Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

С наступлением 1984-го нахлынул поток воспоминаний. Правозащитник и литовский поэт Томас Венцлова, прочитавший в начале 1960-х в самиздатовской копии роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», вспоминал, что пересказывал друзьям его содержание, словно это была сказка. Венцлова говорил, что этот роман изменил его жизнь: «Оруэлл был первым человеком, объяснившим мне, что нормальный человек не может жить в таком обществе»⁸¹. В предисловии к самиздатовскому изданию романа на чешском языке Милан Симека написал следующее откровение: «Когда я читал историю Уинстона Смита, то понял, что читаю историю своей собственной жизни… Куда бы я ни пошел, что бы ни услышал по радио или ТВ, все напоминает мне о Лондоне в “1984”»⁸². В то время как многие левые критики обвиняли Оруэлла в мизантропии и пораженческих настроениях, многие люди в соцстранах вдохновлялись его романом, потому что узнавали в нем свою жизнь – они привыкли к тому, что за ними постоянно наблюдают. Симека сравнил свою реакцию на роман с реакцией Уинстона на книгу Голдстейна: «Лучшие книги, как он понял, это те, которые говорят о том, что ты уже знаешь». Венгерский писатель Далош Дьёрдь написал продолжение книги Оруэлла, очень смешной роман «1985», в котором революционеры «лондонской весны» свергают режим ангсоца, но потом повстанцы проигрывают (как это произошло в Венгрии и Чехословакии).

Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» превратился для интеллектуалов соцблока в такое клише, что Милан Кундера его возненавидел. Известная цитата Кундеры «Борьба человека против власти – это борьба памяти против забывания»⁸³, может, и звучит как цитата из Оруэлла, но Кундера считал, что роман писателя способствует тому, что его чешские друзья воспринимают свою жизнь как «ряд безликих ужасов»⁸⁴. Жизнь в соцстране не была такой плохой, как в Океании, говорил Кундера. Несмотря ни на что, все люди веселились, наслаждались искусством, шутками, дружбой, любовью. Кундера говорил: «Говоря о сорока ужасных годах, они оруэллизировали воспоминания своей собственной жизни»⁸⁵.

Когда Кундера напечатал эти слова в 1993 году, Евразия уже пала.

Часто забывают о том, что Оруэлл не соглашался с О’Брайеном в том, что тоталитаризм является непобедимым, и в своих журналистских работах писал о том, что тоталитаризм содержит в себе зерна своего собственного распада. Русский диссидент Андрей Амальрик был согласен с такой точкой зрения. В 1970 году он написал книгу-эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» (изначально он выбрал 1980-й, но приятель убедил его, что в качестве точки отсчета лучше использовать пророческий год Оруэлла). Андрей Амальрик провел несколько лет в лагере и на поселении и позднее умер за границей.

В 1984-м над одним сидящим в тюрьме приятелем Амальрика смеялись сотрудники КГБ: «Амальрик уже мертв, а мы никуда не делись»⁸⁶. На самом деле диссидент был прав по поводу слабости СССР, вот только с точным годом распада импери ошибся. В 1984-м югославский социалист Милован Джилас писал о том, что тоталитаризм исчез, оставив после себя только «ритуальные коды»⁸⁷. Язык этого кода назывался новояз[71]71
  Франсуаза Том в книге «Новояз: язык советского коммунизма» (1989) сделала выводы, схожие с выводами Оруэлла: «Тоталитаризм должен демонстрировать безграничную и деспотичную силу и должен также быть олицетворением насилия. В этом смысле новояз имеет две функции: он плюет в лицо всем доказательствам противного и даже не стремится скрывать свои противоречия»⁸⁸.


[Закрыть]. О’Брайен считал, что власть без веры не идеальна. Такое положение вещей означало упадок. Без идеологии и террора советский режим уже не был тоталитарным, а без тоталитаризма он не мог выжить.

