Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

7
Неудобные факты. Оруэлл 1944–1945

Как только дело касается страха, ревности и обожествления власти, ощущение реальности сильно искажается¹.

Джордж Оруэлл, «Заметки о национализме», 1945

Оруэлл еще не получал такого удовольствия от написания книги, как той холодной и туманной зимой 1943–1944 годов, когда работал над «Скотным двором». Каждый вечер в доме 10а на Мортимер-Кресент он читал Эйлин написанное за день и ждал ее комментариев. На следующее утро она пересказывала лучшие моменты коллегам по работе, когда они выходили в Selfridge’s выпить кофе. Эйлин с гордостью говорила, что это была его лучшая книга. Повествование развивалось, как полет стрелы с отравленным наконечником. Впрочем, Оруэлл понимал, что все сложности еще впереди. Глебу Струве он писал: «Я пишу одну небольшую вещь, которая может тебя развлечь, но с политической точки зрения она точно не ОК, и у меня нет уверенности в том, что ее опубликуют. Ты, возможно, догадался, на какую это тему»².

Оруэлл смог написать «Скотный двор» благодаря более свободному графику. Он ушел с BBC, уволился из состава частей ополчения и 29 ноября 1943 года начал три дня в неделю ходить на службу литературным редактором в Tribune, где вел колонку под названием «Так, как мне нравится». Газету Tribune основали в 1937-м парламентарии от лейбористов Стэффонд Криппс и Джордж Штраусс. Изначально издание поддерживало Сталина, но начиная с 1942-го под руководством редактора Эньюрина Бивена отошло от коммунизма, став рупором левого крыла лейбористов, критиковавшего как Сталина, так и Черчилля. Оруэлл писал, что это единственная еженедельная газета, «в которой старались… совмещать радикальную социалистическую политику с уважением свободы слова и цивилизованным отношением к литературе и искусству»³. Эньюрин Бивен, умница и сын шахтера из Уэльса, был единственным политиком, которому Оруэлл искренне симпатизировал и которого уважал. И эти чувства были взаимными.

Оруэлл был слишком мягким для того, чтобы быть хорошим литературным редактором. Он платил за статьи, для публикации которых в газете не было места, и, вполне возможно, даже за те, которые он не считал нужным публиковать, потому что на собственном опыте знал, какое значение имеют гонорары для дырявых бюджетов внештатных авторов. В защиту ящиков своего рабочего стола, забитого неопубликованными рукописями, он говорил, что именно так и происходит, когда внештатник становится редактором: «Это все равно что сделать заключенного начальником тюрьмы»⁴.

Впрочем, сам Оруэлл в то время писал прекрасную авторскую колонку. После того как он в течение нескольких лет пропихивал свои идеи фикс в рецензиях и радиопередачах, он наконец получил возможность писать о том, что ему самому вздумается, – от расизма, пропаганды и свободы слова до таких тем, как цена часов и наблюдение за птицами. В его текстах шутки, тривиальные, но занятные наблюдения и загадки мешались с самыми серьезными вопросами. У Оруэлла было свое собственное мнение, и это мнение оказывалось интересным даже для тех читателей Tribune, которые были с ним не согласны, что случалось довольно часто. Будущий парламентарий от лейбористов Майкл Фут, входивший в правление Tribune, назвал колонку Оруэлла «единственной колонкой во всех СМИ, написанной человеком, который каждую неделю сознательно обсуждал те или иные темы с целью задеть и обидеть как можно большее количество людей»⁵.

