Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

Как только Уинстон оказывается внутри здания министерства любви, роман становится невозможно воспринимать буквально. Даже если поверить в то, что О’Брайен – настоящий телепат (говорят, что ученые ангсоца работают над тем, чтобы открыть, «что думают другие, независимо от их собственной воли»⁷²), почему же тогда он начал следить за совершенно незначительным человечком за семь лет до того, как тот станет бунтарем? И вообще, все бунтарство Уинстона сводится к тому, что тот записывает несколько странных и сбивчивых мыслей в дневнике (которые, по большому счету, показывают то, что он рехнулся от пропаганды) и занимается сексом на природе. Уинстон читает только полторы главы из книги Голдстейна и откладывает ее на середине предложения, в котором, возможно, объясняются внутренние мотивы Партии. Слабый из Уинстона получается революционер.

Поэтому Уинстон на самом деле не «последний человек», он просто последняя символическая жертва, которую надо сломить и перестроить. «Эта драма, которую я с вами разыгрывал семь лет, будет разыгрываться снова и снова, и с каждым поколением – все изощреннее»⁷³, – говорит О’Брайен. То есть раньше были Уинстоны, и Уинстоны еще будут. Как и в случае со сталинским режимом в эпоху большого террора, партия не боится еретиков. Партии нужны еретики, потому что она обретает новую силу, их сокрушая. Малкольм Маггеридж называл это «вечной работой» власти: «Построенному на терроризме правительству необходимо постоянно демонстрировать свою мощь и решительность»⁷⁴.

Оруэлл критиковал сталинистов за то, что те считали, что цель оправдывает средства, но в Океании средства оправдывают сами себя. Смысл в том, чтобы разбить яйца, но не делать из них омлет. Идеальный гражданин – человек скучный, неинтересный во всех смыслах. Гораздо занятнее порвать на куски свободный ум. Только так в министерстве любви можно добиться «победы за победой»⁷⁵ – победы над прошлым, над индивидом, над реальностью. В эссе «Подавление литературы» Оруэлл писал, что тоталитаризм, «в конечном счете, наверное, требует неверия в само существование объективной правды»⁷⁶.

И вот сейчас мы поговорим о важнейшем сатирическом достижении Оруэлла – логическом финале войны тоталитаризма с реальностью. Когда О’Брайен утверждает, что может подняться в воздух, как мыльный пузырь, задуть, как свечи, звезды или доказать, что Солнце вращается вокруг Земли, он ведет себя не как сумасшедший, а как философ. О’Брайен бесконечно субъективен, и заявления Уинстона о том, что есть правда, а есть неправда, это просто детский лепет. О’Брайен говорит: «Мы покорили материю, потому что мы покорили сознание. Действительность – внутри черепа»⁷⁷. До того, чтобы заставить Уинстона признать, что два плюс два равняется пять, О’Брайен должен привести его к пониманию того, что четыре или пять не имеют своей независимой реальности. Сумма равняется пяти только потому, что О’Брайен так говорит. Если он говорит, что сумма равна √– 1, то она равна √– 1.

– Сколько пальцев, Уинстон?

– Не знаю. Вы убьете меня, если еще раз включите. Четыре, пять, шесть… честное слово, не знаю.

– Лучше, – сказал О’Брайен⁷⁸.

Получается, что все возможно и ничто не является правдой.

Сатира без смеха – все равно сатира. Оруэлл хотел довести ситуацию до ее экстремального конца. О’Брайен – не человек, а мысленный эксперимент. В широком смысле первые две трети романа при помощи преувеличения объясняют то, что уже произошло в Европе, а в последней трети говорится о том, что может произойти, если снимут все ограничения. Стивен Спендер назвал роман «арифметической [sic] прогрессией ужаса»⁷⁹. О’Брайен – это ответ на вопрос: «Что самое страшное, что может произойти?» Он – Гитлер и Сталин без риторики, объясняющей их поступки. Он – сапог в лицо. «Цель репрессий – репрессии. Цель пытки – пытка. Цель власти – власть»⁸⁰.