В 1987 году правительство Горбачева попросило социолога Юрия Леваду провести опрос общественного мнения. Левада использовал эту возможность для проверки своих собственных догадок о том, какие последствия ждут людей, десятилетия проживавших в атмосфере конформизма, изоляции и патернализма. В общем, Левада хотел исследовать Homo Sovieticus, который должен был верить в прогресс и равноправие, которые в реальной жизни наблюдал не так часто. Ответы на вопросы анкеты подтвердили предположения социолога о том, что большинство советских граждан делали вид, что верили в коммунизм. Все настолько хорошо знали свою роль и движения, что могли танцевать даже тогда, когда музыка уже давно стихла. Спустя тридцать лет русско-американская журналистка Маша Гессен сделала такой вывод о Homo Sovieticus в книге «Будущее – это история: как тоталитаризм вернулся в Россию»: «Его внутренний мир состоит из противоречий, его цель – выживание, его стратегия – это постоянные переговоры, бесконечные игры и двоемыслие»⁸⁹. По Оруэллу получалось, что Homo Sovieticus была Джулия: «Она исходила из того, что все или почти все в душе ненавидели Партию и нарушили бы правила, если бы считали, что это можно сделать безопасно»⁹⁰.

В правительство Горбачева входил Александр Яковлев. По его инициативе были сняты цензурные ограничения с таких книг, как «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» и «Мы». В июле 1991 года он писал о России: «Глубоко больное общество… Перманентное опустошение душ. Укоренившаяся презумпция виновности человека – эта мать-кормилица сотен тысяч надсмотрщиков над нашей нравственностью, совестью, чистотой мировоззрения, послушностью властям. Правда, приравненная к уголовщине»[72]72
  Цит. по: «Тезисы А. Н. Яковлева к выступлению на учредительном съезде Движения демократических реформ. 20.06.1991»// alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1024422. Последнее обращение 04.01.2020. – Примеч. ред.


[Закрыть]⁹¹.

Спустя пять месяцев СССР перестал существовать.

С падением коммунизма можно было бы предположить, что роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», как и «Слепящая тьма» и «Архипелаг ГУЛАГ», станет книгой, принадлежащей к исключительно определенному и ограниченному историческому периоду, однако дискурс вокруг романа перешел на вопрос о машинах. Необходимо подчеркнуть, что Оруэлл в гораздо меньшей степени, чем Уэллс, Замятин и Хаксли, интересовался наукой. Несмотря на то что телекран упоминается в романе не менее 119 раз, то, как он работает, не описано подробно, и на самом деле как средство контроля он гораздо менее эффективен, чем традиционные полицейские и стукачи или даже сверхъестественные способности зрения Большого Брата. В книге Голдстейна о науке в Океании не написано и двух страниц. Польский историк и неоконсерватор Леопольд Лабедз писал в 1984-м в Encounter: «Оруэллу была интересней проблема технологии власти, чем власти технологий… Большой Брат – это не Далек[73]73
  Вымышленная раса из телесериала «Доктор Кто».


[Закрыть]»⁹². Но когда учитель в Нью-Йорке в 1982 году дал сорока девяти студентам задание по этому роману, только один из них посчитал роман антикоммунистическим. Всем остальным произведение напомнило о ЦРУ, ФБР, Уотергейте, ТВ и компьютерах. Книгу уже тогда начали воспринимать по-новому.

В посвященном Оруэллу номере The Village Voice был опубликован рассказ Боба Бревина Worldlink 2029, в котором «обриены» работают на глобальную компьютерную сеть, которая в техническом смысле находится где-то между продвинутым телекраном и примитивным интернетом. Бревин писал: «Самым страшным Большим Братом была бездушная машина, которой управляли люди, которые были сами близки к тому, чтобы превратиться в машины»⁹³. Еще в 1949 году Tribune связали рецензию на роман с новостью о том, что в университете Манчестера разрабатывают «механический ум»⁹⁴. Популярность компьютеров (Скайнет в «Терминаторе» и «Судьбы» в «V значит Вендетта») отражала озабоченность людей по отношению к базам данных, спутникам и камерам слежения. Именно из-за такого отношения рекламное агентство Chiat / Day предлагало в ролике разбить старый компьютер и начать новую эру⁹⁵ – техноутопии Apple. Поэтому Уолтер Кронкайт писал в New York Times о специальной программе на CBS «Снова 1984»: «Если Большому Брату удастся соединить частные и государственные банки данных, то он на 80 процентов добился того, к чему стремился»⁹⁶. ТВ-критик из The New York Times согласился с Кронкайтом, но обратил внимание на то, что тот упустил одну важную деталь: «наше собственное желание, с которым мы стремимся к новым технологиям»⁹⁷.

