Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

Замятин понимал диалектику истории. «Тезис – вчера, антитезис – сегодня и синтез – завтра»³⁰, – писал он в 1919 году в эссе «Завтра». Он считал, что путем политического синтеза в России появятся социальная справедливость и свободы личности. Кроме этого Замятин верил в представление немецкого естествоиспытателя Юлиуса Роберта Фон Майера о космической борьбе между знаменующей жизненную силу революцией и энтропией, символизирующей застой и смерть. В понимании Замятина догматизм являлся политической энтропией. Он писал: «…только в вечной неудовлетворенности – залог вечного движения вперед, вечного торжества… Мир жив только еретиками: еретик Христос, еретик Коперник, еретик Толстой»³¹.

Замятин временно присоединился в группе писателей, сложившейся вокруг Разумника Иванова-Разумника, одного из редакторов альманаха «Скифы». Правда, вскоре Замятин расстался с этой группой, потому что не верил, что Октябрьская революция является окончательным решением всех существующих проблем, а называть большевизм новой религией было не «по-скифски». По мнению писателя, настоящий скиф был бунтарем, который «работает только для далекого будущего, и никогда – для близкого, и никогда – для настоящего»³². Во время жестокой и кровопролитной Гражданской войны мало кто хотел жить или умирать ради далекого будущего. Своим поведением Замятин практически гарантировал, что ЧК будет относиться к нему ненамного лучше, чем царская охранка. Журналы, печатавшие сатирические рассказы Замятина, закрывались. В феврале 1919-го Замятина арестовали, но ему удалось выбраться из тюрьмы при содействии Максима Горького.

Замятин познакомился с Горьким в сентябре 1917-го в Петрограде. В то время в городе часто стреляли, и позднее у Замятина образ Горького всегда ассоциировался со стрельбой. В тот год Горькому с его желтыми от никотина усами и надрывным кашлем было сорок девять лет. Он считался титаном русской литературы и, благодаря написанной в 1902 году пьесе «На дне», был любимцем большевиков. В 1917 году Горький поругался с Лениным, но на следующий год помирился и использовал свое влияние на большевистское руководство для помощи и поддержки попавших в сложное положение писателей.

Во время Гражданской войны большая часть населения боролась за выживание, людям было совсем не до книг и журналов, поэтому зарабатывать и выживать могли только политически ангажированные и ориентированные писатели. Замятин рассказывал, что Горький «на несколько лет… превратился в какого-то неофициального министра культуры, организатора общественных работ для выбитой из колеи, голодающей интеллигенции»³³. Горький выступил связующим звеном между художниками и бюрократами. По его инициативе был создан петроградский «Дом искусств», а также издательство «Мировая литература», которое выпускало переводную литературу с предисловиями русских писателей. К Горькому обращались семьи арестованных деятелей культуры, и он часто ездил в Кремль, чтобы лично заступиться за них перед Лениным.

В 1920 году Замятин вошел в Правление Всероссийского союза писателей в качестве председателя его ленинградского отделения. «Писатель, который не может стать юрким, должен ходить на службу с портфелем, если он хочет жить»³⁴. Шустрить умели художники, поддерживающие идеологическую линию партии. «Надо быть акробатом»³⁵, – говорил аристократ Алексей Толстой, который сумел стать советским писателем. Для Замятина же любое идолопоклонство было неприемлемо: «Настоящая литература может быть только там, где ее делают не исполнительные и благонадежные чиновники, а безумцы, еретики, отшельники, мечтатели, бунтари, скептики» ³⁶. Замятин был популярным: «дружелюбным, остроумным, трудолюбивым и легким в общении»³⁷, как выразился один из его коллег. Он входил в творческое объединение «Серапионовы братья». Коммунисты считали его «попутчиком». Этот термин ввел Троцкий для обозначения человека, поддерживающего цели революции, но не являющегося коммунистом. «Попутчиков» официальные власти не особо любили, но пока не трогали.

