Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

Айзек Азимов писал, что Оруэлл ошибался²⁶ по поводу компьютеров и космических путешествий, о которых, заметим, в романе Оруэлла ни слова. В рекламе Olivetti Computers была такая же неверная подача: «В романе “1984” написано, что человек и компьютер будут врагами. Но такой пессимистический взгляд оказался неправильным»²⁷. На самом деле Оруэлл даже не пытался предугадать ход технического прогресса в демократических государствах. Но чтобы это знать, нужно прочитать роман.

Сам Джун Паик точно не читал романа Оруэлла. 1 января 1984 года он организовал международное ТВ-шоу, которое транслировали через спутники, для того чтобы показать новые способности современных коммуникаций. Среди участников того концерта были Филип Гласс, Джон Кейдж, Питер Габриел, Лори Андерсен, Мерс Каннигхэм, Аллен Гинсберг, Джозеф Бойс и Сальвадор Дали (которого Оруэлл назвал «грязным маленьким мерзавцем»²⁸). Шоу саркастически называлось «Доб рое утро, мистер Оруэлл». В песне Wake Up (It’s 1984) Oingo Boingo пели: «Большой Брат кричит, но нам все равно, Ему нечего сказать, Подумай о будущем, подумай о пророчестве, Подумай о детях сегодняшнего дня»²⁹ (Big Brother’s screaming but we don’t care, Cause he’s got nothing to say / Think of the future, think of the prophecy / Think of the children of today). Вот что сообщил Паик The New York Times: «Я никогда не читал книгу Оруэлла, она скучная. Но очевидно, что он был первым медиапророком»³⁰. Судя по этому высказыванию, у Паика сложилось мнение о том, что роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» – книга о ТВ.

Репортеры одной газеты спросили сына писателя Ричарда Блэра (которому тогда было тридцать девять лет, как и Уинстону) о том, что бы его отец подумал по поводу всей этой Оруэлл-мании. Тот ответил: «Мне кажется, что он бы очень расстроился от того, как люди интерпретируют роман “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый”»³¹.

Как вообще роман может быть неправильным?

Оруэлл мало чего сказал по поводу своего последнего романа, но совершенно определенно заявил, что он не является предсказанием. В 1949-м он написал Фрэнсису Хенсону: «Я не думаю, что то общество, которое я описывал, обязательно появится, но считаю… что-то похожее на него может появиться»³². Слава богу, что не появилось. Запад, конечно, погряз в махинациях времен холодной войны, но не превратился в деспотию. По определению, страна, в которой можно читать роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», не является страной, в этом произведении описанной. Поэтому реклама Apple Mac оказалась как бы ни тут, ни там. Если человек в 1984-м продавал ПК или постулаты неолиберальной экономики, он, по идее, должен бы был сказать, что Оруэлл, этот аватар пессимизма, был неправ, но дело здесь было уже не в философском споре, потому что идеи писателя стали частью поп-культуры. Когда в The San Francisco Chronicle попросили Урсулу Ле Гуин (получившую более сорока предложений выступить на мероприятиях, связанных с Оруэллом) оценить его пророчества, та сказала: «Я не занимаюсь пророчествами» и добавила, что научная фантастика использует метафоры для «здесь и сейчас»³³, поэтому как этот жанр может сказать что-то конкретное по поводу будущего?[66]66
  Романы Урсулы Ле Гуин «Обделенные» (встречается также перевод «Обездоленные») и Мардж Пирси «Женщина на краю времени» соединили контркультурные мотивы 1970-х и утопичную научную фантастику, то есть оказались совсем не в сфере влияния произведения Оруэлла.


[Закрыть]

Стоит подчеркнуть, что роман Оруэлла оказался произведением, отметившим определенный год в истории. Например, 2000 год являлся сам по себе «водоразделом», но 1984 год стал событием только потому, что его выбрал один человек и назвал этим годом свой роман. Если бы Оруэлл оставил название «Последний человек в Европе», ничего подобного бы не произошло. В прекрасном и жестком эссе в New Yorker Джордж Стейнер писал: «Никогда ранее человек росчерком пера не вычеркивал из календаря целый год надежды… Потеряет ли роман “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый” свою актуальность после 1984-го? Сложно сказать»³⁴.