Вот такие сомнения могли возникнуть после просмотра ролика Apple «1984». Может быть, потеря нашей свободы не имеет никакого отношения к Большому Брату или ангсоцу? Может, мы сами у себя отнимаем свободу?

13
Океания 2.0. Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» в XXI веке

Упорство реальности относительно. Реальности нужно, что бы мы ее защищали¹.

Ханна Арендт

Во время обсуждения в 1984 году романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» американский критик Нил Постман говорил, что ТВ настолько радикально изменило нашу культуру, политику и поведение, что жизнь в Америке больше напоминает описание из «О дивный новый мир», чем из романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Постман разработал целую концепцию и написал книгу под названием «Развлекаемся до смерти» (Amusing Ourselves to Death): «Оруэлл считал, что нас убьет то, что мы ненавидим. Хаксли думал, что нас убьет то, что мы любим. Все идет к тому, что, возможно, был прав Хаксли, а не Оруэлл»². Вот что Постман пишет в конце книги: «В пророчестве Хаксли Большой Брат следит за нами не по собственному выбору. Мы же следим за ним по собственному желанию»³. Постман не ожидал, что его поймут буквально.

В 1999 году в Нидерландах начали транслировать ТВ-реалити-шоу Big Brother[74]74
  В 2001 году вышел российский нелицензионный аналог ТВ-шоу Big Brother – «За стеклом».


[Закрыть]. Многих, конечно, волновало то, что за нами следят, но большое количество людей все же было готово добровольно пойти туда, где это делают. В 1996-м студентка колледжа в Пенсильвании Дженнифер Рингли установила в своей комнате в общежитии веб-камеру и транслировала свою жизнь на популярном сайте JenniCam. Спустя три года эксцентричный предприниматель Джош Харрис устроил социологический эксперимент под названием «Тишина: Мы живем на публике» (Quiet: We Live in Public). Он пригласил чуть более 100 добровольцев жить в шестиэтажном здании на Манхэттене. Участникам доставляли еду, обеспечили все необходимые допинги и развлечения, дав полную свободу при условии того, что все их действия будут снимать на камеру. Харрис создал живую метафору того, чем со временем стал интернет, – местом, в котором люди с удовольствием продавали свою приватную жизнь для того, чтобы привлечь к себе внимание. Один из участников эксперимента вспоминал: «Мы жили в мире, в котором не было секретов и ощущения времени. Мы были как дети, о которых заботятся»⁴. Оба проекта (Рингли и Харриса) моментально назвали оруэллианскими.

Если проект «Тишина: Мы живем на публике» был авангардным выражением модной идеи, то Big Brother – его версией для прайм-тайм, социальным экспериментом, превратившимся в вуайеристское фрик-шоу. Голландский создатель этого шоу Джон де Мол-младший четко не ответил, откуда растут ноги этого шоу и откуда появилось название этого проекта, но, когда этот формат появился в 2000 году в США, занимавшаяся его продакшном компания называлась Orwell Productions, Inc. Адвокат Уильям Коулсон от лица Марвина Розенблюма подал на проект в суд за «опошление и удешевление торговой марки»⁵. Адвокат имел в виду не только ценность прав на экранизацию, само шоу сильно подпитывалось идеями Оруэлла. В программе Big Brother обитающие в доме участники программы живут под постоянным наблюдением («во сне или бодрствуя, во время работы или еды, на улице и в помещении, в ванне или в кровати»⁶), и их периодически вызывают в «Дневниковую комнату» (Diary Room) (в некоторых странах, в которых транслировалась программа, ее называли Комнатой признаний) от лица несуществующего Большого Брата. В большинстве версий программы книги и письменные принадлежности запрещены. Биограф писателя Бернард Крик отмечал: «Оруэлл понимал разницу между тем, “что интересно публике” и тем, что “в интересах публики”»⁷. Вот почему он написал роман, предупреждение которого воспринималось с циничным принебрежением, будто это prolofeed[75]75
  Prolofeed – термин Newspeak из романа «1984», используется для описания преднамеренно поверхностных развлечений, включая литературу, кино, музыку, живопись и т. п. – Примеч. ред.