Замятин был членом редколлегии издательства «Мировая литература», редактировал несколько произведений Уэллса и писал к ним предисловие. Он обожал «механические, химические сказки»³⁸ эпохи аэропланов и асфальта. Когда Уэллс в 1920-м посетил Петроград, Замятин выступил с речью на приеме в его честь. В 1922-м Замятин написал эссе об Уэллсе, в котором продемонстрировал более глубокое понимание творчества писателя, чем Оруэлл. Замятин считал, что великие планы и проекты Уэллса являются всего лишь шатким мостом над бездной хаоса и насилия. Он писал: «В огромном большинстве случаев его социальная фантастика – определенно со знаком —, а не +. Своими социально-фантастическими романами он пользуется почти исключительно для того, чтобы вскрыть дефекты существующего социального строя, а не затем, чтобы создать картину некоего грядущего рая»³⁹. Поэтому Уэллс использовал «мрачные краски Гойи» (за исключением романа «Люди как боги»), а не «слащавые, розовые краски утопий».

В эссе «Герберт Уэллс» Замятин продемонстрировал энциклопедическое знание утопий и научной фантастики, начиная от Бэкона и Свифта, заканчивая писателями, на которых повлиял Уэллс, таких как чех Карел Чапек (написавший роман «R.U.R.», который Оруэлл высоко ценил и в котором было впервые использовано слово «робот»), а также Алексей Толстой и поляк Ежи Жулавский. Замятин очень коротко упомянул книгу, с которой его читатели не были и не будут знакомы, так как советская цензура ее не пропустит: «“Мы”, роман автора этого эссе»[33]33
  В эссе «Герберт Уэллс» ничего не говорится о романе «Мы», К. Чапеке и А. Толстом, но эти авторы упоминаются в фельетоне «Паноптикум», написанном при участии К. Чуковского и опубликованном в том же 1924 году. – Примеч. ред.


[Закрыть]⁴⁰.

Сложно сказать, позаимствовал ли Оруэлл идеи из романа «Мы» или просто думал в том же ключе, что и Замятин. Оруэлл писал, что образ Д-503 «представляет собой убогое, невыдающееся существо наподобие утопического Билли Брауна из Лондон-тауна»⁴¹. Собственно говоря, это определение применимо и к оруэлловским героям Уинстону Смиту, Флори, Комстоку и Боулингу. И если полиция мыслей Оруэлла похожа на «Хранителей» у Замятина, то можно утверждать, что обе были списаны с ЧК/НКВД. В англосаксонских странах тех времен Сталина называли «дядей Джо», в чем можно усмотреть прямую связь с Большим Братом, но не Благодетелем. А вот «странный и раздражающий»⁴² образ I-330, которая курит, пьет, наслаждается сексом и организует тайные встречи, очень напоминает образ Джулии. Таинственный горбун S-4711, который может читать мысли Д-503, играет роль, в некоторой степени схожую с ролью О’Брайена. Д-503 в конце романа сдается, а Уинстон начинает любить Большого Брата. Не будем забывать, что Оруэлл сделал короткий набросок своего романа до того, как прочитал «Мы» Замятина, однако образы Джулии, Большого Брата и О’Брайена, а также понятие «полиция мыслей» появились позднее.

Возможно, Оруэлл что-то и позаимствовал у Замятина, однако его философская составляющая была совсем иной. Когда Благодетель говорит, что люди всегда «хотели, чтобы кто-нибудь объяснил им раз и навсегда, что такое счастье, а потом привязал их к этому счастью цепью»⁴³, он больше похож на Мустафу Монда из «О дивного нового мира». И еще на Великого инквизитора из «Братьев Карамазовых» Достоевского, он считал потерю свободы ценой, которую необходимо заплатить за то, чтобы быть счастливым. Оруэлл такое представление отвергал. Когда Уинстон представляет себе, что О’Брайен будет оправдывать жестокую политику партии аргументами Великого инквизитора о том, что «у человечества есть выбор между свободой и счастьем»⁴⁴, Смита наказывают за его глупость. Граждане Океании не имеют свободы и не чувствуют себя счастливыми. В романе «Мы» большое значение играют равенство и научный прогресс, которые не настолько важны в статичной и иерархической диктатуре, описанной Оруэллом. Организованный обман, являющийся одной из фундаментальных основ общества романа Оруэлла, не свойственен произведению Замятина.

