Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

Макмиллан говорил: «Мы не хотели отвечать за зрителей на этот вопрос, мы просто хотели показать всю сложность произведения. После каждого представления люди выходили из зала и спорили о том, что они только что увидели. Когда пьеса шла на Бродвее, мы читали Twitter и поняли, что каждый зритель думает, что его мнение самое правильное и никто другой не в состоянии понять пьесу».

Ике думал, что такой экспериментальный взгляд на роман будет мало кому интересен, но когда в сентябре 2013-го постановка началась в Nottingham Playhouse, спустя три месяца после заявлений Сноудена, был аншлаг. Пьеса шла три сезона на Вест-Энде, и каждый раз политический контекст был разным. В июне 2016-го сезон начался во время подготовки к референдуму по Брекситу и незадолго до убийства правым экстремистом парламентария-лейбориста Джо Кокс. Пьеса открылась в нью-йоркском Hudson Theatre 18 мая 2017-го, и режиссеры заметили: на зрителей оказывало влияние, что в тот конкретный вечер твитнул президент Трамп. Однажды, после того как президент твитнул бессмысленное слово covfefe, публика настолько хотела юмора, что один из актеров говорил: «Я играл в комедиях, где меньше смеялись». На следующий день, когда президент твитнул что-то плохое, люди в зале падали в обморок. Когда О‘Брайен со сцены спросил, какой сейчас год, женщина в публике закричала: «2017-й, и все идет к чертям!»⁴⁷ Специально для американской постановки режиссеры добавили в текст несколько строчек из Декларации независимости и несколько строк, казавшихся неактуальными для американцев, удалили. Ике вспоминал: «Было такое ощущение, что город стыдился. Они не были готовы переварить эту пьесу». В то время на Бродвее шла другая постановка Скотта Рудина, чисто развлекательная «Hello, Dolly!». Джулия, говорил Ике, пошла бы на «Hello, Dolly!», а не на «1984».

В период, когда пьесу ставили на Бродвее, в соцсетях часто цитировали строчку из ее текста: «Люди не будут бунтовать. Они не оторвут взглядов от экранов и поэтому не поймут, что происходит»⁴⁸. На самом деле это была не цитата из Оруэлла, строчку для постановки написали режиссеры-англичане.

В 2017 году Ричард Блэр говорил: «Мне кажется, моего отца рассмешил бы Дональд Трамп. Он бы мог подумать: “Вот человек, о котором я писал много лет назад”»⁴⁹.

Совершенно очевидно, что Дональд Трамп – не Большой Брат. Несмотря на его лозунги «Америка в первую очередь» и выражение «враг народа», он всего лишь отрыжка 1930-х годов. Он жаждет власти и достаточно коварен, но, чтобы стать настоящим диктатором, ему не хватает дисциплины, интеллекта и идеологии. Трампа скорее можно сравнить с Берцелиусом «Баззом» Уиндрипом, популистом из романа Синклера Льюиса «У нас это невозможно», или сенатором Маккарти, который, как во многом и Трамп, был самовлюбленным, нечестным, амбициозным и точно так же умел заставить журналистов, многие из которых его ненавидели, танцевать под свою дудку[81]81
  Протеже Маккарти Рой Кон был учителем Трампа в 1970-х, как бы передав ему этот вирус.


[Закрыть].

Тем не менее в тексте Оруэлла встречаются некоторые параллели с Трампом. Когда во время избирательной кампании Трамп заставил своих сторонников кричать о Хиллари Клинтон «За решетку ее!», можно было бы себе представить, что так могла выглядеть двухминутка ненависти. Все это также напомнило о психологии члена партии: «Постоянный поток ненависти к иностранным врагам и внутренним предателям, радость от побед, преклонение перед силой и мудростью Партии»⁵⁰. Девиз Трампа «Сделаем Америку снова великой» напоминает фразу Оруэлла о «стопроцентном американизме». Президент во многом соответствует критериям описания фашизма, которое Оруэлл сделал в 1944 году: «Что-то подлое, бессовестное, невежливое, мракобесное, антилиберальное и выступающее против рабочего класса… практически все англичане согласились бы с тем, что слово “хулиган” является синонимом слова “фашист”»⁵¹.

