Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

Но веселье длилось недолго. Многие товары и продукты продавались по карточкам, ощущался недостаток квартир и домов, а также после окончания войны резко закончился приток кредитных американских денег. Проведенный в июне опрос общественного мнения показал, что к концу войны только один из семи лондонцев чувствовал себя «счастливым», в то время как 40 процентов волновались или находились в депрессии¹⁵⁰. В колонке «Письмо из Лондона» Оруэлл писал: «Настроение в стране кажется мне менее революционным, менее утопичным и еще менее обнадеживающим, чем в 1940 или 1942-м»¹⁵¹. Оруэлл ужасно смущался, когда ему пришлось вывести на ужин Иньяцио Силоне, – до тех пор, пока итальянский писатель не признался, что Рим находится в гораздо худшем состоянии, чем Лондон.

Молли Пантер-Даунес писала в The New Yorker о том, что англичане только начинают осознавать новые реальности «экономического блица»¹⁵²: «Сейчас все уверены только в одном – выжить в состоянии мира будет почти так же сложно, как и во время войны»¹⁵³. Радость от победы в войне была омрачена тем, что США сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Пантер-Даунес писала: «В Англии, как и в других странах, тень атомной энергии, этого потенциального монстра Франкенштейна, упала на развевающиеся знамена и охладила пыл большинства населения».

Оруэлл считал, что новый роман автора цикла «Хроники Нарнии» Клайва Стейпл са Льюиса «Мерзейшая мощь» о заговоре стремящихся поработить мир ученых является «слишком избитым», отчего апокалиптически отстраненный последний роман Уэллса «Разум на краю предела» показался ему более убедительным. В своей рецензии на последнюю книгу Уэллса Оруэлл писал: «Сейчас не то время, когда можно игнорировать утверждение о том, что человечество обречено. Оно действительно вполне может быть обречено»¹⁵⁴.

В статье «Ты и атомная бомба» для Tribune Оруэлл высказал предположение, что благодаря появлению атомного оружия Бернхем может быть в конечном счете прав, поскольку США и Россия (которая неизбежно создаст атомную бомбу) окажутся в затяжном и параноидальном состоянии противостояния. Оруэлл считал, что может себе представить «миропонимание, а также социальную структуру, преобладающие в Государстве, которое является одновременно непобедимым и находится в перманентном состоянии “холодной войны” со своими соседями» ¹⁵⁵. В его романе есть упоминание о локальном ядерном конфликте, однако это упоминание звучит гораздо менее убедительно, чем сделанное спустя два года предположение, что «страх атомной бомбы и других вооружений, которые появятся в будущем, будет настолько велик, что никто не осмелится их использовать»¹⁵⁶. Таким образом Оруэлл не только придумал выражение «холодная война», но и предвидел доктрину ядерного противостояния, в которой ни одна из сторон не прибегает к использованию оружия массового поражения.

В послевоенные месяцы друзья Оруэлла говорили о том, что тот похудел и выглядел еще хуже, чем обычно. Ему нужно было что-то изменить в своей жизни. Пять лет он мечтал переехать на Гебридские острова. Давид Астор рекомендовал ему расположенный в архипелаге Внутренние Гебриды остров Джура, на котором у него был участок земли. У местного помещика Робина Флетчера и его жены Маргариты там был дом, в который они хотели найти жильца, чтобы здание не окончательно развалилось. Оруэлл решил переехать в этот дом, еще когда Эйлин была жива. В сентябре он поехал в Шотландию и провел две недели на острове, на котором позднее и написал роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый».

8
Каждая книга – это неудача. Оруэлл, 1946–1948

Только записать – чего проще?¹

Джордж Оруэлл, «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»

Однажды Оруэлл сказал, что роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» «не был бы таким мрачным, если бы я не был таким больным»². Впрочем, факты свидетельствуют о несколько ином положении дел. В конце 1945-го в Tribune появилась его статья «Альманах старого Джорджа». Название несколько комично намекало на его предсказания по поводу наступающего 1946-го, в котором Оруэлл видел экономические катастрофы, фашизм, «гражданские войны, публичные казни, взрывы бомб, эпидемии и увеличение роли религии»³. С Новым годом! В конце статьи он писал: «Кое-кто может подумать, что мои прогнозы слишком мрачные. Но так ли оно есть на самом деле? Может случиться, что они будут слишком оптимистичными». Однажды поэт и критик Герберт Рид, которого уж точно сложно назвать Поллианой[43]43
  «Поллианна» (Pollyanna) – роман-бестселлер американской писательницы Элинор Портер о девочке-подростке, опубликованный в 1913 году. – Примеч. перев.