Уинстон Смит сделал свою первую запись в дневнике 4 апреля 1984 года. В тот день в Times писали о забастовке шахтеров, которая к тому времени длилась всего месяц. Протестующих эвакуировали из женского мирного лагеря под военной базой Гринхам Коммон. В Силиконовой долине начали судить инженера, который хотел продать исследовательскую информацию по созданию ракет польским агентам. Короткая статья о том, что в лондонском National Film Theatre прошел показ сделанных в 1954 и 1956 годах кинокартин по роману «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Под статьей фотография мрачно выглядящего Джона Хёрта во время работы над последней адаптацией.

Соня Оруэлл умерла от опухоли мозга 1 декабря 1980 года. Она устала бороться с George Orwell Productions – компанией, основанной бухгалтерами ее мужа в 1947 году, и тридцать лет жить в грандиозно огромной тени своего ушедшего мужа. Ей было шестьдесят два года. «Я просрала свою жизнь»³⁵, – говорила она подруге.

За несколько недель до своей смерти Соня встретилась с чикагским адвокатом и человеком по имени Марвин Розенблюм, который хотел снимать кино. Розенблюм с головой погрузился в творчество Оруэлла, чтобы произвести впечатление на его жену. После нескольких встреч, во время которых Розенблюм «фонтанировал Оруэллом»³⁶, ему удалось добиться того, что он хотел, и она продала ему права на съемки полнометражных и ТВ-фильмов по его произведениям. На протяжении последующих трех лет Розенблюм понял, что интерес снять по роману фильм есть, но он никак не мог найти режиссера и продюсера, которые взялись бы за проект и осуществили его до конца 1984-го, не нарушив контрактных договорных обязательств о том, что картина не должна быть похожа на научную фантастику в «Звездных войнах» или на «2001 год: Космическая одиссея»³⁷. Лишь в октябре 1983 года Розенблюм договорился с английским режиссером Майклом Рэдфордом и продюсером Саймоном Перри, которые только что закончили картину «В другое время, в другом месте». Летом 2018-го семидесятидвухлетний режиссер рассказывал: «У нас не было никакой гарантии в том, что картина выйдет до конца 1984-го, поэтому начинать надо было не откладывая в долгий ящик»³⁸.

Они не стали терять времени. К Рождеству 1983 года Рэдфорд написал сценарий, а Перри добыл шесть миллионов долларов у компании Ричарда Брэнсона Virgin Films. Режиссер и продюсер решили, что роль Уинстона должен сыграть британский актер Джон Хёрт, у которого был вид перманентно больного простудой человека, которому к тому же есть что скрывать. Рэдфорд говорил: «Хёрт был идеален для этой роли. У него был вид голодного человека со сложным характером. На самом деле Хёрт – очень спортивный человек, просто у него такой образ. К счастью, Хёрт оказался фанатом Оруэлла и уже давно мечтал сыграть роль Уинстона». Актер говорил: «Оруэлл поддерживает то, что ты сам инстинктивно чувствуешь». На роль Джулии взяли Сюзанну Гамильтон, игравшую в кино еще в детстве. В The Guardian писали, что на роль Большого Брата выбрали комика с пронзительным взглядом Боба Флага. С О’Брайеном оказалось сложнее: Шон Коннери был занят, Марлон Брандо предсказуемо оказался слишком дорогим, Пол Шофилд сломал ногу. Съемки шли уже несколько недель, когда режиссеру удалось выманить с Гаити Ричарда Бёртона, который к тому времени решил выйти на пенсию. Это была последняя роль Бёртона, в августе 1984-го он умер. Режиссер говорил, что для съемок комбинезон Бёртона шили на заказ на лондонской улице портных Savile Row. Рэдфорд вспоминал: «Это был удивительный актер. Единственное, что мне приходилось делать, это просить его играть чуть помягче». Логика О’Брайена показалась Бёртону очень убедительной. Актер говорил: «Меня пугает то, что мне совершенно серьезно начинает казаться, что все, что я говорю, чистая правда»³⁹.