Оруэлл признавал, что такие люди способны подняться на вершину власти, только когда существующее status quo не дает возможности гражданам добиться справедливости, безопасности и ощутить собственную ценность. Для того чтобы Трамп встал у руля, нужен был еще один ингредиент. Его приход к власти не объяснялся кризисом в экономике, действиями террористов, последствиями ядерной войны или демографическими проблемами. Он попал в Белый дом не без помощи американского варианта «края версий».

Когда в свое время некоторые радиослушатели постановки «Войны миров» Орсона Уэллса подумали, что началось вторжение марсиан, они слишком полагались на авторитет СМИ. Распространение дезинформации в наши дни, наоборот, объясняется тем, что СМИ во многом потеряли свой авторитет. Писатель-фантаст Марта Рэндалл писала в 1983-м, что политический коллапс, вызванный в том числе Уотергейтским скандалом, может привести к тому, что граждане «полностью потеряют доверие к официальным и “авторитетным” источникам информации»⁵².

На протяжении двух десятилетий, предшествующих выборам 2016 года, множество различных групп людей (отрицающих климатические изменения, креационистов, сторонников конспирологических теорий, объясняющих теракты в США 11 сентября, и многих других) показали, что они могут совершенно спокойно игнорировать факты, противоречащие тому, во что они верят. В особенности если их позиции поддерживают такие «правые» СМИ, как Fox News, ток-шоу на радио, а также онлайн-ресурсы и чаты. Все это привело к невиданному цинизму и подрыву авторитета серьезных источников информации. Те, кто скептически относился к информации CNN или The New York Times, могли полностью доверять постам на Facebook, не имеющим ссылок на источник, и полностью доверять галиматье, написанной на сайтах, которые здравомыслящий человек просто проигнорирует. Такие люди могли, например, полностью игнорировать информацию BBC, но верить утверждениям, основанным на слухах.

Пожалуй, одной из самых сильных сцен в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» является описание двухминутки ненависти. На экране Голдстейн говорит правду, «истерично кричит о том, что революцию предали»⁵³, но никто из присутствующих, кроме Уинстона, ему не верит. Партия не допустила бы подобную трансляцию без цензуры, если бы не была уверена в том, что сообщение Голдстейна проигнорируют, а если люди не верят в существование Голдстейна, то цинизм не имеет никаких границ. Эффективность работы Уинстона в министерстве правды по созданию фейковых новостей зависит от лени, невежества или предрассудков читателей точно так же, как и от силы государственного аппарата пропаганды.

Многие американцы стали так далеки от реальности, что это привело к катастрофическим последствиям⁵⁴.

Многие из аккаунтов в соцсетях, распространявшие эту информацию, были ботами: фальшивые имена, фальшивые фото, фальшивые личные истории, но многие оказались настоящими, потому что, как выяснилось, были готовы распространять дезинформацию. После того как на страницах социального новостного сайта Reddit прошла лавина постов с фейковыми новостями, президент компании Стив Хаффман заявил: «Мне кажется, что самая большая проблема, с которой сталкиваются сейчас американцы, заключается в неспособности отличить реальность от ерунды. Хотелось бы, чтобы простейшим решением стал запрет всей пропаганды, но это будет непросто»⁵⁵. Бывший президент Обама заявил: «Одной из проблем, стоящих перед нашей демократией, являются разногласия, присутствующие у людей по поводу самых базовых фактов. Пропагандисты использовали… тот факт, что мы живем в разных информационных вселенных»⁵⁶. Трамп ухватился за эпистемологический кризис Америки и победил на выборах лишь только потому, что многие американцы жили в альтернативной реальности.