[Закрыть], после ланча с писателем воскликнул: «Ну, этот Оруэлл уж совсем мрачный тип!»⁴

Этот анекдотичный случай создает впечатление о том, что Оруэлл был самым мрачным человеком в Лондоне, однако он был далеко не единственным, кто придерживался таких взглядов. Во вступлении к переизданию в 1946 году своего романа «О дивный новый мир» Хаксли предсказывал общемировую эпидемию тоталитаризма, а также порабощение жителей планеты при помощи наркотиков, сексуальной распущенности и генетической инженерии. Хаксли предполагал, что его прогноз о том, что это сбудется через шестьсот лет, оказался неправильным: «Сейчас складывается ощущение, что эти ужасы ждут нас в течение века. Если, конечно, мы раньше не сгорим во время новой мировой войны»⁵. В тот год Альбер Камю писал: «Наш двадцатый век – это век страха»⁶.

Таким образом, можно утверждать, что Оруэлл не сгущал краски, а прогнозировал то, о чем говорили многие. В «Письме из Лондона» (1946) он писал: «Ни один лично знакомый мне вдумчивый человек не лелеет обнадеживающей картины будущего»⁷. В любом случае Оруэлл, со своими мрачными прогнозами, оказался не один, а в хорошей компании. Майкл Мейер назвал его «самым информированным собеседником в вопросах политики, с которым я когда-либо встречался.

В разговоре он был таким же, как и в своих текстах, – гуманным, веселым, независимым, четко выражающим свои мысли»⁸. Писатель Кристофер Сайкс вспоминал, что во время каждой встречи с Оруэллом «мы говорили на меланхоличные темы, и это было лучшее, что случалось со мной в те дни»⁹.

Сразу после войны Оруэлл маниакально много работал. Возможно, что это был его своего рода последний аккорд в амплуа журналиста и жителя Лондона, а может быть, он просто хотел максимально заполнить свой день, чтобы не ощущать чувства утраты после смерти Эйлин. Он работал не покладая рук и общался настолько активно, как никогда ранее: чай в пять часов на Канонбури-Сквер с такими старыми приятелями, как Файвель и Поттс, ланчи на Флит-Стрит с Малькомом Маггериджем, Джулианом Саймонсом и Энтони Пауэллом – с теми, кто всегда знал его как Джорджа, а не Эрика. Несмотря на то что в своих произведениях Оруэлл писал о самых обычных и простых людях, в жизни он общался не с простыми, а с выдающимися людьми. Маггеридж так вспоминал один ланч, на котором присутствовали Оруэлл, Саймонс и другой писатель: «Все мы были антикоммунистами, но по разным соображениям и причинам, и было занятно, как мы не соглашались по поводу нашего общего согласия»¹⁰.