Из повести Достоевского «Записки из подполья» Замятин позаимствовал уравнение 2 × 2 = 4, чтобы представить «каменную стену»⁴⁵ рациональности. Достоевский писал: «После дважды двух уж, разумеется, ничего не останется, не только делать, но даже и узнавать»⁴⁶. Оруэлл же утверждает совсем обратное. «Свобода – это возможность сказать, что дважды два – это четыре. Если дозволено это, все остальное отсюда следует»⁴⁷. Для Замятина и Достоевского простейшее из арифметических действий играло роль клетки, для Оруэлла – якоря. Любопытно, что Оруэлла в «Мы» привлекла нотка атавистической жестокости: Машина Благодетеля, превращающая людей во время публичной казни в лужицу жидкости. В этом ритуале Оруэлл в некотором роде увидел то, что заинтриговало его в Джеке Лондоне: «Это интуитивное понимание иррациональной стороны тоталитаризма: человеческого жертвоприношения, жестокости как конечной цели, поклонение вождю, наделенному божественными качествами, в этом смысле книга Замятина сильнее, чем роман Хаксли»⁴⁸.

Оруэлл говорил Варбургу о том, что «Мы», по его мнению, «представляет собой интересное звено в цепи книг об утопиях»⁴⁹. Давайте отследим и рассмотрим эту цепь.

Ряд критиков утверждает, что Айн Рэнд могла написать свою повесть «Гимн» (1938), предварительно не прочитав «Мы», в чем я крайне сомневаюсь. Кто знает, может быть, ряд ее идей являются случайным совпадением с замятинскими: автор тайного дневника Равенство 7-2521, блестящий, причесанный под одну гребенку Город, жесткий распорядок, государственные гимны, обязательное счастье, угловатая любовь, побег в Дикий Лес, а также напряжение между «я» и «мы»: «монстр, как черная туча зависший над землей и скрывавший от человека солнце»⁵⁰. Опять же, быть может, все это простые совпадения, но «Гимн» почему-то кажется кавером, неудачной перепевкой странной и прекрасной песни.

Айн Рэнд уехала из России в 1926 году в возрасте двадцати лет и до конца жизни сохранила горячую ненависть к коммунизму. Повесть «Гимн» она написала за три недели летом 1937-го. Рэнд говорила, что впервые представила себе «мир будущего, в котором нет слова “я”»⁵¹ во время обучения в школе в России. В США повесть проигнорировали, и сначала она была опубликована в Англии. Критик Малкольм Маггеридж назвал в The Daily Telegraph это произведение «кошмарным прогнозом будущего… криком души (cri de coeur), переизбытком догматичной нетерпимости»⁵².

В письме своему издателю Рэнд писала: «Это для меня очень личная история, можно сказать, это мой манифест, заявление о том, во что я верю. Суть всей моей философии»⁵³. Так как ее отличал воинствующий антикоммунизм, ее коллективистское общество не могло быть таким технологически продвинутым, как у Замятина. Это должна была быть примитивная, бессмысленная бумажная тирания, которую Равенство 7-2521 в состоянии легко перехитрить. Он (хотя в тексте он называет себя во множественном числе «мы») убегает в Дикий Лес, меняет имя на Прометея и выдает «гимн»-монолог о собственной уникальности и намерение построить город еще большего размера, чем тот, который Он покинул. Это роман «Мы», переписанный в качестве капиталистической теории сотворения мира, в котором рай представляется в виде строительной площадки. Герой делает вывод: «Чтобы быть свободным, надо быть свободным от своих братьев. Это и есть свобода. Это и ничто другое»⁵⁴. Черновое название произведения звучало как «Эго».