Для многих миллионов американцев социальные сети стали основным источником информации. В соцмедиа не существует редактуры, как в традиционных СМИ. Отвечая в 2017 году на критику, начальник отдела безопасности Facebook Алекс Стамос заявил, что если для уничтожения фейковых новостей использовать на ресурсе программы машинного самообучения, то соцсеть превратится в «министерство правды, оснащенное программами машинного самообучения»⁵⁷. Как бы там ни было, Facebook не сумел вовремя отреагировать, что позволило беспрепятственно распространять дезинформацию. Сегодня мы сталкиваемся с информацией, поддельность которой могут определить только квалифицированные специалисты, что потенциально уводит нас в глубокий лабиринт параноидального обмана и приводит к ситуации, при которой крайне сложно отличить настоящие факты, в том числе и видео, от искусственно генерированных. Образно говоря, уже запросто можно «оживить» и анимировать фиктивного товарища Огилви, в то время как настоящие фото Джонса, Аронсона и Резерфорда люди будут воспринимать в качестве подделки. Технологически от этой проблемы никак не избавиться, ее корни уходят глубоко в природу и характер человека.

По-настоящему оруэллианским можно назвать то, что термином «фейковые новости» Трамп и его сподвижники называют настоящие новости, которые им по каким-то своим соображениям не нравятся, а откровенная ложь стала называться «альтернативными фактами». В марте 2017-го в The Washington Post подсчитали, что за 773 дня своего президентства Трамп сделал 9014 ложных заявлений⁵⁸. В первый год нахождения у власти Трамп делал в среднем шесть ложных заявлений в день, а в 2019 году ежедневно от него исходило в среднем двадцать два ложных заявления в день. Трамп создает свою собственную реальность и измеряет свой успех количеством людей, которые ему доверяют. Чем более беззастенчивой является ложь, тем большего успеха он добивается. Адвокат Трампа Рудольф Джулиани однажды проговорился: «Правда – это неправда!»⁵⁹, что можно назвать прекрасным лозунгом «края версий». Реальность внутри черепа.

Антиутопические кошмары проявились в Америке в эпоху Трампа с новой, необузданной силой. Благодаря ТВ-адаптации канала Hulu «Рассказа служанки» было продано еще три с половиной миллиона экземпляров романа Этвуд, что в свою очередь вдохновило новую волну антиутопий феминистского толка. Форма служанок (красный балахон и белый чепчик) стала почти такой же популярной, как маска V среди демонстрантов и протестующих. Одна из женщин, протестовавшая против инаугурации Трампа, держала плакат: «Сделайте фантазии Маргарет Этвуд снова фантастикой!» В отличие от Оруэлла Этвуд дожила до того, чтобы написать продолжение своего известного романа. Атмосфера Америки эпохи Трампа подтолкнула Hulu экранизировать «Рассказ служанки», HBO – сделать экранизацию «451 градус по Фаренгейту», а канал Channel 4 / Amazon Video – снять «Электрические сны», сериал-антологию на основе произведений Филипа К. Дика. Режиссер и писатель Ди Риис говорила, что ее радикальная адаптация «Унылого незнакомца» в виде комментария о состоянии политической паранойи объяснялась всем тем, что происходило во время президентских выборов 2016 года. «Многие опасные идеи были разрешены, декларированы и размножены… Этого не происходит, – говорили они. То, что ты видишь, это совсем не то, что ты видишь, – говорили они. То, что ты слышишь, совсем не то, что ты слышишь, – говорили они»⁶⁰.

В июле 2018 года Трамп заявил: «Все, что вы видите, и все, что вы читаете, не то, что происходит на самом деле»⁶¹. После этого в соцсетях стали цитировать следующие строки из романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»: «Партия сказала вам не верить тому, о чем свидетельствуют ваши уши и глаза. Это было последнее, самое важное приказание»⁶².

Можно даже почти с чувством ностальгии вспоминать то время двадцать лет назад, когда казалось, что Большой Брат – это шутка и Оруэлл «выиграл». Это было время авторитарного национализма, правого популизма, обилия дезинформации и потери веры в либеральную демократию. В такую эпоху скидывать со счетов Оруэлла и его роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» было непросто. Впрочем, в наши дни в Китае, в котором установлена самая жесткая цензура, в сети нет упоминаний об Оруэлле и его книгах.

Можно сказать, что Оруэлл был одновременно слишком оптимистичным и пессимистичным. С одной стороны, Запад не пал жертвой тоталитаризма. Глобальной экономикой движет консьюмеризм, а не бесконечная вой на. Оруэлл не смог предугадать то, насколько живучими окажутся расизм и религиозный экстремизм. Он не мог представить себе, что обычные люди с таким же энтузиазмом воспримут двоемыслие, как и интеллектуалы, и это произойдет без пыток и террора. Люди сами захотят поверить в то, что два плюс два равняется чему угодно.

Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» поднимает несколько важных тем, и в зависимости от того, что волнует людей в ту или иную эпоху, на первый план выходит та или иная тема. В эпоху холодной войны в романе видели предупреждение о тоталитаризме. В 1980-х в романе нашли предупреждение об опасностях технологий. В наши дни в романе актуальны вопросы защиты правды. В конце первой недели президентства Трампа Адам Гопник в The New Yorker извинился за то, что раньше считал прогнозы Оруэлла слишком неактуальными: «Наша эпоха напоминает нам то, в чем Оруэлл был прав, – тоталитарная система строится на часто повторяемой лжи, и о том, что борьба с ложью становится не просто более опасной, но и более утомительной, чем ее повторение… Не предполагается то, что люди должны верить в эту ложь, предполагается то, что они должны быть ею запуганы. И эта ложь касается не просто отдельно взятых фактов, это сумасшествие является сознательно брошенным вызовом представлению о том, что является здравым»⁶³. И это возвращает нас туда, откуда мы начинали, в те времена, когда Оруэлл был в Испании. Эссе «Вспоминая войну в Испании» за последние три года цитировали, наверное, чаще, чем за предыдущие шестьдесят три:

Готов согласиться, что история большей частью неточна и необъективна, но особая метка нашей эпохи – отказ от самой идеи, что возможна история, которая правдива. В прошлом врали с намерением или подсознательно, пропускали события через призму своих пристрастий или стремились установить истину, хорошо понимая, что при этом не обойтись без многочисленных ошибок, но, во всяком случае, верили, что есть «факты», которые более или менее возможно отыскать. И действительно, всегда накапливалось достаточно фактов, не оспариваемых почти никем… Тоталитаризм уничтожает эту возможность согласия, основывающегося на том, что все люди принадлежат к одному и тому же биологическому виду… Все такие рассуждения конечной целью имеют оправдание кошмарного порядка, при котором Вождь или правящая клика определяют не только будущее, но и прошлое⁶⁴.

Оруэлл опасался того, что «само представление об объективной правде исчезает из нашего мира». В этом и есть темное сердце, лейтмотив романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Эта мысль появилась у Оруэлла задолго до того, как он придумал Океанию, Большого Брата, новояз и телекран, и эта мысль является более важной, чем все остальные. В первой рецензии на роман в журнале Life правильно поняли главное сообщение писателя: «Если люди будут продолжать верить в то, что эти факты можно проверить, и будут продолжать уважать дух правды и верить в его значение для достижения более широкого и обширного знания, этих людей никогда не поработить»⁶⁵. Прошло семьдесят лет после выхода романа. Это самое «если» находится под большим вопросом.

Послесловие

Вы знаете, как заканчивается роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Раздавленный пребыванием в комнате 101 Уинстон сидит «Под каштаном», пьет джин «Победа». На пыльной крышке стола выводит: «2 + 2 = 5»¹. Такое арифметическое действие фигурировало в первом издании романа и во всех изданиях начиная с 1987 года. Однако почти сорок лет в книгах издательства Penguin цифры «5» не было, и действие было напечатано следующим образом: «2 + 2 = ».

Никто так и не объяснил, почему так получилось. Говорят, что это была ошибка при печати, впрочем, ошибка какая-то слишком подозрительная. Есть также мнение, что наборщик текста, не выдержав пессимизма книги, сознательно убрал цифру 5. Существует и третий вариант: сам Оруэлл внес это изменение незадолго до своей смерти. Какой бы ни была причина, но это изменение дает Уинстону проблеск надежды и меняет суть сообщения Оруэлла. В картине Майкла Рэдфорда Джон Херт пишет «2 + 2» и останавливается. Режиссер говорил: «Мне кажется, что этот момент очень важен. Может, он все это преодолеет. Я бы очень расстроился, если бы он написал “2 + 2 = 5”. Это уж слишком мрачно. Никак не поддерживает веру в человека»².

