаконно отторгнутой частью марокканского государства. То, что сейчас Джибути, – французская колония Сомали. Британский Занзибар – ещё отдельно от Танганьики. Британские Кения, Федерация Родезии и Ньясаленда, Бечуаналенд. Сан-Томе и Принсипи, Ангола и Мозамбик – португальские. Намибия – оккупированная ЮАР Юго-Западная Африка. Ещё нет Заира, а Киншаса – Леопольдвиль. Бенин ещё Дагомея, Буркина-Фасо – Верхняя Вольта, Берег Слоновой Кости пока переводится на русский. Цифрами на карте обозначены: британские Гамбия, Свазиленд и Басутоленд, португальская Гвинея, та, у которой столица Бисау, а Экваториальная Гвинея – пока что испанские Рио-Муни и Фернандо-По.

Зона Панамского канала принадлежит США. Багамские острова – британские. Британская Вест-Индская Федерация зафиксирована в момент распада. Белиз назван ещё Гондурасом (Брит.). Гайана, Суринам и Французская Гвиана – одна разноцветная Гвиана. Столица Бразилии уже Бразилия. Папуа принадлежит Австралии, к северу – ещё четверть Новой Гвинеи, опекаемая тоже Австралией. Среди полинезийских островов полным-полно британских колоний.

Сейчас, пятьдесят два года назад, всё то же самое: карта мира трудно меняется двумя упорными силами – стремлением сохранить существующее и стремлением всё изменить. Так будет и через полвека: атлас мира 2015 года будет казаться забавным, устаревшим. Невероятным.