Несмотря на свое отвращение к комитетам и группам, Оруэлл по просьбе Джорджа Вудкока согласился стать вице-президентом Комитета защиты свободы. В состав этого сообщества входила весьма разношерстная публика: Эдвард Морган Форстер, Томас Стернз Элиот, Бертран Рассел и Виктор Голланц, и выступал этот комитет за амнистию осужденных по строгим законам военного времени, включая анархистов, коммунистов и фашистов. Один из читателей Tribune обвинял Оруэлла в том, что того «привлекают непопулярные цели именно из-за их непопулярности»¹¹, но писатель всю жизнь говорил, что любое поведение является правильным или неправильным вне зависимости от того, кто так себя ведет. Он считал, что если ущемлять права своих политических противников, то можно быть уверенным в том, что рано или поздно начнут ущемлять твои собственные права. Оруэлл с гордостью рассказывал, что во время войны защищал права Освальда Мосли (после того как тот стал безопасным) и The Daily Worker, хотя категорически не любил ни английского фашиста, ни упомянутое издание. Вот что он говорил Вудкоку: «никого нельзя преследовать за выражение своего мнения, каким бы антисоциальным оно ни было, и никакую политическую организацию нельзя запрещать, если только она не представляет собой серьезную угрозу стабильности государства»[44]44
  Оруэлл не так строго придерживался установок по поводу неофициальных санкций. Когда Эзру Паунда обвиняли в том, что он вел антисемитские и профашистские радиопередачи, Оруэлл не стал его защищать. «Антисемитизм… не является доктриной взрослого человека. Тем, кто этим занимается, не уйти от последствий»¹³.


[Закрыть]¹².

Душевную пустоту после смерти Эйлин он пытался заполнить несуразными предложениями руки и сердца нескольким женщинам, которые были гораздо моложе. Он сватался к Селии Паже, сестре-двойняшке сожительницы Кёстлера, и к родственнице Инес Холден, к Соне Бронелль, красавице и протеже Сирила Конноли из журнала Horizon, и к Анне Попхам – искусствоведу, которая была его соседкой. Попхам Оруэлл объяснил свое предложение так: «Просто иногда я чувствую себя ужасно одиноким. У меня сотни друзей, но нет женщины, которая бы интересовалась мной и приободряла меня»¹⁴. Если читатель считает, что в этих словах мало романтики, а наблюдается исключительно прагматический подход, то приведу строки из письма писателя к Анне: «На самом деле я хочу спросить вас об одном – хотите ли вы стать вдовой литератора»¹⁵. Попхам не захотела.

И Оруэлл снова вернулся к работе. Он писал по две или три статьи в неделю для шести-семи изданий. После того как он начал харкать кровью в результате недиагностированного туберкулезного кровоизлияния, Оруэлл устроил себе в феврале недельный отпуск. В большинстве писем того периода встречаются жалобы на обилие работы («раздавлен журналистикой»¹⁶) и обещания сконцентрироваться на книге. Попхам Оруэлл говорил так: «Начинать наверняка будет сложно, но думаю, что за шесть месяцев я смогу написать основную часть текста»¹⁷.

При чтении того, что вышло из-под его пера в период с октября 1945-го по май 1946-го возникают две мысли. Первая – его стиль стал настолько четким, что в тексте не улавливаются ни торопливость, ни напряжение. Вторая – все, что он писал, имело то или иное отношение к его следующему роману. Он «обкатывал» фразы и образы и никогда не стеснялся два раза употребить удачное выражение или мысль. Он уже постоянно думал о своей будущей книге. Джордж Вудкок вспоминал: «На разных ужинах, во время чаепитий и в барах я слышал практически все идеи, высказанные в романе “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый”, хотя и понятия не имел, каким будет сюжет, пока сам не прочитал книгу»¹⁸. Оруэлл подозревал самое плохое в любом начинании. Он опасался, что новые жилые районы, которые строили по всей стране, станут «колониями для повышения эффективности труда, в которых люди потеряют право на приватную жизнь»¹⁹, и писал о Butlin’s – сети домов отдыха на взморье, словно это были анклавы полицейского государства, в которых людям навязывают совместный отдых и обязательные физические упражнения, которые так не любил Уинстон. «Человек никогда не может побыть один»²⁰, – жаловался Оруэлл, считавший одиночество и приватность фундаментальными правами человека. В прекрасном эссе «Угроза литературе»[45]45
  В раннем переводе – «Подавление литературы». – Примеч. перев.


[Закрыть] Оруэлл писал об искусстве, политике, неизбежности присутствия лжи в условиях тоталитарных режимов, и в качестве примера приводил «конвейерный метод работы»²¹ студии Диснея, говоря о том, что в будущем индустрия развлечений будет механически производить свой продукт. Вполне возможно, что он обидел этим высказыванием аниматоров, но при помощи этой мысли пришел к тому, что придумал машину для сочинения романов в министерстве правды.