Причина, по которой Оруэлл сделал допустимым такой экстремальный сценарий, не в отчаянии, но и не совсем в том, что он ощущал надежду. «Мораль, которую стоит вынести из этой опасной и кошмарной ситуации, очень проста. Не допустите того, чтобы это произошло. Все зависит от вас»⁸¹, – писал он в пресс-релизе после выхода романа.

Издательство Secker & Warburg выпустило роман 8 июня 1949 года. В этот день в Блэкпуле проходил ежегодный съезд лейбористской партии. В Париже министры иностранных дел никак не могли прийти к общему мнению по поводу будущего Германии. В Вашингтоне президент Трумэн подтвердил поддержку Южной Кореи. В утреннем выпуске Times на первой странице был напечатан отчет о пресс-конференции бывшего премьер-министра ЮАР генерала Яна Смэтса, который был большим сторонником ООН: «Человечество жило в духовных потемках, и никто не знал, что наступит – рассвет или закат»⁸².

Оруэлл сдержал слово по поводу своего романа, о котором упоминал в рецензии на книгу Голланца «В темной Германии». В The New York Times Book Review писали, что реакция критиков на его новый роман была позитивной, «вопли ужаса смешивались с грохотом аплодисментов»⁸³, и сравнивали «нервное напряжение» с ажиотажем, который в свое время вызвал роман «Война миров» Герберта Уэллса. Роман Оруэлла сравнивали с землетрясением, зарядом динамита и этикеткой на склянке с ядом. «Я читал книгу, и мурашки бегали по коже. Такого со мной не было со времен, когда я ребенком читал проеху у Свифта»⁸⁴, – писал Оруэллу Джон Дос Пассос и признался, что у него были кошмарные сны про телекран. Несколько представителей магазинов, в которых продавался роман, сообщили Варбургу, что у них возникли проблемы со сном после прочтения книги⁸⁵. Эдвард Морган Форстер писал, что книга «слишком страшная, чтобы прочесть ее за один присест»⁸⁶.

Роман хвалили Артур Кёстлер в Париже («замечательная книга»⁸⁷), Олдос Хаксли в Калифорнии («крайне важное произведение»⁸⁸), Маргарет Сторм Джеймисон в Питтсбурге («роман, передавший нашу эпоху»⁸⁹) и Лоренс Даррелл в Белграде («Прочитать этот роман в коммунистической стране – это серьезное переживание, потому что все это происходит вокруг тебя»⁹⁰). Буквально спустя несколько недель член парламента от консерваторов Хью Фрэйзер обозначил Восточную Европу как «государство, описанное г-ном Оруэллом в новой книге “1984”»⁹¹. Впрочем, роман понравился далеко не всем. Джасинда Буддиком, как только узнала, что известный писатель Оруэлл и друг ее детства Эрик Блэр – один и тот же человек, была настолько испугана, что перестала с ним общаться. «Мне роман “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый” показался ужасной и пугающей книгой. Я не понимала, зачем он ее написал, поэтому я перестала с ним переписываться»⁹².

Наиболее внимательные критики подметили, что бациллы тоталитаризма существовали как в коммунистических, так и капиталистических странах. В книге Голдстейна три «несовместимых» идеологии супергосударств являются «практически едва различимыми» ⁹³, а социальные структуры и подавно. Эдвард Морган Форстер писал: «За каждым Сталиным виднеется Большой Брат, что кажется совершенно естественным. Но Большой Брат мерещится и за Черчиллем, и за Трумэном, и за Ганди, и за любым другим лидером, созданным и используемым пропагандой»⁹⁴. Голо Манн из Frankfurter Rundschau написал, что тема Оруэлла – это «таящаяся в каждом из нас опасность тоталитаризма»⁹⁵. Даниэль Белл в своей философской рецензии в New Leader отметил, что «Оруэлл писал не о политике, а скорее о человеческой природе»⁹⁶.

