Читать книгу "Светорожденные. Предвестники бури"

***

«Как же плохо» – завыла малютка, хватаясь за шею. Что-то острое застряло внутри и никак не желало уходить. «Я хочу лечь. Я устала. Можно мне полежать одну минуточку? Всего лишь минуточку!» – взмолилась она, не чувствуя ног.

След из алых лепестков вел ее все дальше и дальше от Элин, от Тисовой рощи, от тутовой кущи и глубоких оврагов. В горле скреблось, голова гудела. Сотни маленьких насекомых ползали по рукам и ногам. Во всяком случае ей казалось, что они ползают.

Дорогу преграждал огромный зеленый холм, взявшийся как из неоткуда. Сдали он казался маленьким бугорком, но вблизи приобрел невообразимые размеры. Ольна устала, вымоталась, вытерла влажный от пота лоб и села. Ноги жутко выли, тело наполнилось вялостью. Гремучий недуг набрал свою силу.

– Иди вперед, – приказала она себе, сердясь. – Пути назад нет, ты не можешь вернуться с пустыми руками, ты слишком горда для этого.

Собрав остатки сил, малютка приподнялась и на четвереньках заползла на макушку холма. Перед ней раскинулись новые пейзажи полей, уходящие в ребристую сыпь предгорья и укутывающиеся в морозную свежесть еще нерастаявшего на вершинах гор снега. Молодая трава здесь, у сужающих разгоряченную землю горных притоков, была выше и гуще, чем внизу у озера. Томное дыхание зреющих трав и редколесья вздымало в воздух видимые пары, не скрывая точность деталей. На крутой осыпи восточного склона, укутанного в тени острых углов сказочных гор, пробивались первые бутоны огненных маков. Гигантских огненных маков. Под одним таким могло укрыться целое стадо безоаровых козлов!

Полевая стояла у широко раскинутых ветвей зеленеющего дуба в белом оттенке неба, казавшегося мертвой тенью прошлых лет. Под кроной тысячелетнего древа раскинулись золотые сугробы прошлогодних, никем не тронутых желудей. Запутываясь в подоле мантии, Ольна, осилив густые заросли змеевика, заползла в подогретую илиусом вогнутую ложбинку, и воздух наполнился невыносимым гулом полевых пчел. Девочка успела нагнуться до того, как над головой пролетел рой огромных пушистых насекомых, окрашенных в черное и желтое. Только сейчас малютка заметила, что ствол раскидистого дуба пестрил густым золотом, маслом, вытекающим из усеивающих верхушку круглых дупел.

– Мед, – прошептала девочка и услышала сквозь разлетающейся от взмаха крыльев шум и звенящий крик листвы знакомую песню. Хранительница полей летала над маками вместе с серебряными сильфами, не подвластная притяжению. Тогда Ольна не смогла разобрать слов ее песни, но сейчас они донеслись до нее ясно и четко:

 
Не отрекись от меня, не отвернись от меня
Свет мира сего необъятного.
Сохраню тебя, сберегу тебя
От всего, от всего неприятного
Силу нечистую изгоню,
Жизнью частицы наполню,
Гостей незваных долой прогоню —
Святую задачу исполню.
Сии земли чисты и не ведают зла,
Такими пускай остаются.
Ясные помыслы и сердца
Пусть станут едины и в мир вновь вольются
 

Ольну медленно начинало уносить в сон. Тело наполнилось неясной слабостью, глаза – чернотой. Она не удержалась и покатилась с криком. Пчелы недовольно разлетелись в стороны, полудница прекратила петь, каменные глаза вцепились в неведанное чудо. Малютка встала, отряхнулась и натянула улыбку.

– Мне всегда жутко не везет, – процедила она через зубы. – Прости, что перебила тебя. Я немного приболела и, похоже, потеряла сознание.

Полудница удивленно приподняла бровь из узких корней, прикоснулась прозрачными пальцами к листьям трепещущего дуба.

– Я подслушала твою песню, – продолжала малютка. – Еще раз прости меня. У тебя чудный голос, но слова… В голове моей крутиться вопрос. Ты дозволишь мне его задать?

Девушка молчала. Ольна получила в ее молчание знак согласия.

– Отчего твоя «святая задача» – прогонять незваных гостей? Это как-то не хорошо, ты не находишь?

– Сюда приходили только со злом, – губы полудницы не шевелились, голос прозвучал в голове. Ольна ударила по зазвеневшему уху и подняла глаза.