[Закрыть]. Приблизительно в то же время ВВС перестроили «Комнату 101», превратив бывшую камеру пыток в хранилище для мелочей, которые ненавидят знаменитости.

Но далеко не все упоминания и отсылки к роману «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» в период 1990-х были такими поп-культурными. В фильме 1999 года «Матрица» комната 101 была адресом главного героя. В «Матрице» поднимались вопросы о свободе, обществе и природе реальности. Цитаты из романа использовались в песнях Testify группы Rage Against the Machine и Faster группы Manic Street Preachers. Тем не менее складывалось ощущение, что происходит процесс банализации книги, которую выжмут как лимон, что в свое время и произошло с ее главным героем Уинстоном Смитом. Такое могло произойти только в атмосфере самоуспокоенности последнего десятилетия миллениума, когда вполне умные и осознанные люди могли предположить, что книга Оруэлла себя исчерпала. В мае 2001-го Тимоти Гартон Эш писал: «Мир романа “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый” закончился в 1989-м». Эш писал, что влияние Оруэлла останется в языке политики, но три всадника Апокалипсиса – фашизм, коммунизм и империализм – исчезли. «Спустя сорок лет Оруэлл победил свою собственную мучительную и раннюю смерть»⁸.

Через четыре месяца два пассажирских авиалайнера протаранили башни-близнецы в Нью-Йорке.

В 2003 году отмечали сто лет со дня рождения Оруэлла. Вышло несколько неизбежных биографий, документальных фильмов, прошло несколько конференций, были перевыпущены многотысячные тиражи его книг. В тот год все говорили о вторжении США в Ирак. По результатам голосования, проведенного BBC Radio 4, роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» назвали архитипичной английской книгой. В этом списке также фигурировали Зэди Смит, Джереми Паксман, Билл Брайсон и Джонатан Коу. Бернард Крик писал: «Роман “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый” повествует о власти и контроле. Может, людям страшно от того, что невозможно контролировать двух или трех Больших Братьев. Надо поставить на одну доску с Саддамом Буша и Блэра»⁹.

Критики вторжения в Ирак цитировали Оруэлла и на него ссылались. Пол Фут в The Guardian говорил о «двоемыслии» Океании (США и Англии)¹⁰. Первая композиция альбома Hail to the Thief рок-группы Radiohead называлась «2 + 2 = 5». Солист группы Том Йорк услышал этот «оруэллианский эвфемизм»¹¹ по радио. Про политику администрации Буша выпустили документальные фильмы под названиями «Оруэлл переворачивается в гробу» и «Оруэлл против большинства». Книга Майкла Мура «Фаренгейт 9/11» заканчивалась фразой из отрывка книги Голдстейна: «Вой ну ведет правящая группа против своих собственных граждан и цель – не в победе Евразии или Остазии, а в том, чтобы сохранить в нетронутом состоянии структуру общества»¹². Сама идея бесконечной войны с терроризмом наводила на мысль об Океании, в которой все ограничения прав обоснованы фактом того, что «идет война»¹³. Жизнь начала пугающе имитировать искусство, когда один из советников Буша заявил The New York Times, что администрация «не боится никаких действий со стороны комьюнити, основанного на реальности… в котором верят, что решения появляются из серьезного исследования видимой реальности. Сейчас мир устроен совсем иначе. Мы – империя, и когда мы действуем, то создаем свою собственную реальность»[76]76
  Позднее утверждалось, что это Карл Роув, хотя он сам отрицал приписываемую ему цитату.


[Закрыть]¹⁴. Кажется, что эти слова произнес О’Брайен. Как говорили в те годы, роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» – это не инструкция, не руководство или указание последовательности действий¹⁵.