Однако далеко не все критики это поняли. Эта книга помогала раскрыть истинные политические склонности каждого читателя. Консерваторы считали, что роман обличает не только СССР, но все формы социализма, включая социализм Эттли. В журнале Life, который издавал ярый антикоммунист Генри Люс, рецензии на роман посвятили восемь страниц, на которых были в том числе карикатуры Абнера Дина и следующие слова: «Судя по этой книге, некоторые из британских лейбористов предпочитают курс самоограничения и экономии и хотели бы его сохранить»⁹⁷. В правой газете Evening Standard ехидно предположили, что всех членов партии лейбористов, отправляющихся в Блэкпул, должны обязать прочитать этот роман⁹⁸.

Критики-коммунисты восприняли роман как клевету на социализм. Редактор Masses and Mainstream Самюэль Силлен написал истерическое опровержение «болезни»⁹⁹ Оруэлла, мотивированное главным образом фактом того, что роман отлично продавался. Силлен писал, что роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» был не просто «циничным произведением»¹⁰⁰, но и пропагандой свободного рынка в стиле экономиста Фридриха фон Хайека. В «Правде» роман назвали «грязной книгой», написанной «по заказу и инициативе Уолл-стрит»¹⁰¹. Писатель и журналист Артур Колдер-Маршалл резко выступил в Reynold’s News против Оруэлла и его романа, после чего член парламента от лейбористов Вудро Вайатт согласился, что «пустая безнадежность»¹⁰² Оруэлла являлась отражением «целей и позиции лейбористской партии».

Оруэлл посмеялся над рецензией Колдер-Маршалла («если я бы хотел кого-нибудь очернить, я бы приложил чуть больше усилий»¹⁰³), но его расстроило то, что консерваторы карикатурно изображают его в виде разочаровавшегося бывшего левого, начавшего «топить» за капитализм. Судя по всему, именно это он и имел в виду, когда писал Ризу в письме о «некотором постыдном PR»¹⁰⁴. Когда Варбург навещал его в больнице 15 июня, писатель надиктовал текст заявления, в котором объяснял, что тоталитаризм может появиться где угодно и что супергосударства «будут делать вид, что они противятся этому гораздо больше, чем на самом деле»¹⁰⁵.

На следующий день после того, как Оруэлл получил вопрос от Френсиса Хенсона, функционера профсоюза рабочих автопрома Детройта, который спрашивал, является ли роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» книгой, которую можно официально рекомендовать для прочтения членам профсоюза, Оруэлл ответил, что книга «написана не в качестве критики социализма или английской партии лейбористов (которую я поддерживаю)»¹⁰⁶, а является предупреждением о том, что если «с тоталитаризмом не бороться, то он может победить везде». Далее он уточнил: «Я не считаю, что общество, которое я описал, появится обязательно, но я верю (делая скидку на то, что эта книга сатирическая) в то, что что-то похожее на такое общество может появиться». Перепечатывая его рукописное письмо, в офисе профсоюзов допустили ошибку, заменив «может» (could) на будущее время will, поэтому, когда писателю позвонили из журнала Life с просьбой разрешить им перепечатать текст письма, Оруэллу пришлось исправлять ошибку и настаивать на том, чтобы подобное больше не повторялось. Так что уточнения требовало даже само уточнение.

До своей смерти Оруэлл успел очень мало чего сказать по поводу своего романа, поэтому эти два заявления являются бесценными свидетельствами его намерений. Правда, в то время Варбург считал, что эти объяснения «и ломаного гроша не стоят»¹⁰⁷. На самом деле непонимание читателей политической позиции Оруэлла только увеличивало продажи его романа. За полгода после выхода книги в США и Англии продали четверть миллиона экземпляров, и продюсеры стали выражать желание адаптировать роман для сцены. Оруэлл переписывался с американским писателем и сценаристом – обладателем «Оскара» Сидни Шелдоном о постановке романа в виде пьесы с сильным антифашистским уклоном. Бывший коллега Оруэлла по BBC Марти Эсслин сделал радиопостановку, а Милтон Уэйн сделал на основе романа прекрасную пьесу для NBC University Theater, в которой роль Уинстона Смита исполнил Дэвид Нивен, а в перерыве между актами выступал с небольшой лекцией писатель Джеймс Хилтон, кроме прочего, говоривший: «Прочитав роман “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый”, вы, вероятно, не захотите лично познакомиться с его героями, но вам точно захочется встретить мистера Оруэлла хотя бы для того, чтобы с ним поспорить»¹⁰⁸.