– Ты думаешь, мы тоже – зло? – спросила она, делая грустную мордашку.

Полевая удивилась. Нет. Она обомлела! Малютка увидела это по ее каменным глазам, покрывшимся тонкими трещинами.

– Дитя слышит нас? – дрожа, спросила она.

– Нас? О ком ты? – оглянулась Ольна. – Не считая пчел да бабочек, да вон тех жучков в траве нас здесь только двое.

– Мы говорим ей о защитниках полей, – прошептала полудница. Несмотря на бушующее в ней недоверие, она подплыла к Ольне и прикоснулась к ее щеке, появившейся из неоткуда, рукой из корневищ. Девушка оказалась намного выше малютки, так что последней пришлось задрать голову.

– Я слышу вас, – кивнула Ольна. По щеке прошел странный холодок. – Я слышу тебя и других, но почему – точно не знаю. До тебя я слышала голоса дриад. Они говорили со мной так же ясно, как и ты.

В глазах полудницы заиграл интерес.

– Мы прежде не встречали тех, кто бы понимал нас. Дитя, безусловно, особенное. Дитя должно знать: мы никому не верим с тех пор, как наши земли были выжжены тем, кто говорил, что прибыл сюда с благими намереньями. Он тоже молвил, что нам нечего боятся. Он лгал. Когда наши братья и сестры загорелись в ясном, всепожирающем пламени, мы поняли, что сделали ужасную ошибку. Мы впустили его сюда, – она подняла глаза к полям. – Раньше наши земли простилались от дальних берегов Зеркальных долин до бескрайних полей у Лютой дубравы, теперь же мы вынуждены жить здесь, на развалинах когда-то чужого нам града, прячась от гардвиков и всего бренного мира. Горы защищают нас, но темный человек жаждет свернуть их, жаждет добраться до наших душ. Единственное, что препятствует ему, – она указала на золотой дуб, – Всевидящее Око. Это наше древо жизни. Оно было рождено светом еще за долго до прихода человеческого рода, и именно оно защищало Эйлис от червоточин еще за долго то появление зеркал. Всевидящий и ныне наш оберег, но тот, кто пришел сюда много лет назад, хотел уничтожить его и все на сих просторах. Всевидящий пал, но нам удалось его возродить. Если он падет снова, если падут иные хранители полей, то смерть придет и ее нельзя будет остановить. Чума унесет за собой всех. Всех до последнего.

Теперь юное дитя знает, почему мы боимся незваных гостей.

– Мне жаль, – малютка опустила голову, – мне очень жаль вас и ваше древо.

Полевая нахмурилась.

– Дитя не должно жалеть. Мы сами виноваты в том, что случилось. Морон наказал нас за беспечность. Мы поняли, что не должны никому доверять, что род человеческий – зло. Большинство из них – убийцы. Все они губители душ.

– Это не правда! – недовольно возразила малютка. – Не все люди – злые. Нельзя же закрываться от всех лишь от того, что когда-то кто-то один причинил тебе боль. Это ведь не конец. Мир обладает таким чудным свойством, как сострадание и прощение. И в нем много хорошего. Разве люди не часть той природы и магии, что ты так страстно защищаешь?

Ольна не хотела говорить много. Горло горело в пламени.

Полудница завибрировала, пропуская сквозь себя невидимые волны ветра, добро в ее глазах сменилось на холод. «Элин сказала, чтобы я ее не злила. Надеюсь, я не сболтнула лишнего» – подумала малютка, покусывая губы.

– Мы видим, дитя – добро, – вдруг произнесла хранительница. – А что дитя может сказать о своей спутнице? Она – добро или зло? Мы видели в ее глазах тьму. Мы читали по ее глазам следы пустоши. Кто она? Пусть дитя ответит честно, дитя не должно лгать.

Ольна пожала плечами.

– Как я могу ответить тебе, добро она или зло? Элин спасла мне жизнь, вытащила из Аладеф, помогла добраться до берега и не дала утонуть в бурных водах. Сейчас она делает все, чтобы спасти меня от Гремучего недуга. Разве я могу сказать о ней что-нибудь плохое?