Колонка «Так, как мне нравится» – это Оруэлл в нерафинированном, чистом виде, в которой автор уверенным разговорным тоном излагал свои мысли. Все, что собирался написать, Оруэлл предварительно «проговаривал» устно, с друзьями. Друзья, такие как Тоско Файвеля, с которым Оруэлл был знаком по Searchlight Books, узнавали на страницах газеты фразы и мысли, которые обсуждал с писателем всего за несколько дней до публикации. Часть тех разговоров просочилась в текст романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», что позволяет назвать колонку «Так, как мне нравится» своеобразным полигоном для «обкатки» самых разных идей. В одной из колонок Оруэлл описывал радио так, как будто оно было телекраном: «своего рода тоталитарный мир, день и ночь изрыгающий пропаганду на людей, которые ничего больше не могут слушать»⁶. В другой он вспоминал встречу в первую ночь блица с художником-пацифистом, утверждавшим, что британцы в состоянии пережить немецкую оккупацию, не запятнав свою честь. «Было бы ошибочным верить в то, что можно жить в условиях диктаторского режима и в душе оставаться свободным… На улице орут громкоговорители, на крышах домов развеваются стяги, город патрулирует вооруженная автоматами полиция, с каждого рекламного щита смотрит двухметровое лицо Вождя, но на чердаках тайные враги режима совершенно свободно записывают и фиксируют свои мысли»⁷. В романе Оруэлл показал, что такое положение вещей не является возможным, описав квартиру над лавкой мистера Чаррингтона, которая сначала кажется безопасной, но потом оказывается ловушкой. «Мы не потерпим, чтобы где-то в мире существовало заблуждение, пусть тайное, пусть бессильное»⁸, – говорит О’Брайен.

Начиная с 1943 года мастерство и ясность видения в прозе Оруэлла хорошо прослеживаются в его эссе и книжных рецензиях. Он вступал в полемику с авторами, которым было что сказать: Генри Миллером, Гербертом Уэллсом, Джеймсом Бернхемом.

Джеймс Бернхем был профессором философии, в жизни тихим и вежливым человеком, но горячим и упорным бойцом в любом споре. До заключения советско-германского договора о ненападении он был одним из ведущих американских троцкистов, но после подписания этого договора перестал верить в марксизм. Его пытливый и методичный ум стремился создать универсальную систему объяснения мира, которую он пытался построить после того, как разочаровался в марксизме. В 1941 году вышел его главный труд «Революция менеджеров»[36]36
  The Managerial Revolution: What Is Happening in the World, на русском языке опубликована в 1954 году как «Революция директоров» в переводе Евгения Шугаева в издательстве «Посев». – Примеч. перев.


[Закрыть]. Книга стала неожиданным бестселлером, о котором в журнале Fortune писали то, что она «пока является, как ни странно, самой обсуждаемой книгой этого года»⁹. Джеймс Бернхем выдвигал два основных предположения: первое – капиталистическая демократия не сможет пережить войну, второе – социализм не придет ей на замену. В будущем возникнет огромное централизованное государство, управлять которым будут «менеджеры»: технократы, бюрократы, руководители и т. д. Нельзя сказать, что это был совершенно новый подход – Оруэлл сравнивал эти мысли с высказанными в полемической, «очень пророческой»¹⁰, как он выразился, работе Хилэра Беллока «Государство рабов» (1912 год).

Джеймс Бернхем писал так, словно анализ всех остал-ь ных авторов осложнялся обилием их эмоций и только он один мог видеть все, как оно есть. Педантичным, слегка назидательным стилем он излагал: «Теория революции технократов является не только предсказанием того, что может произойти в гипотетическом будущем. Эта теория является интерпретацией того, что уже произошло, и того, что произойдет»¹¹. Все те, у кого было иное мнение, «жили в мире фантазий, а не на земле»¹². Уэллс лично преду преждал Джеймса Бернхема о том, чтобы тот не делал предсказаний с такой большой долей уверенности (в этом вопросе Уэллс сам был большим специалистом), но Бернхем не был тем, кто был готов прислушаться к советам посторонних.