Желание побыстрее поставить роман на сцене объяснялось, возможно, ощущением того, что книга очень сильно привязана к конкретному временному периоду, а не является в этом смысле универсальной. Марк Шорер писал в The New York Times Book Review, что «кинетическое изящество романа может означать, что он является великим только для нашего времени, только для нашего поколения, этой декады, этого года, что он обречен стать пешкой эпохи»¹⁰⁹.

А может быть, и не был обречен.

15 июня Варбург посетил санаторий Кранхам и написал, что состояние Оруэлла было «шокирующим»¹¹⁰. Издатель считал, что если в течение года писатель не пойдет на поправку, то уже никогда не выздоровеет. Тем не менее оптимизм Оруэлла оставался заразительным.

В июне писатель скоромно и напрямую предложил Соне стать его женой. В отличие от Селии Паже и Анны Попхам, Соня согласилась. Некоторые из друзей писателя сочли, что его решение жениться было событием, находящимся просто за гранью. Дэвид Астор говорил: «У Оруэлла совершенно не то физическое состояние, чтобы жениться. Он едва жив»¹¹¹. Маггеридж счел женитьбу «слегка непонятным макабром, пляской смерти»¹¹², но Оруэлл считал, что этот шаг подарит ему цель, ради которой стоит жить. Как Уинстон говорил о Джулии: «Казалось, что она вливала в его тело немного своей молодости и силы»¹¹³.

Никто не считал, что Соня искренне любила Оруэлла. Некоторые из близко знавших ее людей утверждали, что она эгоистична и жестока и вышла за него замуж только ради престижа, а также ввиду того, что Horizon уже «дышал на ладан» и вскоре она могла потерять свою работу. Другие думали, что замужество был актом самопожертвования, совершенного из жалости и уважения. Спустя двадцать лет Соня рассказывала Хилари Спурлинг: «Он говорил, что поправится, если мы поженимся, так что, как вы понимаете, выбора у меня не было»¹¹⁴. Судя по всему, в чем-то мотивация каждого из партнеров совпадала: она была ему нужна, а ей было нужно, чтобы она была нужна. Много лет до этого, размышляя над любовной жизнью Томаса Карлейля, Оруэлл писал об «удивительном эгоизме, присутствующем в самой искренней любви»¹¹⁵.

2 сентября Оруэлла перевезли из Кранхам в частную палату в больнице при университетском колледже Лондона. Его друзья сомневались, сможет ли он выйти из больницы живым, вполне возможно, что уже тогда он был обречен. 13 октября Оруэлла и Соню поженили в его палате в присутствии нескольких друзей. Астору вид Оруэлла напомнил Ганди – «кожа да кости»¹¹⁶, после этого все, за исключением жениха, отправились на ланч в Ritz.

После свадьбы Оруэлл воспрял духом и заявил, что хочет написать еще пять книг и не умрет, пока их не напишет. Многие навещавшие его тогда (среди которых были Саймонс, Спендер, Файвель и Поттс) считали, что их настоящая встреча с писателем может оказаться последней. Оруэлл, как и прежде, обожал говорить про книги и политику, но все чаще вспоминал старые времена: Итон, Бирму, Испанию, службу в ополчении в начале войны, и рассказывал об этих временах то, что его друзья не знали. Маггеридж заехал к писателю 1 января и не обнаружил на лице Оруэлла выражения спокойствия. «На его лице была написана ярость, словно приближение смерти выводило его из себя»¹¹⁷.

Соня планировала отвечать на деловую корреспонденцию писателя, присматривать за ним, пока тот работает, и они решили переехать в санаторий в швейцарских Альпах. На 25 января 1950-го забронировали вертолет, на котором кроме супругов должен был лететь приятель Сони художник Люсьен Фрейд. За семь дней до поездки Оруэлл переписал завещание, сделав Соню своей единственной наследницей, а также вместе с Ризом управляющей его литературным наследием. Он даже не представлял, какой сложной может оказаться жизнь, как он выразился Анне Попхам, «вдовы литератора». Он попросил привезти его удочку, чтобы он мог ловить рыбу в альпийских озерах, которую привезли и поставили в угол палаты. Ночью 21 января в его легком порвался кровеносный сосуд, и он умер.

