Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

Передачи Оруэлла с литературной критикой по причине временных ограничений охватывали главным образом те книги, которые он уже хорошо знал и многие из которых имели некоторое отношение к тоталитаризму. Вот как, например, Оруэлл описывал «Макбет»: «Типичный дрожащий за свою жизнь тиран, которого все боятся, окруженный шпионами, убийцами и психопатами, живущий в постоянном страхе предательства и восстания… примитивная средневековая версия фашистского диктатора»⁶⁴.

Оруэлл с детства любил книгу «Путешествия Гулливера», она «являлась, пожалуй, самой яркой когда-либо написанной сатирой на состояние человеческого общества»⁶⁵. Оруэлл считал, что сатирические утопии, написанные Свифтом в 1726 году, весьма актуальны в современном мире. В одном из эссе он писал, что III часть книги представляет собой «необыкновенно ясное описание полицейского государства, в котором постоянно идут охота на еретиков и процессы над предателями»⁶⁶. «Разговорный станок» в академии Лагадо предвосхищает работу Джулии в отделе литературы, в котором она «гаечным ключом и маслеными руками… обслуживала одну из машин для сочинения романов».

Пожалуй, самой эксцентричной передачей Оруэлла для BBC был воображаемый диалог с призраком Свифта, в котором писатель исполнял роль осторожного оптимиста, а Свифт – жестокого человеконенавистника. По мнению Оруэлла, Свифт предвосхитил Гитлера, Сталина и блиц, потому что прогресс – это обман, а наука производит лишь эффективные машины убийства. Возможно, что Оруэлл использовал Свифта в качестве олицетворения своих собственных самых мрачных импульсов, чтобы иметь возможность его критиковать. Несмотря на весь пессимизм, Оруэлл не верил в то, что люди были бесполезными, ворчливыми и склонными к самоуничтожению существами. После того как воображаемая телефонная линия связи со Свифтом оборвалась, Оруэлл заявил: «Он не был в состоянии видеть то, что видел самый простой человек, – что жизнь стоит того, чтобы жить, а люди, хотя и являются грязными и смешными, по большей части приличные. И если бы он это видел, то не смог бы написать “Путешествия Гулливера”» ⁶⁷. Как выразился Артур Кёстлер: «Оруэлл никогда не терял веры в криворожую деревенщину с плохими зубами»⁶⁸.

По мнению Оруэлла, воображение подвело Свифта, когда тот в IV части романа пытался представить себе идеальное общество и произвел на свет гуигнгнмов – безупречно благородных и, следовательно, «совершенно незапоминающихся»⁶⁹ существ. Как мы уже знаем, Оруэлл считал положительные утопии нестерпимо скучными. В рецензии на книгу «Неизвестная страна» Герберта Луиса Сэмюэля Оруэлл не сдержался и еще разок пнул Уэллса: «Как показывает изучение работ Герберта Уэллса, определенное самодовольство и склонность превозносить самого себя являются стандартными упущениями обитателей утопий»⁷⁰.

Во время работы на радио Оруэлл сделал программу о Джеке Лондоне (об этом американском авторе он также написал несколько эссе). После произведений Свифта и Уэллса в хит-параде Оруэлла шел вышедший в 1908-м роман Лондона «Железная пята». Это «удивительное предсказание появления фашизма»⁷¹ имело большую популярность среди европейских читателей в 1930-х годах. У Оруэлла была склонность третировать книги, которые произвели на него большое впечатление. Роман «Железная пята» он назвал «очень слабой книгой»⁷², и тем не менее это была книга, которую он никак не мог забыть.

Оруэлл писал, что Джек Лондон был «социалистом с инстинктами пирата и образованием материалиста XIX века»⁷³. Несмотря на то что в 1896-м Лондон вступил в Социалистическую рабочую партию Америки, он был убежденным расистом и империалистом и придерживался взглядов Герберта Спенсера и его теории «выживания сильнейших», а не идей Маркса. Однажды он удивил всех, когда во время партийного собрания прокричал: «В первую очередь я – белый, а потом уже социалист!»⁷⁴ Автор романов «Зов предков» и «Белый клык» считал себя «одним из ницшеанских блондинов-бестий, похотливо бродящих из одного места в другое и покоряющих мир своим превосходством и силой»⁷⁵.