К тому времени, когда Оруэлл в январе 1944-го написал рецензию на книгу Джеймса Бернхема, не сбылись сделанные в этой книге важнейшие краткосрочные предсказания о том, что Германия сначала захватит Англию, а потом победит Россию. Оруэлл считал, что Бернхем ошибся, потому что переоценил жизнеспособность тоталитаризма и недооценил силу демократии из-за «своего презрения к обычному человеку»¹³ – если бы Гитлер должен был прислушиваться к общественному мнению, то никогда не напал бы на Россию. Оруэлл обвинил Бернхема в том, что тот «пытается протолкнуть представление о неизбежности тоталитаризма, а также того, что с ним бесполезно бороться». Бернхем написал в Tribune опровержение, похожее на то, которое сам Оруэлл позднее будет делать по поводу своего романа: «Я никогда не говорил о том, что “тоталитаризм неизбежен”. Я утверждал, и верю в то, что тоталитаризм является возможным шагом развития всех крупнейших наций. Мистер Оруэлл понимает разницу между этими двумя утверждениями?» ¹⁴ Но Бернхем вел себя нечестно, и у Оруэлла были необходимые цитаты для того, чтобы это доказать. «Каждый из нас мог бы стать настоящим пророком, если бы имел возможность менять свои пророчества постфактум»¹⁵, – писал Оруэлл в ответ. Большой Брат мог приказать, чтобы внесли изменения в его старые выступления, для того чтобы «создать мнение о том, что он предсказывал произошедшие события»¹⁶, но Бернхем не был в состоянии изменить сделанные им самим предсказания.

На протяжении трех лет Оруэлл «преследовал» Бернхема. Американец жаловался на то, что «этот спор с Оруэллом превратился для меня в международный скандал»¹⁷, однако Оруэлл не стал бы так много писать об идеях Бернхема в Tribune, Polemic, The New Leader и Manchester Evening News, если бы не считал их удивительными. Просто ему было сложно отделить критику от похвалы. Оруэлл считал, что работа Бернхема «Последователи Макиавелли: защитники свободы» является «поверхностным баловством»¹⁸, эссе «Наследник Ленина» в Partisan Review демонстрировало «латентное преклонение перед Сталиным»¹⁹, и в целом Бернхем неоднократно ошибался из-за того, что преклонялся перед властью²⁰. В эссе 1946 года «Дополнительные соображения о Джеймсе Бернхеме» Оруэлл подчеркнул, что американец напоминает ему «зайца, настолько загипнотизированного силой удава, что начинает считать, что удав – это самое сильное существо на земле».

Несмотря на то что интеллект Оруэлла отрицал идеи Бернхема, они захватывали его воображение. Именно поэтому Оруэлл отнес книгу Бернхема «Революция менеджеров» к разряду литературных кошмаров наравне с романами «Мы», «Спящий пробуждается», «Железная пята» и «О дивный новый мир». Бернхем писал о триполярном мире («три великих супердержавы, которые поделили между собой мир, постоянно воюют друг с другом и держат рабочий класс в подчиненном положении»²¹ (как писал Оруэлл). Триполярный мир Бернхема – предтеча трех супергосударств в романе Оруэлла. Оруэлл мог думать, что «огромная, неуязвимая и вечная рабовладельческая империя»²² Бернхема была химерой, точно так же как и утверждение о том, что политика – это всего лишь борьба за власть, но именно такой он изобразил Океанию. Образ архипредателя²³ Голдстейна написан с Троцкого (которого звали Лев Бронштейн), при этом глава III «Мир – это война» была вдохновлена скорее трудом Бернхема, чем книгой Троцкого «Преданная революция». Оруэлл считал, что среди революционеров «желание построить справедливое общество всегда было теснейшим образом связано со стремлением обеспечить себе власть»²⁴. Оруэлл писал: «Диктатуру не устанавливают для того, чтобы сохранить революцию, но иногда революцию совершают для того, чтобы установить диктатуру»²⁵. Сам он не соглашался с Бернхемом, но позаботился о том, чтобы с ним соглашался О’Брайен. Иногда стирается граница между писателем («Ни теория, ни обещания, ни мораль, ни добрая воля, ни религия не в состоянии сдержать власть»²⁶) и его героем («Партия стремится к власти исключительно ради нее самой. Нас не занимает чужое благо, нас занимает только власть. Ни богатство, ни роскошь, ни долгая жизнь, ни счастье – только власть, чистая власть»²⁷).