– ЕСЛИ ДИТЯ НЕ МОЖЕТ ОТВЕТИТЬ, ТО ПУСТЬ ОТВЕТИТ ТОТ, КТО БЕЗГЛАСА В НЕЙ, – потребовала полудница. Голос прозвучал грозно и пугающе. Ольна вздрогнула. – ПУСТЬ БЕЗГЛАСЫЙ ПОВЕДАЕТ ПРАВДУ

– Безусловно, она не идеальна, – неожиданно для себя вымолвила она. – Никто из нас не идеален. Я плохо ее знаю, но уверена, что она не может быть той, кем ты боишься ее увидеть. Ей приходилось бороться за жизнь и не всегда ее борьба была в рамках законов вашего высшего Совета. Она – боец и жаждет спасти тех, кого любит. Она не такая, как все остальные, она не будет закрываться и прятаться. Она жаждет отомстить темному человеку за свою семью, за свой дом, за таких, как ты, и я не виню ее за это. Такое стремление свойственно людям, познавшим горе, а Элин именно такой человек. Я вижу ее именно такой.

Безусловно, в моих словах может и не быть истины. Быть может я ошибаюсь, я ведь еще ребенок. Я мало что понимаю в этой жизни, но заметь, я это признаю. Моя правда в том, что я считаю Элин своим другом. Для меня Элин – проводник света во тьме, а не тьма.

Последняя фраза вырвалась остро и звонко. Ольна съежилась. «Весьма беспечно говорить так о той, которую знаешь не больше недели» – заметил голосок внутри. «Мне все равно. Я верю в то, что говорю» – отмахнулась от него она.

– Мы выслушали тебя, дитя, – пропела полевая, возвращая Ольну к разговору с настоящим собеседником, а не вымышленным. – Мы хотим сказать, что дитя дышит своею правдою, но правда общая не всегда такова, какой ее видит каждый по отдельности. Она, как воздух вокруг. Приглядись.

Ольне и приглядываться было не нужно. Она прекрасно видела парящие вокруг крупицы воды и цветочной пыльцы.

Полудница улыбнулась и прикоснулась травянистыми руками к плечам. Глаза засияли.

– Пусть запомнит дитя одно: проводники света всегда живут в тени. Сияет лишь свет, что они ведут, но не они сами.

– Так что же ты решила насчет меня и Элин? – потянула девочка, не совсем понимая, о чем полудница говорит.

– Дитя и ее спутница могут остаться.

– Спасибо! Спасибо!

– Не нас следует благодарить. Дитя должно благодарить себя.

– Моей заслуги здесь нет или… Я не знаю… Ты же все решила, а не… Что-то я много говорю, – выдохнула малютка, чувствуя, как язык заплетается. – Совсем замучила тебя своей болтовней.

– Ничего, – девушка покачала головой. – Пусть дитя говорит. Никто больше не разговаривает с нами, и мы рады, что дитя здесь. Нам нравится ее голос. Мы видим в ней источник неиссякаемых сил, о которых она сама еще не знает.

Ольна хотела было спросить ее о травах, но не успела. Нос за зудел, да так сильно, что искры посыпались из глаз.

– Мы чувствуем, что дитя тревожится, что дитя мучается от хвори, – заметила полевая. – Мы хотим помочь ей избавится от зла, что поселилось в ней.

– Ты хочешь помочь? Правда? – Ольна радостно подпрыгнула. Громко чихнув и распугав всех пчел, столпившихся за спиной, малютка вытерла нос платочком и продолжила: – Нам с Элин нужны травы, которые помогут мне подлечиться, но без помощи полевого тут не обойтись.

Илиус как-то странно засветил и малютке это не понравилось. Лучи начали извиваться из него змеями, стремившимися укусить ее за плечи. Голова потяжелела, и, несмотря на жуткую жару, стоявшую в предгорьях, Ольне было холодно даже под теплой альвийской мантией.

Полудница повернулась к Ольне спиной. Ее длинные волосы из травинок ударили по лицу.

– Тятенька сейчас занят, но только он знает все о травах. Так уж и быть, мы призовем его, – и она приподняла руки к небу. Ольна увидела, как по ее полупрозрачному телу бежит зеленая кровь. – Тятенька, будь добр, спустись!