Объединившие усилия для борьбы с «исламофашизмом» Норман Подгорец и Кристофер Хитченс, которые еще за двадцать лет до этого вели полемику на страницах Harper’s, цитировали Оруэлла, чтобы устыдить своих левых оппонентов. Разговор не ограничивался вопросом войны в Ираке – консерваторы регулярно называли «полицией мыслей» всех тех, кто выступал за «политически корректный» язык. Всех вокруг начали утомлять поиски ответов на вопрос, что сказал бы Оруэлл по тому или иному поводу. Автор двух резких, ревизионистских книг об Оруэлле политолог Скотт Лукас считал, что надо различать Оруэлла-человека и Оруэлла-символа: «Имя Оруэлла используют вместо палки для того, чтобы побить человека, чье мнение кажется неприятным или угрожающим»¹⁶. Один из самых уважаемых специалистов по антиутопиям Дафна Патай соглашалась с Лукасом, пришла пора избавиться от «святого Джорджа», начать воспринимать писателя как сложную и противоречивую фигуру, а не как высокоморальный пример для подражания. «У Шекспира нет никакого морального права навязывать нам свое мнение по поводу вторжения в Ирак. Никто даже мысли такой не допускает. Но вот Оруэлла почему-то по этому поводу цитируют»¹⁷, – говорила она в 2003-м.

Тем не менее для многих авторов новой утопичной фантастики роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» продолжал оставаться самым высоким зданием в городе кошмаров. Входить было не обязательно, но и игнорировать его точно не стоило. В романе Харуки Мураками «1Q84»[77]77
  В русском издании роман имеет подзаголовок «Тысяча невестьсот восемьдесят четыре». – Примеч. перев.


[Закрыть] обыграно название романа Оруэлла. Действие романа Мураками начинается в апреле 1984 года, автор ссылается на Оруэлла в контексте параллельных вселенных и религиозных культов. Герой романа Гари Штейнгарта «Супергрустная история настоящей любви» (роман-сатира на корпоративную жизнь и интеллектуальный упадок) – тридцатидевятилетний автор дневника, был влюблен в циничную женщину моложе его. Режиссер картины «V значит Вендетта» (2005) Джеймс МакТиг взял на роль диктатора Адама Сатлера, кричащего на своих подчиненных с экрана, актера Джона Херта. Картина оказалась политически поверхностной и незапоминающейся в визуальном смысле, но популяризировала дешевые пластиковые маски V, изображающие лицо Гая Фокса, ставшие позднее международным символом протеста. Нарисовавший эту маску художник Давид Ллойд говорил: «V – это предупреждение о том, что может произойти что-то, подобное “1984”. Сообщение Джорджа Оруэлла услышали читатели и зрители всего мира, потому что он говорил об универсальных вопросах, которые касаются нас всех. Неудивительно, что люди откликнулись и на наше сообщение»[78]78
  Создатель комикса «Лига выдающихся джентльменов» Алан Мур снова коснулся тем, затронутых романом «1984», в графическом романе «Лига удивительных джентльменов, черное досье» (2007), действие которого происходит в Лондоне после свержения режима ангсоца.


[Закрыть]¹⁸.

Впрочем, большинство созданных в XXI веке антиутопий были совсем не похожи на роман Оруэлла. Это такие произведения, как роман Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня», «Голодные игры» Сьюзен Коллинз, «Идиократия» продюсера Майка Джаджа и мультфильм студии Pixar «ВАЛЛИ». В этих произведениях сатирически описывали скорее декадентство капитализма, а не тоталитаризм[79]79
  «Идиократия», так же как и картина Вуди Аллена «Спящий» (1973), была сделаны в традиции Беллами и «Спящий пробуждается» Уэллса, так как по их сюжету обычный человек засыпал и просыпался через 500 лет.


[Закрыть]. В романе «Заговор против Америки» Филипа Рота Чарльз Линдберг побеждает Рузвельта на выборах 1940 года и устанавливает в США фашистский режим. Рот отрицал связь своего романа и последнего романа Оруэлла: «Оруэлл представлял колоссальные изменения в будущем с ужасными последствиями для всех, я пытался представить небольшие изменения в прошлом с ужасными последствиями для относительно небольшого количества людей»¹⁹. Одной из наиболее интересных антиутопий этого века является алхимическая картина «Дитя человеческое», снятая режиссером Альфонсо Куароном по одноименному роману 1992 года английской писательницы Филлис Дороти Джеймс. Изображенное режиссером будущее Англии кичовое, мрачное и полное насилия, но тоталитаризма в нем не наблюдается. Несмотря на камеры слежения и концентрационные лагеря, общее состояние ближе к хаосу, чем к контролю, и в будущем капитализм сохранится, хотя капитализм довольно побитый и замызганный, так как у общества, в котором уже восемнадцать лет не рождаются дети, будущего нет никакого. Безысходность Альфонсо Куарона оказалась более созвучна переживаниям людей в начале XX века, в особенности после финансового кризиса 2008 года, чем всемогущая тирания, описанная Оруэллом.