Оруэлл нашел внутреннюю связь между гипотезой Бернхема о супергосударстве и собственными представлениями об организованной лжи. Существует ли более благоприятная для переписывания реальности атмосфера, чем состояние закрытого государства, связанного с окружающим миром и своими соседями лишь только перманентной войной? В романе и то и другое «является влиянием отдельной вселенной, внутри которой спокойно практикуются любые извращения мысли»²⁸. В мае 1944-го читатель Tribune некий Ноэль Виллмет задал вопрос о том, считает ли Оруэлл возможным установление в Британии тоталитарной диктатуры. В ответе писателя содержится зародыш романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»: «Если придет этот мир, мир двух или трех супердержав, которые не в состоянии покорить друг друга, и если Вождь этого захочет, то дважды два станет пять… правда, этот процесс является обратимым»²⁹. Именно поэтому и важно описать самый худший сценарий развития событий: «Если просто утверждать, что все к лучшему, и не обращать внимания на мрачные симптомы, значит, приближать тоталитаризм»³⁰. Эти слова напоминают об ответе Бернхема в газету Tribune: «Только путем абсолютной ясности о возможном установлении тоталитарного режима и пониманием того, как это может произойти… мы можем получить возможность его избежать»³¹.

В 1944 году звучало достаточно много мрачных предсказаний. В книге «Дорога к рабству» австрийского экономиста Фридриха фон Хайека, ставшей почти Библией для консерваторов – сторонников свободного рынка, есть такие слова: «У нас есть шанс избежать опасности только в случае, если мы ее признаем»³². Занятно, что сделанный Хайеком анализ тоталитаризма был достаточно близок к тому, который сделал Оруэлл, хотя последний, конечно, не согласился бы с утверждениями австрийского экономиста о том, что представление лейбористов о центральном планировании «создает ситуацию смертельной опасности для всего того, что мы ценим больше всего»[37]37
  Вот какие очень похожие на Оруэлла мысли высказывал экономист: «Слово “правда” теряет свое старое значение. Оно уже описывает то, чего не существует и чему только совесть каждого конкретного индивида является мерилом. Правда становится прерогативой власти, чем-то, во что надо верить ради достижения единства и организованного усилия, и которая может легко меняться в зависимости от требований этого организованного усилия»³³.


[Закрыть]. Оруэлл написал рецензию на «Дорогу к рабству», а также на книгу придерживавшегося прокоммунистических взглядов члена парламента от лейбористов Конни Циллиакуса «Зеркало прошлого». «Каждый из авторов убежден в том, что политика оппонента приведет к рабству, и самое странное здесь то, что оба они могут быть правы»³⁴. Опасности коллективизма были хорошо описаны, но фундаментализм свободного рынка Хайека будет «представлять собой тиранию еще более худшую и безответственную, чем тирания Государства». Еще более худшую?! При этом прошу учитывать, что это суждение высказал автор «Скотного двора».

По контракту Оруэлл должен был предложить книгу Виктору Голланцу. В письме он писал, что роман «Скотный двор» «является для тебя совершенно неприемлемым с политической точки зрения (он против Сталина)»³⁵. Голланц тем не менее попросил прислать ему рукопись, дабы он сам мог убедиться в правильности суждений Оруэлла. Вот что издатель писал Леонарду Муру – агенту Оруэлла (используя настоящую фамилию, а не псевдоним писателя): «Я крайне отрицательно отношусь ко многим аспектам внутренней и внешней политики Советов, но я не могу опубликовать (как Блэр и предполагал) подобный общий выпад против СССР» ³⁶. В издательстве Nicholson & Watson также сочли дурным тоном столь негативно отзываться против союзника в войне. Издателю Джонатану Кейпу роман очень понравился, но он дал его почитать приятелю, работавшему в министерстве информации, чтобы удостовериться, не обидит ли он Сталина. Этот приятель сказал, что книга, без сомнения, будет Сталину неприятна, и издатель тут же изменил свое мнение, сказав, что роман ему разонравился и он сначала не понял, что эта книга повествует о России. И почему вообще все герои романа были свиньи? Кейп писал: «Изображение правящего класса в виде свиней может не понравиться многим людям, и в особенности тем, кто все воспринимает на свой счет, а русские именно такие»³⁷. Оруэлл посмеялся над объяснениями издателя, заявив Инес Холден следующее: «Представь себе, что Сталин, который не знает ни одного иностранного языка, читает в Кремле “Скотный двор” и бормочет “Мне это совсем не нравится”»³⁸.