Когда Рэдфорд подростком читал роман, он уже знал, как все должно выглядеть. В романе описано несколько незабываемых сценических картин, а использование писателем новостных радиотрансляций и плакатов для рассказа истории стали стандартными инструментами для передачи общества недалекого будущего. Режиссер говорил: «Телекраны были для меня шоком. Они были огромными. Но очень помогли, потому что давали возможность одновременно вести две нити повествования». Режиссер использовал заднюю проекцию для создания эффекта огромных экранов. Рэдфорд разработал флаг, герб и приветствие людей. В работе он использовал кинохронику времен войны, текст к которой писал поэт Дилан Томас, работавший в министерстве информации. Объясняяя использования ретро-моды и старой технологии, режиссер говорил: «Это параллельная вселенная 1984-го, придуманная в 1948 году». Для создания холодной и «бесцветной» картинки оператор Роджер Дикинс использовал новый технический процесс. Обычно нитрат серебра при проявке вымывают из пленки, чтобы цвета стали ярче, но оператор его оставил. Режиссер говорил: «Мне было важно создать мир, в который люди могли бы поверить»[67]67
  Во время посещения съемочной площадки Марвину Розенблюму позвонили с вопросом о том, является ли клип «1984» Apple частью картины, после Розенблюм грозил подать в суд на рекламное агентство Chiat / Day.


[Закрыть].

Дэвид Боуи узнал о съемках фильма и встретился с режиссером и продюсером для обсуждения возможного написания саундтрека. На встрече Боуи говорил об «органической музыке», и никто не понимал, что он имеет в виду под этим термином. Режиссер хотел, чтобы Боуи сделал для саундтрека хит, но Брэнсон нанял для написания хита синти-поп дуэт Eurythmics, имевший контракт с Virgin Records. Рэдфорд узнал об этом слишком поздно. В итоге в картине использован сомнительный сингл группы Sexcrime, а вот музыка Доминика Малдауни действительно обеспечила поддержку фильму, который было нелегко продать.

Рэдфорд вспоминал: «В целом оценка профессионалов сводилась к тому, что наша картина не будет успешной, так как в фильме нет хеппи-энда. И на самом деле мы экранизировали даже не роман, а огромное эссе. Нам говорили: «На фильм придут люди в возрасте старше тридцати пяти, которые знают, кто такой Оруэлл. Зрителей будет мало». Однако результат проката нас удивил, и зрители были очень молодыми. Почему? «Потому что это фильм об отчаянии. А молодежь любит отчаяние».

Перри вспоминал: «Мы чуть не сломались от возложенных на нас обязательств сделать все правильно»⁴⁰. И действительно, картина смотрится и ощущается так, как читатель романа может себе его представить. За исключением песни Eurythmics, в картине нет никакой привязки ко времени. В то время как Рэдфорд снимал эту картину, другие творцы создавали другие утопии, отразившие дух 1980-х: «Лига выдающихся джентельменов», «Рассказ служанки», «Бразилия».

Было бы неправильно утверждать, что во время работы над кинокартиной «Бразилия» Терри Гиллиама вдохновил роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», потому что режиссер тогда эту книгу не читал. Скорее Гиллиама вдохновило общие веяния в массовой культуре и идея романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»: «Представление, атмосфера, чувства, возникающее после разговоров в колледже о “1984”»⁴¹.

Когда в конце 1970-х режиссер начал разрабатывать идею, то рабочими названиями картины были «Министерство» или «1984». Второе название было кивком в сторону Феллини и Оруэлла. Гиллиам так рассказывал писателю Салману Рушди: «Картина “Бразилия” – продукт своей эпохи, ощущение приближения и нависающего присутствия 1984 года… Но Майкл Рэдфорд уже снял “1984”, и я остался у пустого корыта»⁴². О том, какой будет картина Гиллиама, можно судить по ее рабочим названиям: «Министерство пыток» и «Как я научился жить с системой». Лишь позднее картина получила название «Бразилия» по названию использованной в ней песни.