Он писал элегантные статьи про идеальную чашку чая, идеальный паб и о медитативной радости от наблюдения за спариванием лягушек, то есть о предметах, не имеющих отношения к политике: «На заводах накапливается масса атомных бомб, улицы городов патрулирует полиция, ложь так и льется из громкоговорителей, но земля все еще крутится вокруг солнца, и никакие диктаторы и бюрократы, как бы они ни одобряли этот процесс, ничего не могут с этим поделать»²². Его описание лавки старьевщика в колонке Evening Standard очень похоже на описание магазина Чаррингтона, включая пресс-папье из коралла, которое покупает Уинстон, ручку и чернила, упоминание Шекспира, а также песенка «Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клемент бьет», то есть вещей, доказывающих существование жизни до ангсоца²³.

Все как бы подводило Оруэлла к новому роману. В эссе «У вас перед носом» он размышлял над механизмом двоемыслия или политической «шизофрении»: «Умение придерживаться одновременно двух противоположных мнений, понимая, что одно исключает другое, и быть убежденным в обоих… С этим связана способность игнорировать очевидные и неизменные факты, с которым рано или поздно придется столкнуться»²⁴. Оруэлл обратил внимание на то, что, когда ты доказываешь людям то, что они неправы, они все равно подтасовывают факты, скрывая свои старые взгляды, чтобы доказать, что они с самого начала были правы. «Видеть то, что у вас перед носом, – это постоянная борьба»²⁵. Оруэлл изучал то, как люди врут самим себе, без нажима со стороны тоталитарного государства. Тирании нужны сообщники.

Вудкок говорил, что Оруэлла волновало то, что «в общественном сознании забота о свободе и правде ушла на второй план»²⁶. В статье для Tribune «Свобода парка» Оруэлл привлек внимание читателей к тому, что полиция арестовала пятерых людей за нарушение общественного порядка: они продавали пацифистскую газету у входа в Гайд-Парк. Это, бесспорно, мелочь, но мелочь, говорящая о том, что граждане демократических стран забывают: «…Относительная свобода, которой мы обладаем, зависит от общественного мнения. Закон ее не защищает»²⁷. Люди могут пользоваться свободой слова и другими свободами только тогда, когда их требуют. Пролы в романе обладают огромной силой, но не используют ее.

Огромное значение имеет не только свобода слова, но и качество этого слова. В напечатанном в Horizon эссе «Политика и английский язык» Оруэлл рассказывал о том, как писать четко и понятно. Если честно, то эссе достаточно запутанное, и «обманы и извращения»²⁸ объединены в нем с эксцентричными примерами, милыми сердцу автора. Распад языка и деградация политики не такие простые, как могут показаться – можно врать односложными словами (война – это мир) и извратить правду при помощи клише. Впрочем, многие упускают здесь следующее, а именно смирение Оруэлла. Он признает, что «правила» – это всего лишь цели, к которым он стремится, и ко всему прочему они не являются обязательными, потому что в том же эссе приведены противоречащие друг другу цели. Впрочем, вряд ли кто станет спорить с утверждением, что «ортодоксии любой масти свойственен безжизненный, имитационный стиль»²⁹, а также с тем, что надо подумать перед тем, как сформулировать четкую мысль. Только убрав вербальную мишуру, можно точно понять не только что, но и как ты думаешь. Смысл всего этого в том, что человек не сможет сам себе соврать без того, чтобы не осознать, что он делает.

В литературном издании Gangrel было напечатано эссе Оруэлла «Почему я пишу», где описаны приоритеты, которые он ставил перед собой в период подготовки и написания романа. Оруэлл утверждал, что в уме любого автора за первенство борются четыре мотива: эго, эстетический энтузиазм, исторический импульс и политический смысл. И считал, что его собственные лучшие работы, написанные начиная с 1936 года, мотивированы политическим контекстом. Он писал, потому что «хотел вывести на чистую воду какую-нибудь ложь, привлечь внимание к какому-нибудь факту, и моя первоначальная задача – сделать так, чтобы меня услышали»³⁰. Оруэлл признавался, что его проза стала безжизненной, а в его следующем романе есть цель, миссия. «Эта книга обречена быть провальной, каждая книга – это неудача, но теперь я четко знаю, какую книгу хочу написать»³¹.