Потом уже порядком потрепанная рукопись попала к Томасу Стернзу Элиоту в издательство Faber & Faber. Элиот сравнил «Скотный двор» с «Путешествиями Гулливера», но вместе с Джеффри Фабером они решили, что «это неправильная точка зрения, с которой можно в наше время критиковать политическую ситуацию»³⁹. Джордж Вудкок принес рукопись в анархистское издательство Freedom Press, но там Оруэлла еще не простили за то, что он в свое время критиковал пацифизм. В США роман отфутболил десяток издательств, включая Little, Brown and Company, в котором редактором был симпатизировавший коммунистам Агнус Камерон. Самая простая и логичная причина отказа была у издательства Dial Press, из которого сообщили, что не видят рынка для истории о животных.

К тому времени Оруэлл был уже достаточно измотан отказами и рассматривал возможность издания романа в виде брошюры по цене два шиллинга в анархистском издательстве Whitman Press, главным в котором был его приятель поэт Пол Поттс. Оруэлл даже написал мощное предисловие под названием «Свобода печати» о скрытной цензуре и самоцензуре: «Непопулярным идеям можно не дать ходу и неприятные факты скрыть, не накладывая на произведение официального запрета»⁴⁰. Это вступление впервые напечатали только в 1972 году, потому что другой издатель все-таки нашелся. Им оказался Фредерик Варбург (который ранее опубликовал эссе «Памяти Каталонии»). Варбург дал Оруэллу аванс в 100 фунтов и сказал, что надеется, что найдет достаточное количество бумаги для печати тиража. Варбург не стал слушать возражения со стороны жены и некоторых коллег, а принял смелое решение, что убедило Оруэлла принять предложение издателя, потому что «тот, кто рискует напечатать эту книгу, будет готов пойти на любой риск»⁴¹.

В своих мемуарах Варбург не без некоторого позерства задался вопросом о том, что бы могло произойти, если бы тогда он не напечатал «Скотный двор». «Быть может, Оруэлл мог бы морально сломаться после неудачи “Скотного двора” и тогда… Тогда могло бы и не быть “1984”»⁴².

Выход романа «Скотный двор» затягивался по разным причинам, одной из которых было то, что тем летом во время обстрела города пострадали помещения издательства Варбурга. В июне немцы начали обстреливать Лондон ракетами V-1 в качестве мести за потери, понесенные во время бомбардировок союзниками объектов в Германии. Уэллс называл эти ракеты «бомбами-роботами»⁴³. Инес Холден случайно услышала слова испуганной женщины о том, что падающие на Лондон ракеты были душами летчиков Luftwaffe, убитых во время воздушных налетов в начале войны⁴⁴. Одна из ракет попала в дом Оруэллов в то время, пока их не было дома, после чего супруги на время переехали в пустующий дом Холденов, а затем сняли свою последнюю лондонскую квартиру по адресу Канонбури-Сквер, 27b в районе Ислингтон. Оруэлл спас из-под завалов прежней квартиры массу книг и рукопись романа «Скотный двор»⁴⁵.

Незадолго до этого Оруэлл стал отцом. Он считал себя бесплодным⁴⁶ (непонятно, почему и на каких основаниях). Родственница Эйлин Гвен О’Шонесси работала врачом в городке Ньюкасл и помогла супругам усыновить ребенка. Оруэлл хотел иметь детей даже больше, чем Эйлин, но они оба стали любящими родителями. Мальчика назвали в честь отца писателя Ричардом Блэром. После окончания войны они планировали уехать из Лондона. Оруэлл говорил автору детективов Джулиану Симонсу: «Ненавижу Лондон.

Я бы с удовольствием уехал, но не хочу этого делать, пока идут бомбежки, исключительно из солидарности с людьми»⁴⁷.