Осенью 1905-го он поехал в турне с лекциями о неизбежности социализма и во время выступления в Нью-Йорке заявил богатой аудитории: «Вы неправильно управляли миром, и теперь его у вас отнимут!»⁷⁶, что вызвало бурную реакцию слушателей. Негативная реакция богатеев, неудачная революция в России и книга Уэллса «Когда Спящий проснется» подтолкнули Лондона на написание кошмара о жестоком подавлении социализма в США.

Большими поклонниками романа «Железная пята» были Юджин Дебс, один из организаторов Социалистической партии Америки, английский лейборист Эньюрин Бивен и даже Троцкий. Впрочем, все они, включая Оруэлла, не считали этот роман образцом высокой литературы. Перефразируя цитату Филипа Ларкина, можно сказать, что чтение этого романа вызывает сначала скуку, а потом страх. В скучной части романа описана жизнь Эрнеста Эвергарда – социалиста и супермена, образ которого, без всякого сомнения, основан на личности самого Лондона, вплоть до цитат из его лекций. Текст «Железной пяты» написан от лица любовницы Эрнеста, Эвис, которая рассказывает о нем как о человеке «с телом гладиатора и духом орла»⁷⁷ (воистину Лондон любил себя неудержимой любовью). Биограф Лондона Эрл Лейбор писал, что «“Железная пята” – это “1984”, если бы этот роман был написан Элизабет Барретт Браунинг[31]31
  Элизабет Барретт Браунинг – английская поэтесса XIX века.


[Закрыть]»⁷⁸.

Если первая часть романа – это лекция, то вторая – кровавая бойня. Когда Эвергард и его социалисты побеждают на выборах в конгресс, капиталистическая Олигархия подкупает или уничтожает профсоюзы, подчиняет себе СМИ, политическую оппозицию и средний класс, собирает войска, использует провокаторов для организации протестов, а действия террористов – для обоснования ограничения демократических прав. Троцкий писал в 1937 году: «Не веришь глазам: ведь это же картина фашизма, его экономики, его государственной техники, его политической психологии!»⁷⁹ Троцкий высоко ценил стремление Лондона «встряхнуть убаюканных рутиной, заставить их открыть глаза и увидеть то, что есть, и то, что надвигается». Роман резко обрывается – Эвергард убит, Олигархия торжествует и начинает называть себя Железной пятой. Оруэлл считал, что описание Лондоном беспощадности и почти религиозной веры Олигархии в свою правоту «одно из лучших литературных изображений позиции, которую должен занимать правящий класс для того, чтобы выжить»⁸⁰. Если коротко: «Власть. Не Бог. Не Богатство. Власть».

Сложно сказать, какие бы политические силы поддерживал Лондон, если бы он не умер в 1916 году в возрасте сорока лет. Он мог стать коммунистом, троцкистом, анархистом или нацистом. «В интеллектуальном смысле он знал, что социализм должен означать то, что слабые унаследуют землю, но его темперамент подсказывал совсем другие выводы»⁸¹. По крайней мере, писал Оруэлл, Лондон никогда бы не стал недооценивать Гитлера. Благодаря «брутальным чертам своего характера»⁸² и «пониманию примитивного»⁸³ Лондон «представлял происходящее гораздо лучше, чем те, кто знал больше него и размышлял логично», как, например, Уэллс. Глубокое понимание власти и силы могло зародиться только в человеке, который сохранил связь с «белокурой бестией». Оруэлл писал: «Можно сказать, что он бы смог понять фашизм, потому что в его характере присутствовали фашистские черты». Вполне возможно, что и сам Оруэлл не смог бы представить себе министерство любви, если бы и у него не было в душе определенной жестокости.