Гиллиам позаимствовал у Оруэлла кое-какие важные детали. Бюрократ Сэм Лоури (Джонатан Прайс) и водитель грузовика Джилл Лэйтон (Ким Грейст) находятся в отношениях, чем-то напоминающих отношения Уинстона и Джулии. В министерстве информации используют «технику добывания информации» (пытки). Название официального бланка звучит 27B-6, что является отсылкой последнему адресу Оруэлла в Лондоне: Канонбури-Сквер, 27b. Картина Гиллиама повествует не о тоталитаризме. В ней нет диктаторов и фанатиков, только менеджеры-бюрократы и наемные сотрудники госаппарата. Идея картины зародилась в голове режиссера, когда он прочитал исторические документы о процессах над ведьмами в XVII веке, в которых было написано, что за пытки и казнь с жертв брали деньги. Абсурдная жестокость государственного насилия вдохновила режиссера на сатирическое изображение безжалостной бюрократии. Затравка действия происходит тогда, когда в министерстве совершают мелкую ошибку.

В картине Гиллиама вместо присутствующих в романе Оруэлла бомб и ракет фигурируют террористы. Смысл и тех, и других только в том, чтобы население не расслаблялось. Режиссер не смог конкретно ответить на вопросы о том, считает ли он террористов настоящими или «засланными казачками» правительства. В одном из ранних вариантов сценария, написанном режиссером и Чарльзом Алверсоном, босс Сэма мистер Хелпманн говорит: «Если они не существуют, то министерство должно их создать… как только система начала работать, она перешла на полное самообеспечение, поддерживает и возобновляет саму себя… на внутреннем запасе горючего в виде паранойи и амбиций»⁴³. В Океании нужен постоянный приток заключенных, преступников (неважно, справедливо или несправедливо осужденных), потому что «чистки и убийства являются обязательной частью механики правительства»⁴⁴. Гиллиам докрутил эту идею до нездоровой шутки.

Вначале картины есть титр, сообщающий, что действие фильма происходит «где-то в двадцатом веке»⁴⁵. Точно так же, как и в «1984», в картине «Бразилия» будущее перемешивается с эстетикой 1940-х, с ее военными плакатами, дизайном арт-деко и пневмопроводами. «“Бразилию” и “1984” снимали зачастую в одних и тех же местах. Я постоянно сталкивался со следами “Бразилии”, но тогда я не знал, что делал Гиллиам»⁴⁶, – вспоминал Рэдфорд. Эти две картины можно назвать потерянными близнецами: Сюзанна Гамильтон ходила на прослушивание на роль Джилл, а Джеми Ли Кертис рассматривала вариант того, чтобы сыграть роли Джилл и Джулии.

Президент Universal Pictures Фрэнк Прайс работал редактором сценария на версии «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертого» (1953 года, сделанного Studio One) и считал «Бразилию» плохой имитацией экранизации романа Оруэлла. Кинокритик Джуди Крист назвала «Бразилию» «1985-м»⁴⁷, а в The New Yorker Полин Каел писала, что это «“укуренная” пародия на “1984”»⁴⁸. Понятное дело, что укуренная пародия на «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» совершенно точно не может быть «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертым». Гиллиам всегда шел своим путем и в этот раз повздорил со студией Universal по поводу монтажа картины. Концовка фильма «Бразилия» была, на взгляд киностудии, слишком пессимистичной, но не по меркам Оруэлла, потому что Сэм умирает до того, как капитулирует. Гиллиам рассказывал Салману Рушди о том, что Сэм становится героем, когда перестает быть винтиком системы: «Я считаю, что суть “Бразилии” – это ответственность и участие. Нельзя позволять миру катиться куда угодно и ничего по этому поводу не предпринимать»⁴⁹. И именно об этом и рассказывает картина «Лига выдающихся джентльменов».

Оруэлл не очень сильно интересовался комиксами о супергероях. В 1945-м он получил пакет с комиксами, которые издавали DC и Timely (предшественник Marvel), и познакомился с такими героями, как Бэтмен, Супермен и Человек-Факел. Не буду утверждать, что Оруэлл стал большим поклонником комиксного жанра: «Совершенно очевидно, что эти издания стимулируют фантазии о власти, и, в конечном счете, все сваливается в волшебство и садизм… Практически нет страниц, где кто-нибудь не летит по воздуху… не бьет кого-нибудь в челюсть, или же где едва одетая мамзель не бьется за свою честь с кем-нибудь типа железного робота или пятнадцатиметрового динозавра. Все это праздник бессмысленного сенсационализма»[68]68
  В тот год в Time появилась статья «Являются ли комиксы фашистскими?», в которой иезуит и профессор Волтер Онг назвал супермена «герой из супергосударства с проявленным интересом к идеологии стадной политики»⁵¹.