В последних журналистских статьях Оруэлла прослеживается жажда перемен. Среди этих работ есть две чудесные статьи о том, что после этой бесконечной рутины рецензирования книг пришла пора обратить свое внимание на природу. В последнем «Письме из Лондона» Оруэлл писал о том, что, несмотря на приход весны, Лондон казался «грязным и потрепанным, как никогда ранее»³². Настала пора уезжать.

Отъезд Оруэлла на остров Джура пришлось немного отложить. 3 мая от заболевания почек неожиданно скончалась его старшая сестра Марджори. В течение трех лет он потерял мать, жену и сестру. Оруэлл прибыл на Джур вместе с младшей сестрой Авриль в конце мая.

Остров напрямую связан с мифом о романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», мифом о том, как грустный, смертельно больной человек заточает себя на забытом богом острове в холодном море, строит мрачные прогнозы по поводу будущего и пишет книгу, которая добивает его самого. Это клише совершенно не соответствует реальностям острова, климат которого довольно мягкий, хотя и влажный. Это удивительно красивый и суровый край. На севере острова, население которого в то время составляло триста человек, расположена ферма Барнхилл. Добраться до цивилизации с фермы действительно непросто: до ближайшей деревни более десяти километров по грунтовой дороге, от которой еще тридцать километров до главного поселения острова Крэгхаус. Оруэлл жил в доме на четыре спальни. Телефона в доме не было, и почту не доставляли. Воду и горючее поставляли нерегулярно. Ближайшая больница была в Глазго, и добираться до нее надо было на такси, двух лодках, автобусе и поезде. Выбор Джуры в качестве места проживания больного человека был, конечно, не самым удачным, но Оруэлл был очень доволен, особенно после того, как к нему приехала Сьюзен Уотсон вместе с Ричардом. Оруэлл был аскетом, которого привлекали сложности. На Джуре Оруэлл нашел жизнь, о которой писала Эйлин в своих последних письмах: свежий воздух, семья и художественная литература.

Писатель не страдал приступами мизантропии и приглашал к себе друзей. Среди тех, кто доехал до Оруэлла, были индийский писатель Мулк Радж Ананд, с которым Оруэлл познакомился на BBC, Инес Холден, только что вернувшаяся из Нюрнберга, где она писала про процесс над фашистским руководством. Оруэлл подружился с владельцем дома Робином Флетчером, который рассказал ему о том, как побывал в японском плену. Поэт Пол Поттс прожил у Оруэлла несколько месяцев, после чего поспешно уехал, узнав, что Уотсон по ошибке использовала рукописи, над которыми он работал, для разжигания огня в печи. В доме некоторое время жил бойфренд Уотсон – молодой, недавно демобилизовавшийся из армии парень с коммунистическими взглядами по имени Дэвид Холбрук, писавший о том, что Оруэлл был «несчастным и враждебно настроенным стариком… Гадко наблюдать, как человек прячется от людей и изливает на бумаге свою безнадежную горесть»³³.

Впрочем, по текстам писем Оруэлла этого не скажешь. Он получал удовольствие от того, что сажал и выращивал овощи и фрукты, стрелял зайцев, пас гусей, ловил макрель, треску и омаров. Какое-то время он даже держал свинью, но поведение животного подтвердило самое низкое о его виде мнение, которое у него сложилось еще во время работы над романом «Скотный двор»: «Очень настырные деструктивные животные, настолько сильные и хитрые, что их сложно держать так, чтобы они не смогли проникнуть туда, куда им не следует»³⁴. Друзьям он говорил, что удаленность от крупных центров цивилизации и натуральное хозяйство помогут ему в случае начала ядерной войны, потому что на Джуру «никто не будет тратить бомбы»³⁵. И, судя по всему, он не шутил.