Точно так же, как с теорией послесловия, случай с потерянной «пятеркой» указывает, что нам очень хочется верить в то, что история Уинстона не такая беспросветная, как может показаться, и Оруэлл оставляет внимательному читателю немного надежды на победу человеческого духа³. Лично мне не кажется, что в этой книге нет никакой надежды. Циник и трус в душе Уинстона вдохновляют друг друга, пока он становится героем, рискует всем, и это приводит к тому, что Уинстона уничтожает человек, который гораздо сильнее его и который поставил перед собой цель убить его. Не стоит верить словам О’Брайена о том, что ангсоц бессмертен и сопротивляться режиму бесполезно. Мне кажется, сила предупреждения Оруэлла в том, что он заставляет читателя почувствовать, что для Уинстона и Джулии в 1984-м это уже поздно, но в настоящем времени читателя еще далеко не все потеряно.

С самого первого дня после выхода романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» Оруэлла обвиняли в том, что он не оставил человечеству никаких шансов – будущее слишком мрачное, и ничего с этим не поделаешь. Однако этому нет подтверждения ни в творчестве, ни в жизни писателя. Наоборот, за исключением некоторых колебаний в эссе «Во чреве кита», он последовательно использовал свои способности «смотреть в лицо фактам»⁴, для того чтобы вдохновлять чувство осознания, в том числе чувство самосознания, чтобы искоренять ложь в политической жизни, угрожающую потерей свободы. Он вряд ли бы потратил столько времени на написание романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» только для того, чтобы сообщить читателю, что все кончено. Писатель хотел вдохновить, а не парализовать, как справедливо отметил Филип Рав в своей рецензии на книгу, напечатанной в 1949 году в Partisan Review: «Было бы неправильным воспринимать этот роман как пророчество того, что должно случиться. Автор не хотел “прогрузить” читателя фатализмом, чтобы сковать его волю… Он хотел подтолкнуть западный мир к большему пониманию и активному сопротивлению вирусу тоталитаризма, который в нем появился»⁵. Другими словами, будущее может быть плохим, если мы ничего не будем предпринимать.

Сейчас мы переживаем не самый лучший период либеральной демократии. Миллионы людей по всему миру продолжают бороться с ложью среднего размера, утверждать, что факты имеют значение, отстаивают свои честь и достоинство, а также свою свободу считать, что «2 + 2 = 4». Роман Оруэлла – именно для таких людей. Писателя всегда больше интересовала психология, чем системы как таковые, и роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» – это сборник всего того, что он понял о сути человеческой природы и ее отношения к политике – все когнитивные склонности, тайные предубеждения, моральный компромисс, языковые уловки и механизмы власти, помогающие неправде одержать победу. Его роман – это предупреждение всем нам. Оруэлл писал для своего времени, но, так же как и Уинстон, «для будущего, для тех, кто не родился»⁶. В предисловии к «Скотному двору» он подчеркнул, что либеральные ценности «не являются нерушимыми, и их надо поддерживать частично сознательным усилием»⁷.

Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» был его последним и важнейшим вкладом в это общее дело. В заявлении, продиктованном писателем Варбургу, лежа в кровати в больнице за несколько месяцев до смерти, он объяснил, почему написал этот роман – не для того, чтобы парализовать нашу волю, а для того, чтобы ее укрепить. «Мораль этой опасной и кошмарной истории проста. Не позвольте этому произойти. Все зависит от вас».

Благодарности

«Работа над книгой – это ужасно изматывающая борьба, похожая какого-нибудь заболевания», – утверждал Оруэлл в эссе «Почему я пишу». Не хочу его расстраивать, но должен констатировать, что процесс написания этой книги доставил мне огромное удовольствие. И объясняется это во многом тем, что я был не один.

Мои литературные агенты Энтони Топпинг и Зое Пагнамента верили в меня и в мою идею, когда я сам начинал разуверяться в своих силах. Без их помощи и поддержки эта книга никогда не появилась бы.

Мои редакторы Геральд Говард из Doubleday и Рави Мирчандани из Picador с самого начала понимали, что я хочу сказать, и их мудрые советы и чувство юмора помогли мне это сделать. Я признателен их коллегам Норе Грабб из Doubleday и Полу Мартоновичу из Picador. Благодарю Давида Пирсона и Майкла Виндсора за дизайн обложки, Эми Стэкхаус за редактуру и вычитку текста, и Александру Дао за самую приличную фотографию автора вот уже за много лет.