Книги Рэнд продавались миллионными тиражами, она основала философскую систему, названную объективизмом, и она больше, чем любой другой писатель XX века, повлияла на идеологию многих политиков, с ее творчеством было знакомо гораздо большее количество людей, чем с романом «Мы» Замятина. В первом полнометражном фильме режиссера Джорджа Лукаса «THX 1138» инженер с именем в виде буквенно-цифровой комбинации убегает из жестко регламентированного подземного общества («Много работай, увеличивай производство, не допускай несчастных случаев, будь счастлив» ⁵⁵) и появляется в полном одиночестве под неизвестным солнцем. Лукас хотел показать свое видение «современного Лос-Анджелеса, ну, может, с некоторой долей преувеличения»⁵⁶. Он снял сатиру на описанное Рэнд неэффективное общество, в котором роботы-полицейские бросают погоню за THX, потому что они превысили бюджет. «Все это ради того, чтобы показать, что мы живем в клетках с широко открытыми дверями, из которых всегда можно выйти», – объяснял Лукас.

Канадская рок-группа Rush выпустила в 1976 году концептуальный альбом «2112» (лейбл Anthem Records), который посвятила «гению Айн Рэнд»⁵⁷. Автор текстов и исполнитель Нил Пирт назвал эту книгу неприятием «любой коллективистской ментальности»⁵⁸. В длинной, одноименной с названием альбома композиции рассказывается об одном гражданине деспотической Солнечной Федерации, который находит древнюю гитару и открывает для себя давно утерянное искусство рок-н-ролла. Точно такая же идея заложена в китчевом мюзикле 2002 года, написанном Бэном Элтоном и двумя исполнителями из Queen, под названием We Will Rock You. В мюзикле рассказывается о том, как группа исполнителей начинает при помощи своей музыки бороться с Globalsoft Corporation, создавшей гомогенную коммерческую культуру с написанной машинами музыкой, наподобие того, как в романе Замятина музыку пишут на фабриках. Такую культуру способна победить только музыка Queen.

В анимационном полнометражном фильме LEGOfilm высмеивается капитализм. Первая сцена картины, в которой жители Кирпичграда начинают свой день, напоминает описанный в романе «Мы» распорядок дня («Каждое утро, с шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту мы, миллионы, встаем как один. В один и тот же час единомиллионно начинаем работу – единомиллионно кончаем»⁵⁹.) Обитатели Кирпичграда посещают сеть кофеен наподобие Starbucks. Вместо «Гимна Единого Государства» в мультфильме все поют гиперпозитивную песню «Все прекрасно». Точно так же, как и в романе «Мы», главный герой картины Эммет Блоковски является законопослушным, самым обычным строителем из Кирпичграда. В мультфильме также присутствуют такие персонажи, как революционерка-дикарка, диктатор Президент Бизнес, страшное супероружие (Адскл). В целом эта история выступает за развитие воображения индивида, против конформизма и эрзац-счастья (конфликт Революции и Энтропии), демонстрируя эти концепции при помощи пластиковых деталей Lego.

Извилистый путь от Ленина до Lego свидетельствует о том, что универсальность сюжетов способна превратить антиутопии в мифы. Сложно точно определить, кто из авторов кого читал и когда именно это произошло, да и отличий в произведениях все-таки больше, чем общих черт. Возьмем, например, THX-1138. Сюжетную линию Лукас позаимствовал у Замятина или Рэнд, наркотики, при помощи которых контролируют население, – у Хаксли, телекраны и мистического, похожего на бога правителя – у Оруэлла, ряд других идей – из картины «Метрополис» и нуарной научно-фантастической ленты «Альфавиль» Жана-Люка Годара, а также из произведений Уэллса. Все это Лукас пропустил сквозь призму культуры США 1970-х и своего творческого видения, в результате чего появилась его собственная уникальная антиутопия. Вне всякого сомнения, и Замятин перерабатывал существовавший до него материал. В романе «Мы» присутствуют одетые в синюю униформу «нумера», блюстители порядка – Хранители и в сделанном из стекла городе происходит восстание. Эти детали напоминают такие произведения Уэллса, как «Спящий пробуждается» и «Грядущие дни». Любопытно то, что Рэнд не только отказалась признать влияние романа «Мы», но высказала предположение, что Оруэлл украл идеи у нее самой. В предисловии к выходу в США «Гимна» в твердой обложке (1953) она писала, что отредактировала изначальный текст слегка уменьшив ужасы жизни в коллективистском государстве, для того чтобы «у читателя не сложилось впечатления, что “Гимн” является еще одной мрачной историей в стиле “1984” Оруэлла (романа, который, кстати, был написан спустя много лет после выхода “Гимна” в Англии)»⁶⁰.