Джордж Вудкок был на вечеринке в Ванкувере, когда один из гостей сказал ему, что только что по радио сообщили, что умер Оруэлл. Вудкок вспоминал: «В комнате стало тихо, и я понял, что этот нежный, скромный и злой человек уже превратился в миф»¹¹⁸.

У Оруэлла были одаренные красноречием друзья и почитатели, слова которых, сказанные непосредственно после смерти писателя, оказали большое влияние на читателей, в особенности на тех, кто был знаком лишь с двумя последними его романами. В The New Statesman критик и автор сборников рассказов Виктор Соден Притчетт описал самое главное в Оруэлле всего в паре сотен слов: каким тот был честным, скромным, эксцентричным и бунтарским и как он умел писать «быстрой, четкой и серой прозой»¹¹⁹. Оруэлл был «ветреным сознанием своего поколения… своего рода святым»¹²⁰. В The Observer Артур Кёстлер писал, что «трагедия и величие Оруэлла заключались в его полнейшем нежелании идти на компромисс»¹²¹, а также утверждал, что существовала «удивительная гармония между писателем и его произведениями»¹²². Читая некрологи, Маггеридж заметил, что именно так «и складывается легенда о человеке»¹²³. Тогда родилась не только легенда о святом бунтаре, который не был в состоянии сказать неправду, но и представление о том, что роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» был предсмертным криком. Ни в одном из некрологов не упоминалось, каким было состояние здоровья писателя, но получилось, что его смерть навсегда окрасила его последний роман. Соня поблагодарила Кёстлера за некролог, «потому что все остальные, и главным образом Притчетт, написали тоскливую ерунду»¹²⁴.

Соня так горевала, что ее поведение заставило поверить в ее чувства даже самых закоренелых скептиков. Жена Стива Спендера Наташа писала: «Она убедила себя, что любила его интеллектуально за его произведения, но потом поняла, что действительно любила»¹²⁵. Стивен соглашался: «Она винила себя и думала, что поступила неправильно, но потом всю жизнь боролась за идеалы Джорджа Оруэлла и никогда от них не отступала»¹²⁶.

Маггеридж договорился о том, что служба по Оруэллу пройдет в церкви Крайст-Черч на Олбани-Стрит в лондонском районе Камден. На службу собрались друзья писателя по Итону, Испании, работе на ВВС, из Независимой рабочей партии, ополчения, Tribune и других СМИ, литературного Лондона, иммигранты с континента, а также друзья его жен. Оруэлл был атеистом, но в достаточной степени традиционалистом для того, чтобы пожелать быть похороненным на церковном кладбище, поэтому Дэвид Астор в последний раз помог другу и нашел место на кладбище при церкви Всех святых в селе Саттон-Куртеней в Беркшире. На похоронах присутствовали только Соня и Астор. На могиле поставили непритязательный камень с надписью «Артур Эрик Блэр» и датами рождения и смерти. Оруэлл официально так никогда и не поменял свое имя.

После выхода романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» Оруэлл прожил всего 227 дней.

Часть II

10
Черный миллениум. «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» и холодная война

Если все идет к тому, что мир будет таким, то лучше прямо сейчас засунуть голову в духовку¹.