Самой резонансной антиутопией 2010-х стал ТВ-сериал писателя и сценариста Чарли Брукера «Черное зеркало», потому что в нем отразилась наша зависимость от технологий, последствия использования которых еще мало изучены. В каждом эпизоде сериала исследуется какая-либо новая тенденция: ТВ-реалити-шоу, соцсети, политика, шоу-бизнес, и все это доводится до свифтовских масштабов. В 2016 году Брукер говорил: «Каждый раз, когда появляется новое изобретение, люди говорили: “А, ну это немного как в «Черном зеркале»”. Но это не совсем так»²⁰. Главная тема «Черного зеркала», так же как и романа «О дивный новый мир» Хаксли, «это не развитие науки как таковой, а то, как научный прогресс влияет на человека»²¹. Слова Нила Постмана о книге Хаксли – «нас убьет то, что мы любим» – можно точно с таким же успехом отнести к сериалу «Черное зеркало». В снятой HBO в 2018 году версии «451 градус по Фаренгейту» жгущая книги тирания является результатом союза правительства и хай-тек-компаний. Один из персонажей говорит: «Это не министерство все это устроило. Это мы сами. Мы сами хотели такой мир»²².

В этом высказывании есть доля правды. В XXI веке информация ценится на вес золота. Интернет-пользователи постоянно сообщают таким компаниям, как Facebook и Google, то, что им нравится, то, что они знают, куда ходят и так далее. Писательница Ребекка Солнит называет Google «Большим братом-хипстером». В 13-ю годовщину выхода самой известной рекламы Apple Солнит писала: «Может статься, что ролик Apple “1984” – это начало фантазии Силиконовой долины о том, что она сама является решением всех проблем, а не проблемой – бунтарем, встающим против власть имущих»²³. Солнит также напомнила о слежке правительственных органов за населением, проблеме взлома сетевой информации, порномести, iPhone-мании и писала о том, что радость 1980-х по поводу того, что «Оруэлл был неправ», была в лучшем случае преждевременной, в худшем – просто нечестной. Созданная мощными коммерческими компаниями, игнорирующими приватность индивида, онлайн-культура «являлась не разрывом с прошлым, а продолжением всего самого худшего, что в нем было… 2014-й стал очень похож на “1984”».

Дэйв Эггерс исследовал эти проблемы в романе «Сфера» (2013). Это история молодой женщины по имени Мэй Холланд и о том, как она начинает работать в крупной хай-тек-компании под названием «Сфера». Автор сатирически изображает утопизм компаний Силиконовой долины и не забывает отдать дань авторам утопий и антиутопий прошлых лет. Три известных лозунга из романа Оруэлла переписаны для эпохи соцсетей: «Секреты – это ложь. Шэрить значит заботиться. Приватность – это воровство»²⁴. Отказник, которого до смерти доводят толпы вуайеристов, вспоминает Джона Дикаря в конце романа «О дивный новый мир». Главная цель компании «Сфера» – «прозрачность», то есть жизнь, проведенная на глазах окружающих, «новая чудесная открытость, мир вечного света»²⁵. По сравнению с такой целью телекраны Оруэлла и стеклянные дома Замятина выглядят по меньшей мере доисторически примитивными. «Сфера», по сути, является гиперболой всех ныне существующих трендов. К концу роман, когда свояжизнь/личнаяжизнь полностью исчезает, становится самой настоящей антиутопией. Мэй доказывает свою любовь к Большому Брату, полностью подчиняя ему свою жизнь. В рецензии на роман Маргарет Этвуд задает вопрос: «Что случится с нами, если мы будем постоянно “включены” и “на связи”? Мы окажемся в тюрьме, в которой нас высвечивают прожектором и за нами наблюдают 24 часа в сутки. Полностью публичная жизнь становится формой одиночного заключения»²⁶. «Сфера» предлагает новый способ заключения, в котором никогда не бывает темно.