«Железная пята», возможно, повлияла на изображение в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» иерархии олигархов и пролов, а также на метафору наступающего на человеческое лицо сапога⁸⁴. Впервые эта метафора появилась в эссе «Лев и единорог: социализм и английский гений». В романе метафора сапога используется почти двадцать раз. Впрочем, самое сильное влияние Лондон оказал на структуру романа Оруэлла. В «Путешествиях Гулливера» и «Взгляде назад» есть предисловие, написанное выдуманным редактором, отчего романы читаются как воспоминания, но Лондон пошел в этом смысле еще дальше. Рассказ Эвис подан как «рукопись Эвергарда», найденная историком в XXVII веке, в эру социалистической утопии и Братства Людей. Нашедший рукопись историк Энтони Мередит пишет, что этот текст является «предупреждением людям, создающим необдуманные политические теории и с уверенностью говорящим об общественном прогрессе»⁸⁵. Эти сноски в структуре романа дают возможность «воткнуть» политический контекст в повествование, а также говорят о том, что спустя три столетия диктатуру Железной пяты свергли и на земле воцарилось Братство Людей. Этот прием делает роман более оптимистичным, то есть получается, что конец романа – это не совсем конец.

И вот теперь мы подошли к вопросу, который я называю «теорией послесловия».

Последним словом в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» является не слово «Конец». В последнем предложении послесловия под названием «О новоязе» говорится о 2050 годе. Это приложение написано языком XX века и, что любопытно, в прошедшем времени. Возникают вопросы: кто написал это послесловие и для кого?

Существуют два возможных ответа на эти вопросы. Первое: автор просто запутался и допустил ошибку. Он мог бы вставить анализ новояза в книгу Голдстейна. Второе объяснение: история Уинстона Смита является частью другого романа неизвестного автора, что объясняет одну ссылку в первой главе, направляющую читателя к послесловию.

Следовательно, получается, что все факты отражены правильно, английский язык в 2050 году не исчез, а ангсоц не оказался «вечным». Видимо, Уинстон был неправ, когда писал, что «Дневник превратят в пепел, а его – в пыль»⁸⁶, поскольку автор в послесловии знает, как все оно в конце концов вышло. Можно сказать, что в послесловии о новоязе, написанном в бесстрастном стиле эссеистики, содержится своего рода хеппи-энд, проблеск света в конце тоннеля. Уинстон не видит возможности изменений к лучшему «при нашей жизни»⁸⁷, но он «оставит после себя несколько документов, чтобы прочло следующее поколение и продолжило наше дело»⁸⁸. В театральной адаптации романа 2013 года Роберт Айк и Дункан Макмиллан учли и послесловие, которое «дает возможность по-новому увидеть форму романа и по-новому передает основную проблематику. Можно ли верить документам? Можно ли быть уверенным в том, что все это правда? И где и в какой период времени находится сам читатель?»⁸⁹.

Одной из сторонниц теории послесловия является писательница Маргарет Этвуд. «Оруэлл гораздо больший оптимист, чем многие считают»⁹⁰, – говорила она в интервью 1986 года. Позднее Этвуд утверждала, что во многих утопических романах «присутствует прием временных рамок. Когда-то случилось много ужасного, но сейчас мы смотрим на эти времена из прекрасного будущего». Она использовала его в «Исторической сноске» к «Рассказу служанки», в которой читатель видит тиранию из прекрасного 2195 года. «Оптимизм – понятие относительное. Проблески надежды – это хорошо. Мы уже не верим в то, что кто-то жил долго и счастливо, но верим в проблески»⁹¹.

Вот что такое теория послесловия.

Одной из последних программ, которую Оруэлл сделал для BBC, была радиопостановка по рассказу Уэллса «Препарат под микроскопом», повествующему о классовых предрассудках, жестокой бюрократии и несчастной судьбе, основанной на грустном опыте писателя во время обучения в университете.