[Закрыть]⁵⁰.

Оруэлл так и не изменил своего мнения по поводу комиксов, но к концу 1980-х, как показала серия «Судья Дредд», комиксы стали мощным средством сатиры с политической позиции левых. В 1976 году писатель Алан Мур придумал фрикового персонажа-террориста, который борется с тоталитарным правительством. Спустя шесть лет Мур и такой же пессимистично настроенный художник Дэйвид Ллойд запустили комикс «Лига выдающихся джентльменов» в журнале – антологии британских комиксов Warrior. Его действие должно было происходить в будущем, отдаленном на пятнадцать лет.

Создатели комикса (ошибочно) предположили, что к тому времени правительство тори во главе с Тэтчер проиграет выборы и у власти будут находиться лейбористы, которые, по мнению Мура, будут проводить политику одностороннего ядерного разоружения, что спасет Британию от катастрофической мировой ядерной войны. Однако война негативно повлияет на климат и нарушит поставки в страну. Таким образом, в 1992 году власть в стране захватит фашистская партия «Северный огонь» (Norsefire) и отправит все «нежелательные элементы» в концентрационные лагеря. Одним из врагов режима окажется мутировавший в результате научного эксперимента супергерой, который убежит и станет анархистом и террористом под именем V. Художник Ллойд создает герою маску Гая Фокса. Ллойд называл аудиторией комикса тех, «кто никогда не выключает новости»⁵².

В Warrior напечатали длинный список влияний, которые испытал на себе Мур⁵³. Среди них есть Оруэлл, Хаксли, Брэдбери, «Судья Дредд», «Заключенный», Боуи и научная фантастика новой волны. Рисунки нищебродского Лондона, сделанные Ллойдом, носят оруэллианский оттенок, как и девизы режима: «Сила через чистоту, чистота через веру», и еще один, ставший сейчас даже более актуальным, чем ранее: «Сделаем Британию снова великой». В этом Лондоне, как и на Взлетной полосе I, литературное и музыкальное наследство искоренили, только в «теневой галерее» (Shadow Gallery) V сохранилось прошлое от Шекспира до музыки лейбла Motown. Знание Мура жанра утопии и антиутопии дает ему возможность сделать хотя бы одну очень хорошую шутку. Хитом на ТВ Norsefire является сериал расистских приключений актера Сторм Саксона в «кошмарном будущем Англии» 2501 года⁵⁴. Вот таким правители антиутопии видят настоящую антиутопию.

Выпуск комикса «Лига выдающихся джентельменов» приостановился, когда журнал Warrior закрылся в 1985-м. В 1988-м Мур и Ллойд закончили комикс для компании DC и по-новому уже после ухода Тэтчер смогли оценить плоды своих трудов и точность предсказаний. Мур говорил, что он был слишком оптимистичен, «считая, что для установления в Англии фашизма потребуется такой катаклизм, как ядерная война»⁵⁵. На самом деле для этого может потребоваться гораздо меньшая катастрофа.

Маргарет Этвуд начала писать «Рассказ служанки» в Западном Берлине в 1984 году. Как и Оруэллу, когда он начинал писать роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», ей тогда было чуть за сорок, и она точно знала, что хотела сказать. Роман начался с подборки вырезок из газет, которые писательница начала собирать во время жизни в Англии. Среди тем, затронутых в этих вырезках, были вопросы, касающиеся правых религиозных организаций, иранских тюрем, падения рождаемости, сексуальной политики нацистов, полигамии и кредитных карт. Писательница позволила этим мыслям и наблюдениям ферментировать, словно куче компоста. Она ездила в Восточную Германию и Чехословакию, в которых испытала «ощущение усталости от того, что за тобой следят, от того, как люди меняют тему в разговоре и какими странными и туманными путями могут делиться информацией»⁵⁶. Все перечисленное в той или иной мере легло в основу романа Этвуд, которая в детстве интересовалась антиутопиями и Второй мировой войной. Этвуд говорила, что когда-то ассоциировала себя с Уинстоном, потому что тот был «молчаливым противником идей и образа жизни, которые ему навязывали. Возможно, именно поэтому роман “1984” лучше всего читать в подростковом возрасте, большинство подростков именно так себя и чувствуют»⁵⁷. Роман Оруэлла убедил Этвуд в том, что, несмотря на то что она росла в Канаде 1950-х, все то, что произошло с Уинстоном, может произойти и с ней. Она не называла свой роман «Рассказ служанки» научной фантастикой, предпочитая термин «спекулятивная фантастика в стиле Джорджа Оруэлла»⁵⁸.