Роман «Сфера» вышел очень вовремя. 5 июня 2013 года в The Guardian и The Washington Post появились сообщения о том, что Агентство национальной безопасности проводит программу электронной слежки, о чем свидетельствуют документы, переданные в прессу компьютерным инженером Эдвардом Сноуденом. Позднее Сноуден заявил, что Оруэлл «предупреждал нас об информации такого толка», но все средства слежки в Океании – «просто ничто по сравнению с тем, что нам доступно сегодня»²⁷. Президент Обама защищал Агентство национальной безопасности от сравнений с Большим Братом²⁸, Берни Сандерс назвал агентство «очень оруэллианским»²⁹, и в The New Yorker задавали вопрос: «Так значит, мы живем в 1984-м?»³⁰ В этот период на Amazon продажи романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» подскочили на несколько тысяч процентов. А между тем Amazon – интернет-ресурс, который, как и многие другие, собирает сетевую информацию[80]80
  Еще одно совпадение: не так давно на BBC Radio 4 транслировали серию адаптаций по произведениям Оруэлла. Кристофер Экклстон участвовал в озвучке и стал четвертым по счету актером (после Питера Кушинга, Патрика Тротона и Джона Херта), исполнившим роль Уинстона Смита и Доктора Кто.


[Закрыть].

Джордж Оруэлл не предсказал появление интернета (говорят, это сделал Эдвард Морган Форстер). У Оруэлла было весьма рудиментарное понимание технологий, но, несмотря на это, его имя фигурировало во многих разговорах о хай-теке, начиная с 1980-х. Оптимист Нам Джун Пайк, создатель проекта «Доброе утро, мистер Оруэлл», считал, что интернет – это сила, способная остановить тиранию: «Значит, Джордж Оруэлл был в конечном счете не прав, когда написал “1984”»³¹. Питер Губер переписал роман Оруэлла и назвал свое произведение «Месть Оруэлла: Палимпсест 1984». Губер утверждал, что Оруэлл «полностью, ужасно и неисправимо ошибался»³² по поводу технологий телекрана, потому что мировая паутина создаст ситуацию, в которой «пролы будут смотреть, а партия будет подчиняться»³³.

В предисловии к переизданию романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» в 2003 году Томас Пинчон писал, что интернет «обещает социальный контроль такого масштаба, о котором тираны XX века со странными усами могли только мечтать»³⁴. Связанные со Сноуденом события делают прогнозы Пинчона еще более правдоподобными. Оптимизм по поводу того, что интернет с его неограниченными информационными возможностями поможет держать под контролем действия властей, стал казаться довольно глупым.

Романы «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» и «О дивный новый мир» могли представляться взаимоисключающими антиутопиями. В 1984-м, когда Нил Постман писал «Развлекаемся до смерти», биограф Олдоса Хаксли Сибил Бедфорд пришла к другому выводу. Она считала, что наличие выбора – это сомнительный критерий: «Мы вступили в эпоху смешанных тираний»³⁵. Имелось в виду, что в современном мире наиболее эффективным средством влияния является сочетание принуждения, обольщения и отвлечения.

«Эффективность» – одно из любимых слов смешанной тирании или «управляемой демократии» времен Владимира Путина. После того, как после окончания турбулентных 90-х бывший офицер КГБ Путин стал в 2000 году президентом страны, вернулись некоторые составляющие жизни СССР – преклонение перед властью, военные парады, контроль над информацией в СМИ. В 2012 году Путин говорил о создании новой, возглавляемой РФ, организации «от Лиссабона до Владивостока» ³⁶, которая придет на замену Евросоюзу. По совету философа Александра Дугина Путин назвал эту организацию Евразией. В 2014-м 52 процента россиян одобрительно относились к Сталину, что свидетельствует о том, что Homo Sovieticus пережил СССР.

В отличие от Сталина Путин говорит не о марксизме, а о национальной гордости и культурном консерватизме. Он ведет себя не так жестко, как Сталин, сохраняя видимость свободы слова и политической оппозиции. Цель путинского авторитаризма – не полный, а эффективный контроль. В одном из своих последних интервью 2005 года, незадолго до смерти, реформатор Александр Яковлев назвал «болезнью» стремление россиян иметь сильного вождя, а также сожалел о возвращении к системе централизованного государства в ущерб здоровому обществу. «Наверху – государство, которое мы исправно укрепляем. Под ним общество болтается. Хочу – сделаю из него гражданское, хочу – полугражданское, хочу – просто стадо. Это… у Оруэлла хорошо описано»³⁷. Да, и Хаксли тоже неплохо выражался.