Таким образом, можно утверждать, что антиутопии являются в меньшей степени плодом воображения того или иного автора, чем своего рода фольклорными песнями, текст в которых постоянно меняется в зависимости от исполнителя и политической ситуации в той или иной стране. В мультфильме LEGO Эммет говорит Президенту Бизнесу: «Может, тебе это кажется полной неразберихой… Но я вижу людей, вдохновляющихся друг другом и тобой. Люди берут то, что ты сделал, и делают из этого что-то совершенно новое»⁶¹.

Мне кажется, что можно раз и навсегда закрыть вопрос коллективного творчества и раздражения, которое испытывала Рэнд по поводу других антиутопий.

Давайте вернемся к рассказу о Замятине. Роман «Мы» он написал до того, как окончательно сформировался культ Сталина. Что же хотел сказать автор своим произведением? В эссе «Свобода и счастье» Оруэлл предположил, что Замятин хотел сатирически изобразить не большевизм, а Машину. Однако Глеб Струве настаивал на том, что Замятин все-таки писал о потенциале развития тоталитаризма в России, в которой уже тогда существовали однопартийная система, тайная полиция и мощная пропагандистская машина. «Эта книга важна хотя бы потому, что является скоре пророческой, нежели актуальной»⁶². В интервью 1932 года Замятин отметил, что оба вышеобозначенных мнения правильны: «Этот роман – сигнал об опасности, угрожающей человеку, человечеству от гипертрофированной власти машин и власти государства – все равно какого»⁶³.

Во время написания Замятиным своего романа в России уже воцарилась атмосфера паранойи и подавления. В 1922 году он написал пьесу «Огни св. Доминика», в которой изобразил красный террор в виде испанской инквизиции. В этой пьесе один из инквизиторов высказывает весьма оруэллианскую мысль: «Да если бы мне церковь сказала что у меня только один глаз, я бы согласился и с этим, я бы уверовал и в это. Потому что хотя я и твердо знаю, что у меня два глаза, но я знаю еще тверже, что церковь не может ошибаться»⁶⁴. По словам эмигранта из России литератора Марка Слонима, Замятин не мог назвать революцией то, что видел вокруг: догматизм, намертво зацементировавший горячую лаву восстаний, кровавые расправы, глупую регламентацию, создание идиократии на основе идей абсолютизма⁶⁵.

Так или иначе, но большевистские цензоры не могли одобрить роман «Мы», который был напечатан в России только в 1988-м, спустя полвека после смерти писателя. «Коллективистское» и провокационное название романа противоречило пролетарским принципам, и, по словам поэта Александра Безыменского, «коллективное “Мы” изгнало индивидуальное “я”»⁶⁶. Замятин смеялся над революцией. В тексте романа есть диалог, в котором I-330 объясняет математику Д-503, что в мире всегда есть место следующей революции, и просит назвать самое большое число⁶⁷.

– Назови мне последнее число, верхнее, самое большое.

– Но это же нелепо! Раз число чисел бесконечно, какое же последнее?

– А какую же ты хочешь последнюю революцию! Последней нет, революции – бесконечны.