Главной героиней романа является «служанка» Фредова, женщина, принадлежащая человеку по имени Фред. В фашистской республике Гилеад правят религиозные радикалы. В стране хронически низкая рождаемость, и «служанки» вынашивают детей для стерильных представительниц правящего класса[69]69
  Слово прол (prole), как писал Оруэлл о романе «Железная пята», происходит от латинского proletarii, то есть те, ценность которых для государства сводится к тому, что они производят потомство.


[Закрыть]. Республикой Гилеад управляют фанатики, свято уверенные в том, что строят новый счастливый мир. Аппаратчик тетя Лидия говорит служанкам: «Есть не одна-единственная свобода. Есть “свобода делать что-то” и “свобода от чего-либо”. В годы анархии у людей была свобода выбирать или делать что-то. А у вас свобода от чего-либо. И не надо это недооценивать»⁵⁹. На новоязе слово «свобода» означает только «свобода от», понятие «свобода на что-либо» перестало существовать.

В конце книги Этвуд есть раздел «Исторические заметки к “Рассказу служанки”», в котором она отдает дань новоязу Оруэлла и пародирует академический диспут – «шутка Джеффри Чосера» – так ученые XXII века называют «рассказ служанки». Это, пожалуй, наиболее очевидные параллели романа Этвуд с произведением Оруэлла. В романе Этвут также присутствует секретный дневник. Правда, он не в письменном виде, а надиктован на кассету, женщинам в республике Гилеад запрещено писать. В республике проходят публичные казни, есть стукачи, запрещенные книги (точнее, все книги запрещены) и есть всевидящие полицейские, которых называют «Глаз». Существует ритуал организованного насилия под названием «спасение», что-то подобное двухминутке ненависти, только с кровью. Все это могло прийти прямо из реального мира, а не обязательно из мира Оруэлла. Этвуд придерживалась следующего правила: «Я включала в роман только то, что люди когда-либо и где-либо уже делали»⁶⁰. В приложении в конце книги упоминаются Иран, Россия и Румыния, автор использует опыт нацистов, рабовладельцев американского Юга, латиноамериканских хунт и охотников на ведьм в Салеме. Республика Гилеад, как и Океания, – это синтез реальности.

Очень многое в романе «Рассказ служанки» – чисто от Этвуд. Это и ее собственный специфический юмор, увлеченность вопросами расы, сексуальности, а также религиозного экстремизма, то есть тем, что Оруэллу было малоинтересно. Он понимал, что тоталитарные режимы делают упор на сексуальном пуританстве и придают больше значение матерям и материнству. «Сексуальное преступление», или злосекс, в таком обществе – это все что угодно, кроме «естественного полового акта между мужчиной и его женой с единственной целью зачатия ребенка и без удовольствия со стороны женщины»⁶¹. Из этого следует, что связь Уинстона и Джулии можно назвать «политическим действием»⁶². При этом интерес Оруэлла к внутренней жизни женщин (что характерно для него как для писателя и человека) был минимальным.