Ее голос ударился эхом о горную осыпь и устроил камнепад. Птицы вспорхнули с ветвей Всевидящего. С дальних полей послышался шум травы, в лицо ударил холодный воздух. Ольна протерла мокрый лоб и замерла в удивлении. Там, где только что не было никого, кроме колыхающийся на ветру полудницы, стоял маленький человечек. Зеленая бородка его из колосков вилась во все стороны, прячась от прожорливых полевых мышей, кои так и норовили откусить кусочек от спелых колосьев. Босые ножки стучали по земле. Одна ступня походила на человеческую, только больно волосатую, а вторая – то ли на собачью, то ли на волчью. Глазки узенькие, на голове венок из полевых цветов, на боку фляга с медом, к которой сбегались черные муравьи.

– Зачеф дочушфка нас посфала? – спросил он, не обращая внимания на стоящую с разинутым ртом Ольну. Говорил дух напрягаясь, буквы выговаривал коряво, неумело, прожевывая.

– Тятенька понадобился нам. Нашей гостье требуется его помощь.

– Госфья? Какая госфья? – прожевал он, оглядываясь по сторонам.

– Так вот же она, – полудница протянула руку в сторону малютки.

– Ох, батюшки, – хлюпнул он, с трудом подымая глаза. Ольна стояла под слепящими лучами илиуса, так что полевому пришлось сощуриться и спрятать и без того узкие глазки под тенью своих маленьких ладошек. – Мы думали, это дубок нофый фырос!

Полудница звонко засмеялась, а старичок помял бородку.

– Чужаки знафит-с, – протянул он. – Скофько их будет?

– Двое, тятенька, – ответила девушка вместо замявшейся малютки. – Человеческое дитя и марун. Они побудут нашими гостями.

– Никаких гофтей! – гаркнул он. – Ишь чего фдумали! Чужаки долфны уйти!

– Мы не можем прогнать их, тятенька, – воспротивилась полудница. – Мы пообещали им помощь.

Перепрыгнув с ноги на ногу, раздираемый двоякими чувствами, дух, наконец, усмирил в себе гнев.

– Так чего-ж желают нафи гофти? – спросил он и снова помял бородку.

– Нам травы нужны, – ответила Ольна. Услышав ее голос, он вздрогнул, удивленно покосился на полудницу.

– Так, тятенька, дитя слышит и понимает нас, – улыбнулась девушка. Полевой охнул. Серые мыши попрятались в его огромных ушах, пробивающихся сквозь зеленые гущи волос.

– Ох, дочушка, так это софсем другое дело. Кто нафа гофья? Она случаем не…

Он подозвал ее пальцами. Полевая нагнулась, и последнее слово дух прошептал ей на ухо.

– Да, тятенька, похоже на то, – согласилась она. «Ну вот! – выдохнула малютка. – От меня уже что-то скрывают!».

Полевой выпрямился, посмотрел на Ольну и похлопал себя по упругому животу.

– Что ж, это фсе меняет. Так что за трафы нафей гофтье нужны?

Малютка покачнулась. Чистое небо перед глазами вдруг наполнилось дождевыми тучами. Ольна с трудом отогнала темноту. Когда пришла в себя, то увидела, что четыре глаза обращены к ней.

– Золотой чубушник, маточник, попутник и стародубка, – устало вымолвила она, – и ложку меда, если можно.

Ольна еще раз повторила все в голове, боясь забыть какой-нибудь ингредиент Нортского отвара.

«Чего-то не хватает» – подметил голос. Кроха тут же вспомнила о даре из запретных земель, выудила из кармана ягоды тутовника.

– Возьмите. Это дар.

В глазах полевого забегали искорки.

– Что ж фы… Да не нуфно было…

Ольна было подумала, что теперь ей придется убеждать его принять дар, но он, не сказав больше ни слова, одним взмахом выхватил всю горсть и прижал к себе. Девочка чуть было не засмеялась, однако сдержала себя. Нескрываемая улыбка всплыла на ее лице, но продержалась не долго. Ольна ощутила жгучую боль в висках. Небо почернело. С ним что-то творилось, что-то неладное. Из носа ручейком побежала вода, малютка только и успела схватиться за платочек. Дрожа как лист на ветру, она взглянула на старца.

– Дайте мне туну, – сказал он, спрятал ягоды за пазуху и исчез. Малютка не успела моргнуть, как он снова встал у ее ног, держа в руках букет из горных и полевых трав.

– Должно быть это – золотой чубушник, – предположила девочка, указывая на маленький кустик, усыпанный желтыми цветами, на который слетелись все пчелы Всевидящего. Полевой, будучи в три раза меньше грозных пушистых созданий, только и успевал отгонять их от себя. Ольна вдруг подумала, что они с легкостью могли бы поднять его в воздух и унести в свой улей.