Замятин постоянно задавался вопросом: «А что же дальше?» Этот короткий диалог из романа он вынес в качестве эпиграфа в прекрасном, написанном в 1923 году эссе «О литературе, революции, энтропии и прочем», в котором применял теорию бесконечных революций к математике, физике, искусству и политике. Логика была интересной, но оказалась анафемой для хранителей большевистской революции. Даже Горький критиковал роман: «“Мы” – отчаянно плохо, совершенно не оплодотворенная вещь. Гнев ее холоден и сух, это – гнев старой девы»⁶⁸.

До конца 1920-х над головой Замятина словно завис дамоклов меч. Многие пролетарские критики считали его буржуазным контрреволюционером, «высмеивавшим и унижающим достижения Октября»⁶⁹, и были бы очень рады посодействовать тому, чтобы этот меч поскорее отрубил ему голову. В 1922-м Замятина вместе с рядом других интеллектуалов арестовали по подозрению в контрреволюционной деятельности, и писатель оказался в той же камере, в которой сидел в 1905 году. Его друзья хлопотали за него и выхлопотали, чтобы его не депортировали из страны, хотя Замятин официально попросил, чтобы его выслали. Он прекрасно понимал, что его ждет. На протяжении последующих нескольких лет он занимался переводами, редактировал и выступал с лекциями. Он без успешно пытался писать сценарии для кино, начал, но так и не закончил эпический роман и написал пьесу «Атилла», которую запретили ставить в театрах. Его переписку перлюстрировали, а литературные журналы отказывались от предложенных им статей. Окружающие чувствовали, что от него пахнет ересью.

Горизонты русской литературы стали стремительно сужаться. После смерти Ленина в 1924-м его место занял не Троцкий, а Сталин, очень настороженно относившийся к «попутчикам». Горький большую часть времени начал проводить за границей и уже не мог оперативно оказать поддержку. В 1925 году появилась Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), одним из основателей которой был «комсомольский вожак» Леопольд Авербах. В РАППе собрались посредственные, но благонадежные писаки, которые обличали политически ненадежных и выдавали на-гора пропагандистскую белиберду наподобие свина Минимуса из «Скотного двора». Оруэлл писал, что «некоторые темы нельзя выразить словами, и одной из этих тем является “тирания”. Еще ни один автор не написал хорошую книгу, прославляющую инквизицию»⁷⁰. В статье «Рай» (1921) Замятин писал о людях, которые, образно говоря, пытались написать такую книгу: «Все они сливаются в одно монофонически-серое, как величественные роты, шеренги, батальоны одетых в униформу. Впрочем, как же иначе: ведь не быть банальным – это значит выделиться из стройных рядов, это значит – нарушить закон всеобщего равенства»⁷¹. Летом 1928-го Евгения Замятина и Бориса Пильняка, возглавлявшего московское отделение писателей, вместе с некоторыми другими отправили в колхозы для того, чтобы написать мотивирующие нетленки. Вряд ли хотя бы один из этих художников пережил прилив творческого вдохновения.

В декабре 1928-го ЦК объявил начало, если можно так выразиться, пятилетки в литературе. Только приветствовавшие «социалистическое строительство» могли носить гордое имя советского писателя, и Замятин явно не принадлежал к числу этих людей. Он писал: «Все уравнялось, исчезло в дыму этого литературного побоища»⁷². Горький шутил в кругу близких друзей: «Раньше русский писатель боялся только полицейского и церковника; нынче партийный начальник един в двух лицах: все норовит запустить грязную лапу прямо в душу…» ⁷³ Сестра Леопольда Авербаха, Ида Авербах, была замужем за будущим руководителем НКВД Генрихом Ягодой, и не без поддержки последнего комсомолец от литературы решил избавиться от «попутчиков» путем борьбы с наиболее известными из них. В 1929 году, который Ханна Арендт назвала «первым годом очевидной и безошибочной диктатуры в России»⁷⁴, Авербах получил такую возможность.