Война подходила к концу, и Оруэлл начал задумываться о том, что будет после ее завершения. В колонке «Письмо из Лондона» он каялся в своих ошибках и в том, что являлся несостоятельным пророком. Оруэлл привел десяток случаев, когда делал несбывшиеся прогнозы, объяснил, почему «глубоко ошибался»⁴⁸ по поводу советско-германского договора о ненападении, предсказывал уход Черчилля с поста премьера, а также то, что в результате войны Англия станет социалистической или фашистской. Оруэлл писал, что собирается с удвоенными силами бороться со своими собственными предрассудками. Он писал: «Мне кажется, что очень важно понять, что ты был неправ, и об этом заявить. В наше время большинство людей только оправдываются, когда сделанные ими прогнозы не осуществляются, и подтасовывают соответствующим образом факты… Я считаю, что можно быть более объективным, чем многие, но для этого необходимо моральное напряжение. Невозможно избавиться от собственных субъективных чувств, но, по крайней мере, надо их понимать и учитывать»⁴⁹.

В конце 1944 года Лондон, переживавший последние бомбардировки, казался мрачным и унылым. Ракеты V-2 издавали в полете звук, предупреждающий об опасности, и были похожи на те ракеты, которыми обстреливали в романе Оруэлла. В колонке для Partisan Review Оруэлл писал: «Каждый раз, когда я слышу взрыв ракеты, люди начинают мрачно говорить о “следующей войне”. Но когда я спрашиваю людей о том, кто будет участвовать в этой следующей войне, то не могу получить четкого ответа. Война стала абстрактным понятием, и представление о том, что человечество может вести себя нормально и здраво, исчезло из памяти многих людей»⁵⁰.

В 1943-м был проведен опрос общественного мнения⁵¹, согласно результатам которого 46 процентов лондонцев считали, что вскоре начнется Третья мировая война, 19 процентов придерживались мнения, что такая война вполне возможна. Большинство считало, что война произойдет в течение ближайших двадцати пяти лет.

В сентябре 1944-го Оруэлл написал для Tribune прекрасное эссе о своем друге Артуре Кёстлере. Если Джеймс Бернхем подсказал Оруэллу некоторые геополитические моменты для романа, то вышедшая в 1940 году книга Артура Кёстлера «Слепящая тьма» показала настрой романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Действие романа Кёстлера происходило в тюрьме, о которой тот знал не понаслышке.

Кёстлер родился в Будапеште в 1905 году. В первый раз его арестовали в феврале 1937-го, когда он был корреспондентом News Chronicle, освещавшим события гражданской войны в Испании. До этого уже шесть лет он был членом немецкой компартии и работал на деятеля Коминтерна Вилли Мюнценберга. В течение девяноста четырех дней фашисты держали Кёстлера в одиночной камере в Севилье. Каждый из проведенных в тюрьме дней мог оказаться для него последним, и после освобождения Кёстлер разочаровался в коммунизме. Он вышел из рядов компартии на следующий год, процитировав Томаса Манна: «Горькая правда лучше, чем сладкая ложь»[38]38
  Сравните эту цитату со словами одного партийца из романа Кёстлера «Слепящая тьма»: «Правда – это то, что полезно человечеству, ложь – то, что ему во вред»⁵³.


[Закрыть]⁵². Позднее Кёстлер сравнивал себя с алкоголиком из «Потерянного уик-энда в Утопии»⁵⁴. Он начал писать свой роман (который изначально назывался «Замкнутый круг»), чтобы объяснить причины, подтолкнувшие его выйти из партии. Роман написан на основе личного тюремного опыта в Севилье, а также опыта его подруги Евы Страйкер⁵⁵, сидевшей в Москве по надуманному обвинению в подготовке покушения на Сталина.