После спора двух писателей за ужином в квартире в Лангфорд-Корт Эмпсон поделился с Инес Холден: кажется, Уэллс разозлился на Оруэлла, потому что последний был груб. Холден заметила, что спор произошел из-за того, что Уэллс считал, что Оруэлл неправ. Оруэлл действительно был неправ, считая, что самодовольный «серый кардинал» не представлял себе, с каким врагом столкнулась демократия. Уэллс в то время находился в депрессии, он был уже старым и зачастую, как мы уже отмечали ранее, размышлял о самоубийстве. Его утопические видения являлись в одинаковой степени предсказаниями и предупреждениями: человечество могло пойти по пути прогресса (описанного Уэллсом) или свалиться в тартарары. В 1941 году Уэллс писал Шоу: «Мы, люди, представляем собой коллекцию не поддающихся обучению тупорылых существ, находящихся в состоянии войны с заразными сумасшедшими из дурдома»⁹².

Теперь понятно, почему Уэллс очень болезненно воспринимал ситуации, в которых его работу истолковывали неправильно. Репутация – вещь ценная, хрупкая, и защищать ее надо изо всех сил. Уэллс думал, что вся его карьера представляла собой «ясное осознание хрупкости прогресса и возможности деградации и уничтожения всего человечества… Мне кажется, что шансов у человека не так много, но за него все-таки стоит бороться»⁹³. Как такой умный человек, как Оруэлл, мог пропустить такой важный момент? К концу десятилетия Оруэлл сам почувствует, каково это, когда не понимают основных принципов твоей собственной жизненной позиции.

«Почитай мои ранние работы, говнюк».

К тому времени, когда в октябре 1943-го в эфир вышла передача по рассказу Уэллса «Препарат под микроскопом», Оруэлл уже написал заявление об уходе из BBC. «К началу 1944-го я, возможно, снова буду похож на человека и буду в состоянии написать что-нибудь серьезное. Сейчас я чувствую себя как апельсин, на который наступили очень грязным сапогом» ⁹⁴, – сообщал Оруэлл своему коллеге по BBC Райнеру Хеппенсталлю. Эйлин поддержала его решение покинуть радиостанцию. «Я думаю, что работа дворником будет более благородной для твоего писательского будущего»⁹⁵, – сказала ему она.

В заявлении об уходе Оруэлл подчеркивал, что к нему хорошо относились и предоставляли много творческой свободы. «Никогда меня не заставляли говорить в эфире того, что я бы не сказал как свободный индивид»⁹⁶. В этой фразе был элемент вежливого преувеличения – незадолго до этого его упрекнули за то, что он критиковал в новостной программе Сталина. Тем не менее уход Оруэлла из BBC объяснялся его убеждением в том, что на работе он попусту тратит свое время и государственные средства. В то время в Индии проживало 300 миллионов человек и насчитывалось 121 000 радиоприемников. Когда BBC провело опрос слушателей, то о передачах Оруэлла положительно отозвались только 16 процентов респондентов. Лишь после войны Оруэлл узнал, что в Индии у него были верные слушатели. Писатель никогда не увидел внутренний отчет BBC, написанный директором отдела вещания на Индию Рашбруком Уильямсом, в котором тот хвалил талант, рабочую этику и честность Оруэлла: «Он удивительно честный человек, не умеет хитрить и несколько веков назад его бы сожгли на костре или канонизировали. Любой поворот судьбы он бы воспринял со стоической смелостью»⁹⁷. В день, когда Оруэлл уходил с BBC, коллеги втайне от него подготовили ему прощальную вечеринку. Если бы он узнал о ней заранее, то вообще не пришел бы в тот день на работу⁹⁸.