Когда журналист и кинематографист Питер Померанцев начал в 2006 году работать на российском государственном ТВ, он увидел, как на нем совмещают «шоу-бизнес, пропаганду, рейтинги и авторитаризм»³⁸. В то время на формирование политики страны в сфере медиа большое влияние оказывал Владислав Сурков – бывший директор театра и PR-менеджер, который в качестве действительного государственного советника РФ определял «язык и категории, которыми думает и чувствует страна»³⁹. Название книги Померанцева о России при Путине и Суркове перефразирует известную формулировку Арендт о тоталитаризме и правде: «Ничто не правда. Все возможно». Специалист по России журналист Люк Хардинг называет такую ситуацию «край версий»⁴⁰.

Это уже новый вариант оруэллианизма. Для поколения Оруэ лла Большая Ложь казалась настолько абсурдной, что ее можно было навязывать людям только при помощи экстремального контроля тоталитаризма. Но в XXI веке это уже не обязательно. Историк Анна Эпплб аум писала в 2018-м в опубликованном в The Atlantic эссе: «Никто не требует веры в какую-либо систему идеологии, следовательно, не нужны ни насилие, ни террор полиции. Никто никого не заставляет верить в то, что черное – это белое, или в то, что колхозы добились 1000-процентного увеличения производства сельхозпродукции»⁴¹. На смену всему этому пришла «ложь среднего масштаба» – «все они призывают своих последователей хотя бы временно, но быть ангажированным альтернативной реальностью».

После того как советник Трампа Келлиэнн Конуэй 22 января 2017-го впервые использовала фразу «альтернативные факты», продажи романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» резко поднялись. В Hollywood Reporter роман назвали «самым популярным литературным произведением»⁴². В ряде кинотеатров США 4 апреля 2017-го показали кинокартину режиссера Майкла Рэдфорда «1984», «потому что часы уже пробили тринадцать»⁴³. Театральные продюсеры Соня Фридман и Скотт Рудин попросили английских драматургов Роберта Ике и Дункана Макмиллана поставить на Бродвее пьесу «1984». Когда я на следующий год говорил с Макмилланом в Almeida Theatre, он сказал: «Они говорили мне, что очень важно сделать это прямо сейчас»⁴⁴.

Один из персонажей пьесы размышляет: «Как можно начинать говорить об одной из самых важных вещей, которую когда-либо записали на бумагу?»⁴⁵ Тоталитарный режим, наподобие ангсоца, является в некотором роде театром со сценарием, ролями, декорациями и аплодисментами. Когда в 2011-м Ике и Макмиллан начали думать о театральной постановке романа, они решили избегать очевидного. Ике рассказывал: «Помнится, мы решили, что нам не нужен на сцене парень в комбинезоне с плакатом, потому что все это ужасно избито. Чтобы пьеса как-то коммуницировала со зрителем, необходимо определенное расстояние и непонимание: а ты уверен, что хорошо знаешь этот роман?» Они неоднократно перечитали роман в поисках зацепки. Этой зацепкой стала теория послесловия, согласно которой вся остальная часть книги превращается в исторический документ, изученный и отредактированный неизвестными людьми. Если принять такой сюжет, то роман становится полон загадок и парадоксов. Макмиллан говорил: «Если правильно прочитать роман, то можно заметить разные подходы. Все становится одновременно правдой и неправдой. Двое мыслие как структурный инструмент».

Если картина Майкла Рэдфорда объясняет текст Оруэлла, поддерживая диалог между тем, что реально, и тем, что не реально, пьеса напускает туману и наводит тень на плетень. Ике и Макмиллан ориентировались на Дэйвида Линча, «Сияние», «Вечное сияние чистого разума», сны находящегося в коме Тони в «Клане Сопрано», произведения, исследующие территорию между реальностью, фантазией и памятью. Актерам позволили играть и «двоемыслить» так, чтобы у зрителя возникали теории и мысли по поводу того, что правда, а что нет. Пьеса закачивается вопросом: «А откуда нам известно, что партия пала? Разве не в интересах партии было бы сделать так, чтобы все поверили, что она исчезла…»⁴⁶