– Ферно, гофтья, – согласился он, обдав одну пчелу зеленым букетом. Сбитая с толку, пчела нервно зажужжала, и обидчиво улетела за вершину зеленого холма.

– А это, – Ольна указала на огромные желтые бутоны, – маточник?

– Никак нет, – покачал головой дух, – стародуфка. Жаль нам было фрыфать ее, да гофтье она нужнее.

– Маточник и попутник? – неуверенно потянула девочка, посмотрев на крохотные веточки с голубыми цветами и зеленые лопухи.

– Верно, гофтья, ферно, – дух протянул Ольне букет. – Меда гофтья возьмет у пчел. Мы обефаем, они ее не тронут.

Кроха мило улыбнулась.

– Я вам очень благодарна, если бы не вы я бы…

Она не успела договорить. Илиус полетел по небосклону, превратившись в огромную полосатую пчелу, упал за горизонт и вспыхнул пламенем. Крона Всевидящего заплясала. Огромные корни дуба обратились в щупальца и начали хватать напуганных сильф. «Бегите, спасайтесь!» – закричала малютка, замахала руками, пытаясь спасти крошечных элементалей, подняла глаза к небу и небо почернело, расползаясь красными пятнами ржавчины.

– Небо вспыхнуло. Разве не видите? Конец света наступил! Миру пришел конец!

В чем-то Ольна оказалась права, да только конец света наступил не для всего мира, а лишь для нее.

Потухли свечи и дела забылись. Цветы неровным ковром рассыпались по земле.

***

– Что происходит? – завопила она, не слыша своего голоса. Лицо горело пламенем. Руки тряслись. Ветер превратился в дикий К’ааль и понес ее по горным хребтам. Она снова оказалась в форке. Борт ударило о стены из желтых соцветий золотого чубушника, и ее выбросило в кипящую воду. Она хотела закричать, но язык пересох. Моргнула, и, обратившись в розовую птицу без крыльев, помчалась к Великим водопадам.

Она летела и тучи становились все гуще и гуще. Небо превратилось в котел, а в этом котле варились черные мизгири. Жуткие насекомые ринулись к ней грозной стаей и облепили со всех сторон. Она начала задыхаться.

– Нечем дышать! Помогите! – прошептала девочка, не в силах кричать. Розовая птица лопнула, высвободив ее и обрушив в Тиль, кой самовластно затопил Аэндовскую лощину. Пауки испуганно разбежались, прячась в тени тисовых деревьев. Ольна приземлилась на колени, окруженная слетевшимися к ней дикими совами. Малютка перестала дышать и начался дождь.

Картина мира была размытой, но медленно приобретала краски. Может быть взаправду, может быть лишь в ее голове лучи звезд спустились на землю, обтекая границы черных силуэтов, мерцая заветным и столь манимым сиянием белизны.

Вечерело. Теплое жужжание пчел раздалось знакомым свистом, но Ольна не могла понять где его слышала раньше. Открыла слипшиеся глаза. Тело ломило, трясло. Взгляд с трудом сфокусировался на чернеющей кроне Всевидящего. Громоздкий ствол сиял золотом. «Златоцвет? – подумала Ольна, не в силах вспомнить, откуда знает это слово. – Или… Нет, показалось. Это всего лишь огонь играет тенью на медовой окантовке». Она была готова снова провалиться в беспамятство, но всеми силами заставила себя остаться в реальности.

– Полевой? Полудница? Где они?! – спросила она, не узнавая своего голоса.

– Их нет, – ответил кто-то из темноты. Ольна с трудом повернула голову, почувствовав на лбу присутствие чего-то холодного. НЕЧТО сидело впереди, укутанное с ног до головы в синюю мантию. Серебром отливали седые волосы, руки в морщинах держали тонкий прутик и помешивали омерзительную зелень в котле. На мгновение девочке показалось, что перед ней бабушка Кайя. Сердце остановилось.

«2031, 12 февраля

Моя звездочка волнуется за меня. Каждое слово дается с трудом. Я не притрагивалась к тебе, мой дневник, наверное, целую вечность и тому была причина.

Моя мама…

Ее больше НЕТ.

В тот последний вечер мы сидели у камина и сотню раз перечитывали потертое письмо, пришедшее из фронтовой. Первая весточка за столько недель!