На радио и по рассказам Эйлин Оруэлл узнал о том, как работает пропагандистская машина, и был одержим массовым производством лжи. Точно так же, как империалисты научили его ненавидеть империализм, общение с бомжами и шахтерами заронило в душу отчетливое понимание несправедливости экономического строя, а участие в гражданской войне в Испании сделало убежденным противником как фашизма, так и коммунизма, работа в области пропаганды (даже достаточно мягкой) дала ему моральное право самым суровым образом критиковать пропаганду. В длинном эссе 1942 года «Вспоминая войну в Испании» он писал: «Впервые в жизни я увидел газетные статьи, содержание которых не имело никакого отношения к реальным фактам… Я видел, как пишут историю не на основе того, что произошло, а на основе различных “партийных линий”»⁹⁹.

Это было что-то новое. В прошлом люди сознательно обманывали или бессознательно испытывали симпатию к той или другой стороне, но, по крайней мере, верили в существование фактов и водораздела между правдой и ложью. Тоталитарные режимы лгали настолько масштабно, что «само представление о существовании объективной правды исчезало из этого мира»¹⁰⁰. То, о чем он начал подозревать в 1937 году, превратилось в убеждение о том, что является скрытой причиной силы ангсоца и минправа: они «контролируют не только будущее, но и прошлое. Вождь говорит о том или ином событии, что оно случилось, а оно не никогда не имело места быть… Если он говорит, что два плюс два будет пять… Вот это пугает меня больше, чем бомбы. И после всего, что произошло в последние годы, это серьезное заявление».

Здесь мы находим моральное и интеллектуальное обоснование идей, заложенных в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Отрицание тоталитаризмом реальности является гораздо более серьезным явлением, чем существование секретной полиции, слежки и наступающего на лицо сапога, из-за «постоянно меняющейся фантасмагории, в которой черное может завтра стать белым, а вчерашняя погода может быть изменена декретом»¹⁰¹. В этой ситуации исчезает базис, основание, на котором может вырасти любой протест, так как государство забирается и извращает даже самые глубокие уголки подсознания. Поэтому О’Брайену мало того, что Уинстон подтверждает, что два плюс два равно пяти. Ему надо, чтобы Уинстон еще и поверил.

В период работы Оруэлла на BBC положение на фронтах изменилось. Когда он в августе 1941 года пришел на первое занятие «школы лжецов», Германия захватила почти всю Европу и немецкие войска наступали на Москву, японцы одерживали победы в Юго-Восточной Азии, а США еще не вступили в войну. К ноябрю 1943-го немецкие войска ушли из Северной Африки и покинули большую часть территории СССР, Италия сдалась союзникам, а император Хирохито заявил, что ситуация Японии является «крайне серьезной»¹⁰². Вскоре должна была состояться встреча Черчилля, Рузвельта и Сталина в Тегеране, на которой руководители стран обсуждали послевоенные сферы влияния. По словам Оруэлла, эта встреча в верхах подвела его к мысли о написании своего романа. Капитуляция Германии и Японии была уже не за горами. Оруэлл размышлял над будущим тоталитаризма в условиях, когда Германия потерпела поражение, но сталинизм продолжал существовать.

Изначально Оруэлл хотел назвать роман «Последний человек в Европе». Отголоски этого названия прослеживаются в зловещих словах О’Брайена: «Если вы человек, Уинстон, вы – последний человек. Ваш вид вымер; мы наследуем Землю»¹⁰³. Оруэлл не писал дат в своей рабочей тетради, но совершенно очевидно, что имеющийся там текст скопирован из одного из сделанных ранее набросков. Ученые склоняются к тому, что эти первые наброски были сделаны в конце 1943 или в начале 1944 года. В этом наброске не присутствуют некоторые важные детали сюжета, однако есть такие элементы, как ангсоц, новояз и двоемыслие, а также описан эффект, который должен произвести роман: «Чувство кошмара, вызванное исчезновением объективной правды»¹⁰⁴. Вот еще одно повторение уже прозвучавшей мысли. Работа на BBC позволила писателю разработать и развить появившиеся ранее идеи.