Начальные варианты и наброски глав читали Дан Джолин, Люси Джолин, Джон Муллен, Алекс Петридис, Падраг Рейди и Джуд Роджерс, и все они оставили важные комментарии. Еще не обратившись в издательство, я обсуждал проект с Даном, и он помог мне оформить мою расползавшуюся по древу идею в конкретное предложение. Во время работы над проектом меня поддерживали друзья которые не давали мне забыть, что я пишу книгу, которую некоторые люди захотят прочитать. Мне помогли рекомендации, высказанные через Facebook. Благодарю Джошуа Блэкберна, Матта Блэкдена, Джуд Кларк, Сару Смит, Сару Доналдсон, Тома Дойла, Иана Данта, Пола Хьюсона, Катлин Моран, Бридин Мерфи, Мерфи Митчелл, Ричарда Ниланда, Хьюго Рифкинда, мою маму, Толу, мою сестру и Тэмми.

Признателен Роберту Ике и Дункану Макмиллану, а также Майклу Рэдфорду за то, что нашли время и обсудили со мной свой взгляд на роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Встречу с этими людьми организовали Эмма Пиричард из Almeida Theatre и Алис Фиппс из United Agents. Хелен Льюис представила меня Роберту. Тони Занетта, Крис Олири и Пол Тринка ответили на мои вопросы о Боуи и его отношении к роману Оруэлла. Сюзи Бойт показала мне неопубликованные письма, которые Оруэлл написал ее тестю Давиду Астору. Микеланджело Матос поделился со мной информацией о музыке в 1984 году. Матос пишет книгу на эту тему, и я с нетерпением жду ее выхода. Иван Пирсон прислала мне разъяснения по одному сложному вопросу. Джон Нивен посоветовал мне избавиться от рабочего названия книги, что я и сделал всего через год после его совета. Надеюсь, что ему больше нравится настоящее название книги.

Я сотрудничаю со многими изданиями, поэтому признателен редакторам за то, что они позволили мне взять необходимый тайм-аут для работы над книгой. Благодарю Теда Келлера, Ниалла Дохерти и Криса Кэтчпола из Q; Билла Принса из GQ; Хелен Льюис в The New Statesman; Ника де Семлиена из Empire; Роба Фирна, Лору Снейпс и моих редакторов в The Guardian; Эндрю Харрисона и коллег из подкаста Remainiacs. Благодарю слушателей подкаста Remainiacs за то, что какое-то время им пришлось очень часто слышать имя Оруэлла. Что я могу сказать? Этот человек просто засел у меня в голове.

Так же как и некоторые из писавших про Оруэлла людей. Я не встречался ни с одним из них, но мне понравилось время, проведенное за чтением их книг. Это Роберт Коллс, Питер Дейвисон, Джеффри Майерс, Джон Родден, У ильям Стейнхофф, Ди. Тейлор и покойный Бернард Крик. Я глубоко им признателен. Я также признателен сотрудникам архива Оруэлла в Британском музее и Университетском колледже Лондона, где занимался необходимыми исследованиями и написал большую часть своей истории. Благодарю Национальную службу здравоохранения Великобритании, этот самый благотворительный из всех государственных органов. Эта книга во многом повествует о важности объективной правды, и поэтому я ценил и ценю журналистов и ученых, которые проверяют и перепроверяют факты в эпоху, когда слухи, обман и ложь – очень распространенные явления. Я признателен также редакторам и авторам, пишущим на публичных открытых ресурсах, таких как Wikipedia и Snopes, в которых стремятся показывать вещи такими, какие они есть на самом деле.

Никто не помог мне в написании книги больше, чем Люси Эйткен, которая прошла со мной весь путь от задумки книги до ее последней точки. Она читала наброски нескольких глав, помогла мне с отрывком о ТВ-рекламе Apple «1984», потому что работает в рекламе и хорошо ее знает. Люси всегда меня поддерживала и любила. Эта книга посвящена ей и нашим дочерям Элеоноре и Розе. Пусть мы все доживем до лучших дней.