Роман «Мы» напечатали на английском, чешском и французском языках, но Замятин отказывался от предложений иностранных русских издательств выпустить книгу на языке оригинала. Однако в 1927 году группа либеральных эмигрантов напечатала отрывки романа в пражском журнале «Воля России». Замятин просил редакторов воздержаться, но его просьбы были проигнорированы. В СССР никто на это не обращал внимания, пока в августе 1929-го пражскую публикацию не обнаружили в РАПП. Пильняк находился в таком же невыигрышном положении, как и Замятин, из-за опубликованной в Берлине повести «Красное дерево». Функционеры РАППа обвинили Замятина и Пильняка, после чего в «Литературной газете» опубликовали множество телеграмм, в которых и того, и другого обвиняли в контрреволюционных и буржуазных взглядах.

Московское отделение Союза писателей отстранило Пильняка от занимаемой должности и раскритиковало Замятина, который заметил, что если кому-то во Всероссийском Союзе писателей не понравился его роман, то об этом ему могли бы сообщить шестью годами ранее, когда он читал отрывки из произведения на одном из литературных вечеров. 22 сентября ленинградское отделение Всероссийского Союза писателей провело общее собрание для обсуждения публикации романа «Мы». В зале не было свободных мест, и многих желающих послушать дебаты, не являющихся членами писательской организации, выпроводили из зала. Сам Замятин не присутствовал на этом собрании. За него зачитали его письменное объяснение о том, что писатель не имеет никакого отношения к публикации в журнале «Воля России». Это объяснение звучало вполне убедительно, многие коллеги любили и уважали Замятина, однако в атмосфере тотального страха было гораздо проще и безопасней осудить человека. Революционер и антисталинист писатель Виктор Серж[34]34
  Псевдоним Виктора Кибальчича. – Примеч. перев.


[Закрыть] вспоминал, что члены союза писателей «голосовали против двух своих товарищей, как и требовалось, а затем наедине просили у них прощения»⁷⁵. Несмотря на то что на собрании с Замятина сняли обвинения в том, что он сознательно сотрудничал с журналом «Воля России», его критиковали за то, что он не отрекся от «выраженных в романе идей, которые общественность признала антисоветскими». Таким образом получалось, что инцидент с эмигрантским изданием был всего лишь поводом, проблема заключалась в самом романе «Мы». Замятин вышел из Всероссийского союза писателей незадолго до того, как в этой организации прошли чистки, ее закрыли и переименовали в 1932 году. В письме, объясняющем выход из писательской организации, Замятин писал: «Факты – упрямы, они упрямее резолюций, каждый из них может быть подтвержден документами или людьми и я хочу, чтобы они стали известны моим читателям»⁷⁶.

Пильняк, доведенный до грани самоубийства, официально покаялся во всех грехах, после чего до своего расстрела являлся одним из самых востребованных и богатых писателей России. Замятин каяться отказался. Американский антисталинист и журналист Макс Истмен писал в книге «Художники в форме» (Artists in Uniform): «Преступление Замятина сводилось к тому, что он сохранил свою интеллектуальную независимость и моральные принципы. Он отказался подчиняться приказам политической бюрократии»⁷⁷.

За неповиновение Замятину пришлось дорого заплатить. Его книги изъяли из библиотек и отменили все планировавшиеся публикации новых изданий. В издании советской «Литературной энциклопедии» роман «Мы» назвали «озлобленным памфлетом на советское государство»⁷⁸. Вот как описывал один из критиков недостатки романа: «Полное неверие в дело революции, постоянный скептицизм, уход от реальности, экстремальный индивидуализм, враждебное отношение к марксистско-ленинскому мировоззрению, оправдание «ереси», любого протеста ради протеста, а также неприятие классовой борьбы».

В июне 1931-го измученный хроническим колитом Замятин передал Горькому письмо для Сталина, в котором просил разрешения выехать из страны. Учитывая серьезное положение, в котором он оказался, тон письма был на удивление вызывающим. Замятин говорил, что вернется в Россию, «как только у нас станет возможно служить в литературе большим идеям без прислуживания маленьким людям»⁷⁹. Он также писал, что запрет публиковаться для него равносилен смерти⁸⁰. Если он не может писать и публиковаться в России, то он не хочет в ней жить.