Жалоба одного из зрителей на программу BBC, декабрь 1954

Вечер воскресенья 12 декабря 1954-го оказался непростым для сотрудника транспортной компании Джорджа Оруэлла, проживавшего на юге Лондона. В 8:30 вечера после популярной передачи What’s My Line? семь миллионов англичан уселись смотреть двухчасовую адаптацию романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», сделанную на ВВС. Большинство зрителей смотрело только коронацию Елизаветы II, которая прошла в июне того года. Позднее муж Елизаветы II Филипп, герцог Эдинбургский говорил, что вместе с супругой они смотрели адаптацию романа, и им понравилась «постановка и ее главная мысль»². В ней участвовало двадцать два актера, было заранее снято двадцать восемь сегментов. Эта передача явилась на тот момент самой дорогой и амбициозной постановкой британского ТВ. В The New York Times писали, что ТВ-спектакль стал также «предметом самых жарких споров в истории британского телевещания»³. Поэтому единственный обозначенный в телефонной книге Джордж Оруэлл получил в тот вечер множество звонков от зрителей, желавших выразить ему свое «фи» за «ужасную постановку»⁴. Супруга этого Оруэлла просила корреспондента The Daily Mirror написать, что «ее муж не является автором этого спектакля».

Сценарист Найджел Нил и режиссер Рудольф Картье уже до этого сотрудничали, работая над научно-фантастическим кинофильмом «Эксперимент Куотермасса». На главную роль они ангажировали Питера Кашинга и в целом сделали очень качественную работу, хорошо передав напряженную, гнетущую атмосферу романа и ужасную развязку в министерстве любви. Картье считал, что эффект постановки во многом объяснялся сочетанием ТВ и телекранов. Картье говорил, что когда зритель видел Большого Брата, «холодный взгляд которого упирался в них с маленького экрана, то в сердцах людей появлялся тот же холод, который ощущали герои романа, слыша его голос из своих телекранов»⁵.

Сотни зрителей жаловались на то, что в постановке так много насилия и секса. «Все было так ужасно, что я хотел запустить молотком в экран»⁶, – писал один телезритель. Ему вторил другой: «Никогда еще на экране ТВ и на любом другом не показывали ничего настолько отвратительного и отталкивающего»⁷. С этими мнениями согласился ряд критиков в СМИ, назвавших постановку «тошнотворной историей без какой-либо надежды на будущее»⁸ и «картиной мира, которую я больше никогда не хочу видеть»⁹. Статья в The Daily Express о постановке называлась «Миллион кошмаров»¹⁰.

Постановка была разбита на две части, и вторая часть должна была выйти в эфир в следующий четверг. После того как Картье угрожали убить, ВВС пришлось нанять режиссеру телохранителя, а Кашинг отключил телефон, чтобы не принимать оскорбительных звонков. В программе Panorama Малкольм Маггеридж спорил с муниципальным бюрократом из Танбридж-Уэллс, утверждавшим, что после подобных передач страну ждет волна разгула преступности. В среду в парламенте одна группа консерваторов, используя общественное недовольство ужасами, вынесла проект резолюции, осуждающей тенденцию ВВС «потакать садистским и извращенным вкусам»¹¹, в то время как другая группа сочла, что постановка романа Оруэлла была полезна, поскольку продемонстрировала то, как работают методы тоталитаризма.

Постановка романа на ТВ сделала имя Оруэлла известным большинству англичан. Большую часть года издательство Secker & Warburg продавало 150 романов Оруэлла в твердой обложке в неделю. На следующую неделю после трансляции продажи подскочили до 1000 в неделю, а выпущенное Penguin издание в мягкой обложке продалось в размере 18 000 экземпляров. Роман стал настолько известным, что в комической передаче The Goon Show сделали пародию под названием «Тысяча девятьсот восемьдесят пятый», в которой исполнявший главную роль комик Гарри Сиком работал в Big Brother Corporation, то есть на BBC. В передаче Гарри Сиком громко заявил: «Вас предупредили. Эту программу нельзя слушать!»¹² Оруэллу бы понравились шутки о бюрократии и ужасной еде в столовой BBC.

Многие из смотревших тот спектакль на BBC получили не совсем правильное представление о творчестве Оруэлла, что заставило одного из критиков писать о том, что писатель, «возможно, получит незаслуженную репутацию первого в новом поколении создателей литературных ужасов»¹³. Картье говорил Express, что, «если бы кто-нибудь в 1910 году написал роман, назвал его “1954” и описал в нем тоталитарные правительства, промывку мозгов, концентрационные лагеря, рабский труд, ужасы атомной и водородной бомбы, то его, скорее всего, обвинили бы в диком преувеличении, а также мрачном и нездоровом ходе мысли»¹⁴.