Эссе «Вспоминая войну в Испании» было «почти целиком» опубликовано в издании New Road в июне 1943-го, за исключением нескольких ключевых параграфов о пропаганде и извращении истории. Полную версию эссе напечатали лишь в 1953 году, и весьма жаль – в вырезанных в первом издании фрагментах содержалось не просто объяснение основных идей романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», но и были приведены контр аргументы к утверждениям о том, что книга является истеричной мелодрамой. Оруэлл писал: «Быть может кто-то сочтет детским, или излишне мрачным, видение тоталитарного будущего? Однако до того, как списывать тоталитарный мир в качестве чего-то совершенно неосуществимого, помните, что в 1925 году сегодняшний мир показался бы кошмаром, который никогда бы не смог стать реальностью»¹⁰⁵.

6
Еретик. Оруэлл и Замятин

Я знаю, что у меня есть очень неудобная привычка говорить не то, что в данный момент выгодно, а то, что мне кажется правдой¹.

Евгений Замятин, из письма Сталину, 1929

В январе 1944-го родившийся в России профессор литературы Глеб Струве сообщил Оруэллу о написанном в 1920–1921 годах романе-антиутопии Евгения Замятина «Мы». «Мне интересна эта книга. Я даже делаю заметки и, возможно, рано или поздно напишу что-нибудь в этом стиле»², – отвечал Оруэлл.

Летом этого же года Оруэлл нашел роман во французском переводе под названием Nous Autres (опубликован в 1929 году), а в январе 1946-го написал на него рецензию «Свобода и счастье», которая вышла в Tribune. По его мнению, «это не первоклассная, но тем не менее очень необычная книга»³, там же он высказал предположение о том, что «О дивный новый мир» «был частично вдохновлен этим романом»⁴. В письме Фредерику Варбургу он пошел дальше и заявил, что роман Хаксли был ее «частичным плагиатом». К такому же выводу пришел позднее и Курт Воннегут, однако сам Хаксли неоднократно отрицал то, что читал «Мы» до написания своего романа, и Замятин ему верил, заявив, что сходство двух книг «доказывает то, что эти идеи витают в штормовом воздухе, которым мы дышим»⁵.

Позднее карма настигла Оруэлла, когда несколько критиков обвинили его самого в том, что его роман был плагиатом романа «Мы». Первым из этих критиков был историк Исаак Дойтчер, утверждавший, что тот взял «идею “1984”, сюжет, главных героев, символику и всю атмосферу истории» из романа «Мы»⁶. По этому поводу существуют три серьезных возражения. Первое: Дойтчер сильно преувеличил сходство двух книг. Второе: Оруэлл сделал наброски своего романа за несколько месяцев до того, как прочитал роман Замятина. Третье: Оруэлл неоднократно пытался способствовать тому, чтобы роман Замятина перевели и напечатали на английском, а также неоднократно призывал читателей «обратить внимание на эту книгу»⁷, то есть вел себя не так, как обычно ведут себя те, кто занимается плагиатом.

Оригинальность в жанре худлита – понятие весьма относительное. Никто не обвиняет авторов книг о ярких, эксцентричных детективах в том, что они занимаются плагиатом Конан Дойля. В жанре утопии также существуют различные часто повторяющиеся темы и стилистические приемы. Эдвард Беллами повлиял на Уильяма Морриса, и творчество этих писателей повлияло на Уэллса, который в свою очередь повлиял на Хаксли, Оруэлла и Замятина. Каждый из этих писателей внес в концепцию антиутопии новые идеи, тон или приемы. Моррис говорил, что каждая книга «является выражением темперамента своего автора». Тем не менее сложно читать необычный и визионерский роман Замятина без того, чтобы не обращаться ко многим произведениям, включая роман Оруэлла, который был написан гораздо позже.