Сталин иногда миловал людей, в особенности творческих, из соображений, известных лишь ему одному. Замятину разрешили уехать, и в ноябре он покинул страну, чтобы больше никогда не вернуться.

Замятин надеялся попасть в США, где планировал работать над сценариями для режиссера Сесиля Б. ДеМилля, но этим планам не было суждено осуществиться. Писатель с женой поселились в Париже, где вели уединенный образ жизни. Замятин избегал многочисленных белых эмигрантов и не хотел становиться широко известным бывшим коммунистом. В письме Сталину он писал так: «Я знаю, что если здесь в силу моего обыкновения писать по совести, а не по команде – меня объявили правым, то там раньше или позже по той же причине меня, вероятно, объявят большевиком»⁸¹. Замятин без особого успеха писал рассказы, повести, пьесы, эссе и киносценарии. Снять фильм по роману «Мы» не получилось, и единственным сценарием Замятина, по которому сняли фильм, оказался сценарий для французского режиссера Жана Ренуара, который в 1936 году сделал популярную экранизацию пьесы Горького «На дне».

Сам Максим Горький этой экранизации не увидел, потому что 18 июня 1936 года умер[35]35
  Некоторые считают, что Горького отравили по приказу Сталина, чтобы убрать писателя до начала крупномасштабных чисток.


[Закрыть]. Уэллс встречался с Горьким за два года до его смерти и писал следующее: «Мне не понравилось то, что Горький стал выступать против свободы. Мне от этого было больно»⁸². Замятин написал некролог на смерть Горького, в котором утверждал, что тот защищал многих писателей, включая его самого: «Не один десяток людей обязан ему жизнью и свободой»⁸³.

В России друзья и враги Замятина попали в жернова чисток. Его старый приятель Иванов-Разумник несколько лет провел в тюрьме. РАПП закрыли. В книге «Командировка в утопию» Юджин Лайонс писал: «Не осталось ничего, что говорило бы об их правлении, за исключением вороха документов и пепла художников, которых они довели до самоубийства или сломали на дыбе»⁸⁴. Преследовавший Замятина Леопольд Авербах был расстрелян в 1937-м, после чего такая же судьба постигла и его родственника Ягоду. Пильняка (который однажды сказал Виктору Сержу, что в этой стране нет ни одного думающего взрослого человека, который ни разу бы не подумал о том, что его могут расстрелять⁸⁵) обвинили в том, что он японский шпион, и расстреляли в 1938-м. В сталинской России всегда находился тот, кто был шустрее. По новой литературной доктрине, «соцреализм» стал, по сути, утопическим худлитом. Американский журналист Луис Фишер писал, что смысл соцреализма сводился к тому, чтобы «воспринимать настоящее так, как будто его не существует, а будущее так, словно оно уже нас тало»⁸⁶.

Судя по всему, Оруэлл крайне мало знал о судьбе Замятина. Если бы он прочитал роман «Мы» на десять лет раньше, то наверняка посетил бы русского писателя в Париже по пути в Испанию. Общение с ним помогло бы Оруэллу лучше понять Россию и жанр антиутопии. А быть может, эта встреча ничего бы и не изменила. У Замятина была грудная жаба. На рассвете 10 марта 1937 года, когда заря, как писатель выразился в романе «Мы», была «звонкая, шипучая»⁸⁷, его сердце остановилось. Ему было пятьдесят три года. На похоронах Замятина присутствовало всего несколько близких друзей. В России на его кончину никто не обратил никакого внимания.

В своем романе Замятин дал гражданам Единого Государства выбор между болезненной, хаотичной свободой и бездумным счастьем в условиях тотального подчинения. Точно так же, как и Оруэлл, писатель не считал это хорошим выбором. Замятин был упрямым, как факт.