ТВ-постановка подчеркнула важное политическое значение романа. В Express начали печатать сокращенную версию романа, а в The Daily Mail хвалили то, как писатель показал «ужасы коммунизма». Аплодисменты «правых» смешивались с недовольными воплями «левых», некоторые из них начались подозрительно рано¹⁵. Источник в ВВС говорил прессе, что первые звонки в компанию пошли спустя всего десять минут после начала трансляции, что может являться доказательством «политической непредрасположенности»¹⁶. На странице писем читателей The Manchester Guardian развернулась схватка поклонников Оруэлла и представителя английской компартии Палме Датта. Датт утверждал, что роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» является «самой обычной, низкой и антисоциалистической пропагандой со стороны тори, сваренной выпускником Итона и бывшим колониальным полицейским». Датт также писал: «Власти пытались засунуть Оруэлла в глотку публике, но она его выблевала». Написавшие на следующей неделе читатели единогласно не согласились с этим утверждением, и один из них заявил что «типичное мозгопромывочное[52]52
  Термин «промывка мозгов» появился во время войны в Корее, после чего его стали использовать для описания трансформации Уинстона в конце романа.


[Закрыть] письмо от “Большого Брата Великобритании” – мистера Палме Датта – подтвердило правильность реакции на радиопьесу»¹⁷.

Эти перипетии свидетельствовали о судьбе романа Оруэлла в десятилетие, во время которого шла война в Корее, восстание в Венгрии, а у власти были Мао и Маккарти. Либералы и социалисты пытались понять непростые намерения автора, а правые и левые соответственно ликовали и критиковали роман как проявление пропаганды холодной войны. Марксистский историк Исаак Дойчер писал, что, вне зависимости от того, хотел этого Оруэлл или нет, роман превратился в «идеологическое супероружие»¹⁸.

До ТВ-спектакля лондонская Times писала, что культурное влияние романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» является «маргинальным»¹⁹. Возможно, так оно и было, если сравнивать с цифрой в семь миллионов телезрителей, по всем другим показателям книга была потрясающе успешной. В первые два года после выхода издательство Secker & Warburg продало 50 000 экземпляров романа в твердой обложке, а количество проданных в мягкой обложке книг издательства Penguin было гораздо больше²⁰. В США книга пробыла в списке бестселлеров The New York Times в течение двадцати недель. Было продано 170 000 экземпляров в твердой обложке, 190 000 через Book-of-the-Month Club, 596 000 экземпляров в рамках серии адаптированных и укороченных книг Reader’s Digest Condensed Books и 1 210 000 в мягкой обложке от издательства New American Library. Вот это уж точно нельзя считать «маргинальным».

Одна из причин феноменального успеха романа – талант Оруэлла в создании неологизмов. В 1942 году Оруэлл писал, что «Киплинг является единственным английским писателем нашего времени, который добавил новые фразы в язык»²¹. После выхода романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» можно в эту категорию добавить и самого Оруэлла. Журналисты любят новые слова, в особенности те, которые упрощают сложные явления. Найджел Нил писал в Radio Times: «Некоторые придуманные им слова: мыслепреступление, дыра памяти, лицепреступление, новояз, нелицо и другие вошли как предупреждение в лексикон 1950-х»²².

По данным оксфордского словаря английского языка, слово «новояз» впервые вошло в обиход в 1950 году, «Большой Брат» и «двоемыслие» – в 1953-м, «мыслепреступление» и «нелицо» – в 1954-м. Прилагательное «оруэллианский» впервые появилось в эссе о модных журналах Мэри Маккарти в 1950 году[53]53
  «[Flair] – это прыжок в оруэллианское будущее, издание вне кон куренции, вне концепта, за исключением прокламации самого себя»²³.