Замятин называл роман «Мы» своей «самой… шуточной и самой серьезной вещью»⁸. Он начал писать это произведение в 1920 году в Петрограде, когда ему было тридцать шесть лет. Действие романа происходит в 2020-х в ультра рациональной деспотии Единого Государства, являющегося выражением веры автора в то, что жизнь в городе убивает индивидуальность и делает людей одинаковыми и похожими на машины⁹. Замятин заимствует и развивает идеи Достоевского и Уэллса, разрабатывая тему противоречия индивидуализма и гомогенности. В образе Благодетеля Замятин изображает таинственного безымянного диктатора, защитника всего народа. Замятин пишет, что обитатели будущего не имеют имен, все они стали «нумерами», а государство представляет собой «победу всех над одним, суммы над единицей»¹⁰. Понятия личного исчезают, все «нумера» живут в стеклянных домах под постоянным наблюдением секретной полиции «Хранителей». В этом мире без любви существуют «сексуальные дни», в которых партнеры распределяются по билетам. В обществе будущего питаются искусственной едой, живут в условиях созданного и контролируемого климата, слушают музыку, написанную музыкальными машинами (у Оруэлла информация СМИ пишется версификаторами). Все живут согласно распорядку Часовой Скрижали, минута в минуту регламентирующей режим общества (сатира на теорию тайм-менеджмента Фредерика Уинслоу Тейлора). Город будущего построен из стекла (по градостроительному подобию Петрограда). «Зеленая Стена» отделяет гигантский город-государство от окружающей природы, символизирующей атавистические импульсы и порывы человека. Замятин также создает новый архетип – покорного человека, винтика внутри машины, вдохновленного на протест и бунт любовью к женщине.

Роман «Мы» – важное и интересное произведение, читать которое не так-то просто. По ощущениям проза Замятина довольно импрессионистская и напоминает полотна его современников Малевича и Лисицкого с изображениями ярких цветовых форм. Замятин пишет, что стая птиц – это «острые, черные, пронзительные, падающие треугольники»¹¹, смех – «праздничные, красные, синие, золотые ракеты»¹², анатомию он сравнивает с геометрией. Замятин хотел создать язык для нового и стремительного мира. В 1923 году он писал: «В быстроте канонизированное привычное ускользает от глаза: отсюда – необычная, часто странная символика и лексика. Образ – остр, синтетичен, в нем – только одна основная черта, какую успеешь приметить с автомобиля»¹³. Замятин стремился передать психологическое состояние своего героя, от имени которого идет повествование, – Д-503. Беллами и Уэллс использовали в качестве рассказчика героя-современника, но Замятин рассказывал о будущем без связи с настоящим, и, следовательно, его герой говорил на языке будущего. Позднее писатель сравнил свою прозу с кинематографом: «Я никогда не объяснял; я всегда показывал и предлагал»¹⁴.

Д-503 – математик, работающий над созданием космического корабля «Интеграл», который должен отправить представителей Единого Государства в космическое пространство. Д-503 ведет дневник, в котором объясняет современную ему жизнь для потомков, которые, по его мнению, будут похожи на поколения варваров, живших до появления Единого Государства. Самодовольный и снисходительный тон повествования «математически безошибочного счастья»¹⁵ пародирует евангелический стиль гида по новому миру доктора Лити из романа Беллами: «Каждый раз объяснять все это мне занятно и слегка утомительно». Замятину понравился рассказ «Новая утопия» Джерома К. Джерома, и в его романе есть комические отсылки к этому рассказу в объяснениях Д-503, а также в названии самой известной в Едином Государстве трагедии «Опоздавший на работу»[32]32
  Джером пользовался колоссальной популярностью в России. По словам историка Брайана Мойнахама, «на каждой книжной полке от Москвы до Харбина стояла книга Джерома «Трое в лодке, не считая собаки»¹⁶.


[Закрыть]. Однако автор дневника в конечном счете документирует то, как начинает сходить с ума из-за того, что идеальный баланс его жизни рушится благодаря неизвестному Х и невозможному √– 1. Его мозг начинает «клинить», как «машину, пущенную на слишком большое число оборотов»¹⁷, в его повествовании появляются странные воспоминания, парадоксы, сомнения, сны и провалы, являющиеся проявлением полученного им от сексуально освобожденной революционерки I-330 «древней болезни»¹⁸. Д-503 теряет контроль над своей жизнью.