Я плакала. Лукас рассказывал о своей жизни, о новых друзьях, о том, что нам не нужно за него волноваться, все с ним хорошо. О сражениях не было ни слова, и я знала, почему: их письма перед отправкой вскрывают и проверяют, он не мог написать ничего «такого», что могло бы расцениваться как военная тайна. Хотя, дело могло быть и не в этом. Может быть… он не хотел писать о войне…

Мама смотрела какое-то дурацкое телешоу, записанное мною на дискету в дни моей бурной молодости. Света не было, но зато был хороший друг. Мы подключились к аккумулятору нашего верного сторожевого из болтов. Тавви не противился, и, кажется, был рад помочь, в отличие от Ольны, которая, к слову сказать, весь вечер бросала на нас укоризненные взгляды.

Маме стало намного лучше. Она не задыхалась, улыбалась и шутила. Несколько раз просила позвать Лукаса, забывая о том, что его здесь НЕТ.

Время ушло далеко за полночь. Оленфиада пошла в кровать, а мы еще долго болтали. Говорили о всяком до тех пор, покуда сон не скосил меня с ног. Я уснула рядом с ее кроватью, а на утро…

На утро ее не стало.

С тех пор я не существую. У меня нет сил что-либо делать. Не могу поверить. Не могу принять.

Господи! Прошу!

…Я…я не могу больше…

«Не плачь мама, – ответил он мне. Я слышала голос Бога, но был ли это он? Нет. Конечно же нет. Это был голос моей звездочки. – Бабушка теперь на небесах, а там спокойно, там ее ничто не потревожит».

Я мучаю себя вопросом: смогла бы я спасти ее, будь у меня такой шанс? Думаю, смогла. Я бы никогда на свете не отпустила бы ее в тот день. Я бы сделала все, чтобы она осталась».

Кайи давно не было в живых, а значит…

«Я умерла!» – закричала немая заложница своего больного тела и зажмурилась, почувствовав слезы, скатывающиеся по полыхающим щекам. Однако это были не слезы, а всего-навсего вода. Холодная вода коснулась ее губ и Ольна со страхом открылась, хотела спросить бабушку, где они оказалась, но Кайи на ее прежнем месте уже не было. Чья-то рука сняла с головы мокрый платок. Послышалось журчание, и он снова вернулся на прежнее место, став еще холоднее. По телу прошло блаженное ощущение прохлады.

– Время дневных хранителей прошло. Ночь приближается, кроха, а с ней придет другая нечисть.

«Это не бабушка, – выдохнула Ольна, с облегчением узнав голос, – это Элин».

Элин на долю мгновения появилась перед глазами и прижала к дрожащим губам больной горлышко фляжки.

– Пей, Ольна. Ничего не говори.

И вода сама полилась, стремясь к ее горлу. Малютка побоялась, что захлебнется, но напрасно. Все обошлось. Она повернула голову в сторону, желая ухватить глазами темный силуэт волшебницы.

Целительница отложила флягу и села рядом с костром, помешивая прутиком что-то бурлящее в котле, затем поглядела на Ольну и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла уж больно отвратительная.

– Все хорошо, Ольна. Все будет хорошо.

«Зачем она это сказала?!» – вспыхнула малютка. После сих слов ей стало совсем не по себе. Голова наполнилась мыслями о смерти. Ольна захотела воды. Холодной, убаюкивающей. Еще и еще. Жуткая жажда начала мучить ее.

«2031, 13 февраля

Сегодня мне тридцать восемь. Угораздило же моей маме родить меня тринадцатого числа! Повезло хоть, что-то была суббота, а не пятница. А по правде, вот он день, которого я заслужила! В честь него на город обрушили фейерверк из тротила…

Оленфиада разбудила меня в шесть утра и повела на кухню. Кухня преобразилась: на стенах появились блестящие новогодние гирлянды, разноцветные буквы, слагающиеся в «С днем рождения, мама!», на столе – огромный розовый торт. Где она его достала? Когда только успела приготовить?

Я попробовала. Да, моей звездочки до мастерства бабушки далеко, но она многому у нее научилась.

МАМА! Хотелось бы мне еще отведать твоих чудесных куличиков, однако их секрет ты унесла с собой.

В городе было спокойно. С самого утра громыхало радио. Президент неустанно твердил, что мы должны быть сильными, что должны стерпеть все невзгоды, обрушившиеся на нашу страну, объединиться перед лицом врага. Ха! Представляешь, дневник, мне было все равно!