[Закрыть]. Тогда же, в 1950-м, канцлер казначейства Хью Гейтскелл обвинил оппозицию консерваторов в том, «что покойный Джордж Оруэлл в своей книге, которую уважаемые члены парламента могли читать, а могли и не читать, под названием “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый”, назвал “двоеречием” (doublespeak)»²⁴. На самом деле такого слова в романе не встречается, но с тех пор оно вошло в политику. Уинстон Черчилль назвал роман «исключительно выдающейся книгой»²⁵.

Из всех придуманных Оруэллом неологизмов одним из самых популярных стало выражение «Большой Брат». В 1950-е это выражение использовали в выступлениях в парламенте по поводу консервативного правительства, лейбористов, президента Эйзенхауэра, лорда Бивербрука, КНР, оманского халифата, палаты лордов, руководства профсоюзов, почтовой службы и комиссии по углю. Когда во время парламентских дебатов 1956 года по вопросу топливной политики один член парламента возразил, что ему не нравится используемый в его адрес термин «Большой Брат», спикер палаты спокойно ответил: «А я думал, что термин используется в уважительном смысле»[54]54
  Самой цитируемой в парламенте фразой Оруэлла стало выражение: «Все животные равны, но некоторые более равны, чем другие». Стоит отметить, что ряд ссылок на Оруэлла оказались более правильными, чем другие. Лорд Балфур однажды заявил о «книге покойного мистера Оруэлла под названием “1980”»²⁷.


[Закрыть]²⁶.

Факт цитирования Оруэлла означал, что цитирующий (обоснованно или необоснованно) претендовал на определенный морально-этический уровень. Писатель, который удостоился упоминания в Who’s Who только в год своей смерти и за всю жизнь был награжден лишь литературный призом в 1000 долларов от Partisan Review, очень быстро получил общепринятую репутацию честного и приличного человека. После каждого переиздания одной из книг Оруэлла рецензенты признавали его ограниченность в качестве писателя, критика и политического мыслителя, но неизбежно называли его гением моральной чистоты, который в грязное время не замарал себе руки. Стивен Спендер писал в спецвыпуске World Review, что «Оруэлл был в реальности тем, кем сотни других делали вид, что являются. Он был настоящим социалистом, правдивым человеком, жившим вне классового деления»²⁸. Во вступлении к американскому изданию «Памяти Каталонии» (в 1952 году) Лайонел Триллинг поставил Оруэлла в один ряд с такими американскими писателями, как Твен, Уитмен и Генри Дэвид Торо: «Это был человек, который говорил правду»²⁹.

Считалось, что правду Оруэлл говорил по поводу тоталитаризма. Он не был ученым-политологом. За исключением нескольких дней пребывания в Барселоне, у него не было личного опыта жизни в условиях тоталитаризма. Он был просто журналистом, который много читал и наблюдал. Поэтому удивительно, что теорию, которую он создал на основе мемуаров, биографий, эссе, романов и репортажей, подтвердили такие серьезные ученые, как политологи Карл Иоахим Фридрих и Збигнев Бжезинский, авторы книги «Тоталитарная диктатура и автократия», а также Ханна Арендт, написавшая «Истоки тоталитаризма».

Несмотря на то что Арендт больше знала про Германию, а Оруэлл скорее интересовался Советским Союзом, они пришли к одинаковым заключениям: тоталитаризм – это есть смесь идеологии, бюрократии, технологии и террора. Арендт утверждала, что тоталитаризм ставит целью актуализацию фантазии и разрыва между мифом и реальностью, и достичь этого можно беспардонным обманом и потрясающей жестокостью.

Главным образом ради достижения полной последовательности тоталитаризму необходимо уничтожить все следы того, что мы называем человеческим достоинством… Тоталитарные идеологии стремятся не к трансформации окружающего мира и не к революционным измененям в обществе, а к трансформации самой человеческой природы³⁰.

Схожую мысль Оруэлл высказал еще в 1939 году: «В прошлом любая тирания рано или поздно заканчивалась или ей сопротивлялись по причине “человеческой природы”… Но мы не можем быть уверенными в том, что “человеческая природа” является постоянной»³¹. Обе книги редактировал один и тот же американский редактор Роберт Жиро, и уже благодаря этому обе книги оказались связанными.