Оруэлл считал, что в романе «Мы» «довольно слабый и эпизодичный сюжет, коротко объяснить который очень сложно»¹⁹. Но все же возможно: революционеры, называющие себя «Мефи», хотят захватить «Интеграл», пробить брешь в Зеленой Стене и свергнуть Единое Государство. Все это должно произойти не без некоторой помощи Д-503. В ответ Благодетель начинает «Великую Операцию», в ходе которой все население должно подвергнуться психосоматической процедуре по удалению мозгового «центра фантазии». Прошедшие операцию фактически становятся биологическими машинами, как после лоботомии. «Путь к стопроцентному счастью – свободен»²⁰. Роман заканчивается сценой, в которой успокоенный и улыбающийся Д-503 наблюдает, как до смерти пытают I-330. Д-503 говорит, что Единое Государство победит, «потому что разум должен победить»²¹.

Конфликт автора романа «Мы» с государством тоже закончился для него не самым лучшим образом. Замятин ставил свои принципы выше инстинкта самосохранения, поэтому можно утверждать, что роман разбил жизнь автора. Оруэлл писал, что роман «Мы» является «одним из литературных курьезов этого века, в котором сжигают книги»²².

Замятин писал: «А пожалуй, самые серьезные и интересные романы не написаны мной, но случились в моей жизни»²³.

Евгений Замятин родился в провинциальном городке Лебедянь 1 февраля 1884 года. В детстве он был замкнутым и много читал. «Другом был Гоголь»²⁴, – писал он, словно человеку больше и не нужно других друзей. В 1902 году он окончил Воронежскую гимназию с золотой медалью и предупреждением. Школьный инспектор показал ему революционный памфлет, написанный выпускником Воронежской гимназии, арестованным тремя годам ранее. Инспектор сказал: «Вот тоже кончил у нас с медалью, а что пишет! Вот и в тюрьму попал. Мой совет: не пишите, не идите по этому пути»²⁵. После этого рассказа Замятин сухо добавлял: «Его предупреждения ни к чему не привели».

Так Замятин описал тот случай в одной из трех автобиографических справок, написанных для русских изданий в 1920-х годах. Не имеет значения, какими именно словами выразился тогда школьный инспектор. Смысл истории в том, что Замятин хотел сказать, что был готов любой ценой плыть против течения. Струве назвал писателя «внутренним бунтарем против установленных порядков»²⁶.

Замятин продолжил образование на кораблестроительном факультете Санкт-Петербургского политехнического института. В то время в городе проходили антиправительственные демонстрации и митинги. «В те годы быть большевиком – значило идти по линии наибольшего сопротивления, – писал Замятин. – И я был большевиком»²⁷. В течение последующего десятилетия его три раза арестовывала охранка. Замятина выслали из города, и он начал писать прозу. «Если я что-нибудь значу в русской литературе, – шутил он, – то этим я целиком обязан Петербургскому Охранному отделению»²⁸.

Во время Первой мировой войны Замятин был одновременно известным диссидентом и человеком, умения и опыт которого правительство стремилось не потерять. В марте 1916 года его отправили в Англию для проектирования и строительства ледоколов российского военного флота. Замятин прекрасно прижился в Англии. Он был подтянут и хорош собой, носил стильные костюмы из твида, курил трубку и обладал английской сдержанностью. В тот период он написал повесть «Островитяне», в которой высмеивал конформизм среднего класса. В Петроград он вернулся за несколько недель до Октябрьской революции. К тому времени Замятин перестал поддерживать большевиков. Ему казалось, что брошенная в феврале бомба восемь месяцев вертелась по кругу и лишь потом разорвалась. «Когда дым этого страшного взрыва наконец рассеялся – все оказалось перевернутым – история, литература, люди, славы»²⁹, – писал он.