Оруэллианской республику Гилеад делает атмосфера парализующей нереальности. «Служанка» Фредова предполагает, что известия о далеких битвах армий Гилеад с другими религиозными фракциями могут быть чистой фикцией, так же как и Майское сопротивление в ее романе может быть таким же несуществующим Братством у Оруэлла. Даже воспоминания служанки весьма обманчивы. Когда она пытается представить себе своих мужа и дочь, то их лица в ее воображении съеживаются, как горящие фотографии. Саму себя она называет «беженкой из прошлого»⁶³. Следующее поколение женщин будет чувствовать себя более счастливым, будет более послушным, потому что «у него не будет воспоминаний о том, что когда-то все было совсем по-другому». Служанка, так же как Уинстон Смит, не является радикалом. Она просто ищет то, за что можно ухватиться, пока все не превратится в туман. По крайней мере, Уинстону оставили его собственное имя, хотя сама Англия свое название потеряла, и другим названием Взлетной полосы I может вполне стать, например, Офокеания.

«Рассказ служанки» – это первая утопия о подавлении женщин. В первые два года после выхода романа было продано более миллиона экземпляров. В 1990 году вышел фильм по сценарию Гарольда Пинтера. Этвуд регулярно спрашивали, является ли ее роман прогнозом или предсказанием. То, что она обычно отвечает, вполне применимо к роману «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»: «Давайте назовем его антипредсказанием. Если такое будущее можно подробно описать, то, возможно, оно не наступит»⁶⁴.

В 1984 году Оруэллу мог бы исполниться восемьдесят один год. Всем его друзьям, кто дал в тот год интервью, выступал на конференциях и опубликовал мемуары, было глубоко за семьдесят[70]70
  Среди этих людей были: Стивен Спендер, Тоско Файвель, Малкольм Маггеридж, Энтони Пауэлл, Джулиан Симонс, Джасинта Буддиком, Джордж Вудкок, Давид Астор и Пол Поттс. Ричард Риз, Инес Холден и Джек Коммон уже давно к тому времени умерли. Фредерик Варбург, Артур Кёстлер и Авриль Данн ушли относительно недавно.


[Закрыть]. Даже более молодому поколению, спорившему о творчестве писателя в 1950-е, было уже за шестьдесят. Мнения всех этих людей были отягощены многолетним багажом представлений о том, что тот, кто выиграет последнюю словесную баталию, получит воображаемую благосклонность Оруэлла. Эти люди боролись за правильность своих собственных воспоминаний, верность сделанных много лет назад выборов. Виктор Соден Притчетт говорил Time: «До какого-то определенного уровня я его понимал. Точно определить, кем он был, было сложно, потому что, как только ты пытался как-то его зафиксировать, он тут же делал что-то противоречащее твоим выводам»⁶⁵.

Решение этого вопроса (который для некоторых так и не решен) было простым – внимательно изучить цитаты писателя и отбросить все те, которые не устраивают конкретного человека и его позицию. Все ломавшие копья считали, что настаивают на единой и неделимой правде. Они настолько идентифицировали себя с моральной честностью и независимым мышлением Оруэлла, что когда видели, что их оппоненты «крадут» их Оруэлла, то чувствовали себя глубоко оскорбленными. Только немногочисленные представители коммунистической мысли разлива 1930-х не хотели иметь с Оруэллом ничего общего (семидесятичетырехлетний журналист Аларик Якоб назвал роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» «одной из самых омерзительных из когда-либо написанных книг»⁶⁶), но большинство комментаторов хотели, чтобы святой Джордж был на их стороне, и (вполне вероятно, искренне) винили своих оппонентов в идейном шельмовстве.

Оруэлл четко говорил, что являлся демократическим социалистом, выступавшим против консерваторов и коммунистов. Пожалуй, одна из самых лживых статей об Оруэлле была опубликована в 1983 году в журнале Harper’s. Статья называлась «Если бы Оруэлл был сегодня жив», и написал ее один из ведущих американских неоконсерваторов Норман Подгорец. «Обычно представлять себе, что мог бы сказать тот или иной человек, если бы был жив, дело совершенно бесполезное»⁶⁷, – писал Подгорец, после чего тут же нисколько не стесняясь продолжил с заявлением о том, что Оруэлл точно бы его понял и одобрил. Однако у Подгореца не было большого выбора, учитывая, что один из крупнейших неоконсервативных мозговых центров США – Комитет свободного мира уже назвал свое издательство Orwell Press. Задиристый английский социалист Кристофер Хитчес ответил Подгорецу своей подборкой цитат, «доказывающих», что Оруэлл в наши дни все равно оставался бы демократическим социалистом, который бы «с недоверием отнесся к обеспеченному почитателю власти, выдающему себя за интеллектуала»⁶⁸. Такое перетягивание мысленного каната продолжалось насколько месяцев, и выиграть в этой ситуации не мог никто. Оруэллу аплодировали в консервативном журнале National Review, перед ним расшаркивались писатель с левыми взглядами Эдгар Лоренс Доктороу и либертарианцы⁶⁹. Во время избирательной кампании 1984-го роман Оруэлла одинаково цитировали как демократы, так и республиканцы.