После начала Второй мировой войны проживавшего в Париже Кёстлера сочли потенциально опасным иностранцем и поместили в лагерь Le Vernet для интернированных лиц. После освобождения из лагеря писатель пробыл на свободе ровно столько, сколько потребовалось для завершения романа и отправки рукописи в лондонское издательство, как только он это сделал, на территорию Франции вторглись немцы, и Кёстлер снова оказался за решеткой. В ноябре 1940 года ему удалось бежать в Англию, где его снова посадили в тюрьму как потенциально опасного иностранца. День выхода романа «Слепящая тьма» Кёстлер встретил в одиночной камере в тюрьме Пентонвилль. В 1931-м Оруэлл сознательно устроил пьяный дебош, чтобы его забрали в каталажку и он мог понять, каково это – сидеть в тюрьме. Пребывание Оруэлла в заключении было недолгим, и единственным полезным воспоминанием об этом опыте во время написания романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» была вонь сломанного туалета. Поэтому аутентичные описания Кёстлера своего пребывания за решеткой стали для Оруэлла материалом, на основе которого были составлены целые сцены, происходившие в министерстве любви, кроме того, благодаря Кёстлеру он получил некоторое представление о психическом состоянии узника тоталитарного режима.

Майкл Фут писал: «Кто в состоянии забыть свои чувства во время чтения романа “Слепящая тьма”? Особое впечатление этот роман производил на социалистов. Помню, как я сам в первый раз читал его всю ночь напролет. Я был потрясен, я был в ужасе, я был очарован»⁵⁶. Артур Кёстлер высказал предположение по поводу самой главной загадки московских судебных процессов: почему так много коммунистов подписали признания в преступлениях против государства и, следовательно, свой собственный смертный приговор? Существовало, как правило, два предположения: эти коммунисты были виновны в том, в чем их обвиняли (что крайне маловероятно), либо были сломлены пытками (что возможно, но в этом также были сомнения). Кёстлер предположил, что пребывание в рядах партии привело к исчезновению веры в объективную правду, и если партия требовала от них того, чтобы они признали свою вину, то именно это и надо было сделать. У Оруэлла Парсонс подобострастно утверждает следующее: «Конечно, виноват!.. Неужели же партия арестует невиновного, как, по-вашему?»⁵⁷ В Океании нет законов, есть только преступления, нет также разделения между мыслью и действием. Поэтому Уинстон признается в сфабрикованных обвинениях в шпионаже, в растратах, саботаже, убийстве, в сексуальных извращениях и прочей чуши, где-то в душе считая себя действительно виновным. О’Брайен говорит: «Все признания, которые здесь произносятся, – правда. Правдой их делаем мы»⁵⁸. Так оно и происходило при Сталине. В 1941 году в рецензии на роман «Слепящая тьма» Оруэлл писал: «Человека сажают в тюрьму не за то, что он сделал, а за то, каким он является, точнее, за подозрение в том, каким он может являться»⁵⁹.

Главный герой романа Артура Кёстлера – советский партийный функционер Рубашов, которого арестовывают во время чистки. В заточении он думает, что в свое время отправлял на смерть партийных товарищей, а вот сейчас могут убить его самого. В тюрьму Рубашова по какой-то прихоти отправил Первый, он же великий вождь, портреты которого украшают кабинеты присутственных зданий. Сталину было мало смерти своих врагов, он жаждет их признания для того, чтобы подтвердить свою полную победу над реальностью. Артур Кёстлер пишет: «Ужас, который наводил великий вождь, заключался главным образом в возможности того, что он был прав, и все те, кого он отправлял на смерть, даже за секунду до смерти должны были признать, что вождь прав»⁶⁰. Расстрелянный в 1937 году Георгий Пятаков говорил: «Если партия для ее побед, для осуществления ее целей потребует белое считать черным – я это приму и сделаю своим убеждением»⁶¹.

Рубашова держат в камере, в которой день и ночь горит свет, и его постоянно вызывают на допросы, которые называются «конвейером». Сперва его допрашивает его бывший приятель Иванов, потом молодой и фанатичный следователь Глеткин. Оруэлл называл последнего «практически идеальным видом «ходячего граммофона»⁶², у которого полностью отсутствуют воспоминания о старом мире. Артур Кёстлер пишет: «У Глеткиных не надо было ничего стирать. Им не надо было отрицать свое прошлое, потому что его у них не было»⁶³. В романе Оруэлла самыми фанатичными являются молодые: «Стало обычным делом, что тридцатилетние люди боятся своих детей»⁶⁴. Образ дочери Парсонс, которая доносит на своего отца, вполне возможно, был навеян историей с тринадцатилетним Павликом Морозовым, который, как считается, донес в 1932 году на своего отца и стал «пионером-героем» в пантеоне советской пропаганды. В романе Оруэлла приведены слова следующей песенки:

 
Под развесистым каштаном
Продали средь бела дня —
Я тебя, а ты меня.
 