Где-то в семь вечера мы с Ольной засыпали чердак песком, как вдруг в воздухе застыл крик сирены. Я подумала, что это опять учения, выглянула в окошко и обомлела. На горизонте чернели три точки, осыпающие землю крошечными ядрами бомб. Я подхватила Оленфиаду, и мы кинулись в подвал. Стены задрожали.

Последние недели я не молилась, но сейчас пришло время вспомнить все молитвы, что я знаю».

Ей сильнее захотелось пить. «Элин! Элин!» – попыталась позвать Ольна, но язык завернулся в трубочку. Со стороны могло бы показаться, что она потребовала очередной бутылки эля.

– Все хорошо, Ольна. Я здесь, – прошептала волшебница, поглаживая ее по волосам. Ее руки были холодны и больной стало легче. – Нортский отвар почти готов. Подожди чуток, хорошо?

Малютка попыталась кивнуть.

«Говори, Элин, говори, только не останавливайся. Не молчи. Если ты замолчишь, я не смогу отличить реальность от сна. Я снова уйду в никуда, а я не хочу уходить».

– Ты потеряла сознание, Ольна. Если бы не полудница, позвавшая меня на помощь, не знаю, чем бы все это закончилось. У тебя сильный жар. Я сдерживаю его пока могу, – Элин помешала бурлящую жидкость противного зеленого цвета. Запахи пропали для Ольны. Она ничего не чувствовала. – Мир спит. Видишь – нет никого: ни сильф, ни духов. Даже надоедливые пчелы, слышишь, мирно посапывают в дуплах.

Как же нам повезло оказаться здесь, малютка! Благодаря светлым духам здесь нас не тронет пожирающая нечисть. Если бы не они, земля эта была бы давно полна темной нечисти, готовой напасть на спящих и беззащитных. Злыдни, мары, ночки, анчуты… Кто только не бродит по Эйлису в темное время суток! Тебе нужен оберег, Ольна. На детей эти твари сильно уж падки, – Элин набрала зеленую жижу в маленькую колбу, подула и попробовала языком. Кивнула головой и поставила остывать. – Ты спала, и, знаешь, твой ведогоня был совершенно не постоянен! Он обращался то в хорька, то в медвежонка, то в крохотную синичку. Только что был маленькой ящеркой. Каждый его образ что-то значит. Жаль, я не толкую сны.

Элин встала и поднесла Ольне остывший отвар. Вкус был ужасен. Ольна сморщила лицо.

– Пей, малютка, пей!

Залпом девочка осилила всю колбу. Язык тут же онемел, покрылся противным налетом. Она не хотела больше пить. Она так надеялась, что на этом все и закончится.

– Одна осилена. Осталось еще шесть.

Красота ночи угасла и мир полетел в черный дэзимский круг. Звезды, серые тучи, зеленая листва Всевидящего – все смылось воедино. Эйлис накрыла беспробудная ночь. Малютка не знала, как долго будет продолжаться, казавшаяся вечностью, темнота. Сквозь безграничное молчанье она различала крики сов, доносившиеся сквозь шуршание бескрайних полей и рощей; шум воды, падающей с величественных Великих водопадов, и треск огненных саламандр.

Губы дрожали, в животе начинало твориться что-то неладное. Веки тяжелели. Элин подносила еще и еще Нортского отвара, и лишь от одного его вида Ольну начинало мутить. Не было конца ни края сим жутким колбам!

Тьма окутала со всех сторон. Вскоре Ольна потеряла из виду и Всевидящего, и землю, и Элин. Перед глазами остался один только едва различимый огонь. Один лишь он жил здесь, в мире теней. Девочка видела его тонкие струи, видела, как копошатся на черных угольках жадные саламандры, как лижут они длинными языками обуглившиеся стенки котла.

Но вскоре даже духи огня не могли спасти малютку от надвигающейся всепожирающей мглы. Последний глоток она делала, уплывая вдаль. Осталась темнота и больше ничего.

«2031, 16 февраля

Осталась темнота и больше ничего.

Я и Ольна третий день живем в полумраке, не видя солнца. Земля гудит. Бомбежка продолжается, прерываясь на час, иногда на два. Воздух дрожит в предчувствии новых смертей. Что там на поверхности – не знаю и знать не хочу. Что творится в мире? Мне все равно. Сейчас мой мир – моя Оленфиада».