В Британских СМИ также шла активная борьба. В Tribune опубликовали ряд эссе о своем самом известном авторе⁷⁰. Консерваторы Перегрин Вордсворн и Альфред Шерман настаивали на том, что роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» был антисоциалистическим. Бернард Крик и Тони Бенн не соглашались с этим утверждением. В новогоднем послании избирателям все три крупнейшие английские партии упомянули имя Оруэлла. Маргарет Тэтчер объявила, что 1984-й будет «годом надежды и свободы»⁷¹, а также что «Джордж Оруэлл был неправ». Лидер лейбористов Нил Киннок опубликовал в Times эссе, в котором защищал роман Оруэлла от нападок правых⁷². В The Sun (таблоиде, который Оруэлл точно бы возненавидел) писали, что партия Киннока – это эмбрион ангсоца. Если бы лейбористы выиграли выборы 1983 года под предводительством приятеля Оруэлла по Tribune Майкла Фута, то Англия пошла бы по пути социализма, но этого, слава богу, не произошло⁷³. В The Sun напечатали статью под названием «20 фактов об Оруэлле, которых вы не знали», и ни разу даже не упомянули слово «социализм».

Пол Джонсон в The Spectator писал о том, что произошел «идеологический перебор»⁷⁴, результатом которого может быть только ничья: «Так как левые, правые и центр используют этого несчастного для своих собственных политических целей, общий результат может быть равен только нулю». При этом все предполагали, что русские тоже будут использовать Оруэлла, чтобы лить воду на свою мельницу.

И действительно. Судя по всему, в рамках организованной кампании в СССР вы шли статьи, в которых писали, что Оруэлл сатирически изображал Запад. Статья в «Новом времени» гласила, что в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» представлено буржуазно-демократическое общество, основанное на антигуманизме, милитаризме и отрицании прав человека⁷⁵. В «Литературной газете» объявили, что Рональд Рейган является Большим Братом, а Взлетная полоса I – это Англия, в которой американцы размещают ядерное оружие. «Известия» писали о том, история превратила Океанию в «реалистичную картину современного капитализма»⁷⁶.

Авторы этих статей могли утверждать все что угодно, включая то, что действие романа происходит на Марсе, так как сам роман был доступен только высокопоставленным членам партии, как в романе Оруэлла книга Голдстейна была доступна только членам Внутренней партии. Примечательно, что в это же самое время в СССР посадили на семь лет латышского диссидента и борца за права человека Гунарса Астра за «антисоветскую пропаганду»⁷⁷, и в том числе и за то, что он распространял самиздатовский вариант романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый».

Стиву Джобсу и Маргрет Тэтчер было легко утверждать, что Оруэлл был неправ, но для некоторых людей то, что он описывал, было реальностью. Конор О’Брайен писал: «Никто не жил в Лилипутии, но в наши дни сотни миллионов людей живут в условиях, очень похожих на те, которые описывал Оруэлл»⁷⁸. Это Иран, Китай, Северная Корея и соцстраны. Во время путешествий по странам Восточной Европы журналист Тимоти Гартон Эш встречал поклонников Оруэлла, которые задавали ему вопрос: «Как он это все мог знать?»⁷⁹ Оруэлл знал, потому что обращал внимание. Он наблюдал за коммунистами в Испании, слушал рассказы диссидентов и читал много книг. В книге «Утопия у власти» Михаил Геллер и Александр Некрич писали, что Оруэлл был, «возможно, единственным западным писателем, понявшим глубинную суть советского мира»⁸⁰.