Оказалось, что, освободившись от ярма журналистики, Оруэлл не горит желанием писать свой роман. Те, кто любит откладывать дела в долгий ящик, наверняка получат удовольствие от прочтения писем Оруэлла, в которых тот радостно объясняет, почему он еще не начал работу над романом, и говорит о том, что закончит его в лучшем случае к концу 1947 года. Только в конце сентября из письма редактору Polemic Хамфри Слэйтеру мы узнаем, что Оруэлл наконец приступил к работе: «Я начал писать роман о будущем. Написал около 50 страниц и бог знает, когда закончу. Тем не менее я его начал»³⁶. В хорошую погоду он работал в гостиной, в плохую – в своей спальне в облаке табачного дыма и парафиновых паров. Скорее всего, первыми людьми, прочитавшими отрывки из этого романа, стали Уотсон и Холбрук, которые иногда заходили в комнату писателя. Холбрук писал: «В этом романе совершенно не было и проблеска надежды, как и во всем остальном, что имело к нему отношение»³⁷. Скорее всего, Холбрук прочитал несколько первых страниц из наброска книги Голдстейна. Некоторым читателям эта часть книги покажется утомительно длинной, но в ней содержится объяснение того, почему и зачем Оруэлл вообще написал этот роман. Не из соображений сюжета, а из-за желания продвинуть некоторые идеи.

Единственной журналистской статьей, которую Оруэлл закончил тем летом на острове Джура, была работа «Политика против литературы. Анализ “Путешествий Гулливера”». По поводу творчества Свифта Оруэлл испытывал смешанные чувства. Он не был согласен с реакционером и мизантропом Свифтом, «одним из тех, кто впадает в извращенный торизм[46]46
  Торизм (англ. Toryism) – политическая философия, британская версия классического консерватизма.


[Закрыть]»³⁸, но получал огромное наслаждение от чтения «Путешествий Гулливера». В вышедших в начале 1947 года «Критических эссе» прослеживалась следующая мысль: несмотря на то что Киплинг был жестоким империалистом, Уильям Батлер Йейтс – протофашистом, а Дали – маньяком, Оруэлл считал, что это нисколько не влияло на качество их произведений. Тем не менее эти факты имели значение. «Надо уметь держать в голове два факта: то, что Дали – изумительный рисовальщик и омерзительный человек. Один факт не отменяет и не влияет на другой»³⁹. Когда политические и моральные ценности сталкиваются с литературными суждениями, писал он позднее, очень хочется сказать: «Я поддерживаю такую книгу, следовательно, должен найти в ней ценности»⁴⁰. Исходя из этого ценность книги или идеи, которые рецензент не поддерживал, следовало преумалять. Оруэлл прикладывал все силы, стараясь оставаться беспристрастным рецензентом. Критик не должен путать моральные и эстетические суждения.

Оруэлл пришел к заключению о том, что Свифт апеллирует к темным сторонам человеческой природы, внутри которых хранятся убеждения, что все человечество тонет в пороке, грязи и глупости, и поэтому нам нравится, когда нам показывают всякую мерзость, главное только, чтобы не видеть ее постоянно. То, что Свифт описывал, было не совсем правдой и не совсем ложью. Вот о чем думал Оруэлл в первое лето на острове Джура – о сатирической технике «выбора одной скрытой правды, последовательного увеличения и ее искажения»⁴¹. Да, этот метод подходит.

Герберт Уэллс умер в одиночестве у себя дома 13 августа 1946 года, спустя несколько недель после того, как ему исполнилось восемьдесят лет. В написанном им за несколько лет до этого «Самонекрологе» Уэллс представлял себе, как в 1948 году его побьют фашисты, он посидит в тюрьме во «время короткой коммунистической диктатуры»⁴², после чего умрет в 1963-м. Однако жизнь распорядилась иначе.

На следующий день в Manchester Evening News напечатали некролог на смерть Уэллса, написанный Оруэллом за девять месяцев до этого. Несмотря на то что Оруэлл в деловой манере отказался от своих прежних оценок писателя (а именно того, что Уэллс десятилетиями пророчил появление мирового государства, что отодвинуло на второй план его гениальные ранние романы), а также несмотря на не особо теплые личные отношения, он писал о великом фантасте с большим уважением: Уэллс «был гигантской фигурой, сыграл огромную роль в формировании нашего понимания мира, и сам факт нашего согласия или несогласия с его идеями не должен помешать нам помнить о его грандиозных литературных достижениях»⁴³.