Предательство становится добродетелью, а семья – это ничто по сравнению с государством.

Приятель Замятина Иванов-Разумник⁶⁵ за проведенное в московских тюрьмах время повстречал приблизительно тысячу заключенных. Из общего числа этих людей лишь двенадцать человек отказались признаться. В отличие от большинства тех, реальных заключенных, Рубашова не пытают физически, только психологически. Он мучается от зубной боли, страдает от отсутствия табака, его терзают угрызения совести, так постепенно он теряет волю и перестает сопротивляться. По логике партии, которой он верно служил, нет индивидуального «я», есть только коллективное «мы», «мы», являющееся самой партией, которая не может ошибаться. «Как может ошибаться бессмертный коллективный мозг? По каким внешним критериям оценить его суждения?»⁶⁶ – размышляет Уинстон Смит. И если партия не может ошибаться, то должна удалять противоречащие ее логике суждения, оставляя зияющие пустоты на книжных полках библиотек и домов. «Рубашов в шутку говорил Арловой, что единственное, что остается, это опубликовать исправленные номера старых газет»⁶⁷. Оруэлл превратил шутку Рубашова в реальное занятие и профессию Уинстона Смита.

В конце концов Рубашов, конечно, во всем признается и умирает. Но победа партии над ним не является окончательной. Цель партии – установление полного контроля над умами и уничтожение того, что Оруэлл назвал «мыслепреступлением». Рубашов писал: «Мы искореняли семена зла не только в поступках, но и в умах людей. Мы не разрешали ничего личного и индивидуального даже в мыслях»⁶⁸. Однако сам Рубашов умирает с еретическими думами об извращении дела революции и о мистическом всепоглощающем «океанском чувстве»⁶⁹. Артур Кёстлер оказался добрее Оруэлла. Он высказал предположение о том, что жертвы сталинских репрессий, несмотря на свою смерть, могли в душе и не сдаться. Вполне возможно, что О’Брайен описывает эту ситуацию, когда говорит следующее: «Даже жертва русских чисток, шагая по коридору и ожидая пули, могла хранить под крышкой черепа бунтарскую мысль»⁷⁰. Но вот в Океании все совсем не так: «Мы же, прежде чем вышибить мозги, делаем их безукоризненными».

В своем эссе в Tribune Оруэлл вместе с похвалой романа «Слепящая тьма» раскритиковал последний на тот момент роман Артура Кёстлера «Приезд и отъезд» (историю о людях, убегающих от фашизма), назвав его «поверхностным»⁷¹. Он считал, что Кёстлеру было свойственно циничное отношение к краткосрочному прогрессу и полумистической вере в далекую утопию⁷², он был гедонистом (серьезный недостаток в глазах Оруэлла) и поэтому не принимал жизнь такой непростой, какая она есть. Оруэлл писал: «Возможно, что страдание является неотъемлемой частью жизни, возможно, что стоящий перед человеком выбор – это выбор разных зол. Возможно, цель социализма – не сделать мир идеальным, а всего лишь улучшить. Все революции заканчиваются поражением, но это не одинаковые поражения»⁷³.

Читая фамилии писателей, с которыми Оруэлл переписывался, или тех, чьи книги он рецензировал, или тех, кто рецензировал его книги, можно подумать, что все они были близкими друзьями, сидящими у камина и по очереди переворачивающими поленья, похлопывая друг друга по плечу. На самом деле они высоко ценили независимость своего мнения и были готовы за него бороться. Если бы все те, кого Оруэлл критиковал, перестали с ним после этого общаться, то круг общения писателя был бы минимальным.