В комично коротком предисловии к изданию романа «Война в воздухе» (1941) Уэллс предложил идеальную эпитафию своей жизни: «Я же вам говорил. Идиоты вы безмозглые»⁴⁴.

Когда Оруэлл вернулся зимовать в Лондон, бог денег, проживавший за океаном, был к нему благосклонен. «В США больше денег, больше бумаги и больше свободного времени»⁴⁵, – писал он в обзоре американской литературы. Все эти факторы самым положительным образом сказались на продажах романа «Скотный двор». Первый американский тираж романа составил 50 000 экземпляров (в десять раз больше, чем тираж, выпущенный Варбургом). Book-of-the-Month Club выбрал роман в качестве своего сентябрьского издания 1946 года, и в общей сложности было напечатано 540 000 экземпляров. Один из членов отборочного комитета клуба, пожелавший остаться неизвестным, назвал роман «“Хижиной дяди Тома” нашего времени»⁴⁶, что было для Оруэлла сомнительным комплиментом, в свое время он называл роман Гарриет Бичер-Стоу одной из наиболее типичных «хороших плохих книг» ⁴⁷, являющихся одновременно трогательными и нелепыми. Эдмунд Уилсон в статье в The New Yorker сравнил Оруэлла с Вольтером и Свифтом⁴⁸. А Джордж Соул в The New Republic решил, что Оруэлл написал о том, о чем не имел хорошего представления: «Сатира автора направлена на то, что он лично не пережил, и он выдвигает стереотипные представления по поводу страны, которую, вероятно, не так хорошо знает… Ему стоит сделать еще один заход и на этот раз сконцентрироваться на чем-нибудь, расположенном ближе к его собственному дому» ⁴⁹. Американские читатели не согласились с последним мнением, и роман «Скотный двор» в течение восьми недель находился в списке бестселлеров The New York Times.

Оруэлл всегда получал так мало, что ему никогда в жизни до этого не приходилось задумываться по поводу подоходного налога, но тут эта проблема возникла со всей вытекающей из нее серьезностью. В 1947 году по совету нанятой им бухгалтерской фирмы Harrison, Son, Hill & Co он основал компанию George Orwell Productions, Ltd. («Никто не испытывает подъема патриотизма по поводу налогов»⁵⁰, – писал он.) Свалившиеся словно с неба деньги вызвали у писателя массу хлопот (он даже назвал эти деньги «сказочным золотом»⁵¹ / fairy gold от слова fairy tale). Масса средств ушла на налоги, но он все равно сделал щедрые пожертвования Комитету защиты свободы и нескольким страдающим от безденежья писателям. Хорошие продажи романа привлекли к нему внимание, поступили предложения о сотрудничестве с The New Yorker, компания Walt Disney предлагала снять картину по роману, а в гламурном Vogue об Оруэлле опубликовали небольшую заметку Аллена Талми, в которой были следующие строки: «Джордж Оруэлл придерживается левых взглядов, хотя очень часто громогласно не соглашается с теми, с кем сражается бок о бок»⁵². Очень точная характеристика.

Жизнь Оруэлла изменилась благодаря стране, в которой он ни разу не был (когда в 1948 году у него появилась возможность посетить США, он был уже слишком болен) и в которой к нему относились со смесью подозрения и сострадания. В текстах Оруэлла США предстает в образе энергичного, но грубого и не следующего никаким правилам подростка, который вполне может наломать дров. В романе «Да здравствует фикус!» Комсток говорит: «Американцы всегда впереди в вопросах любой степени гадости, будь то лимонад с мороженым, рэкет или теософия»⁵³, и за все последующие годы после написания этих строк Оруэлл нисколько не изменил свое мнение по поводу США.

Оруэлл не понимал Америку. Сирил Конноли говорил, что писатель придерживался «антиамериканских позиций ко всему, за исключением троцкистов в Partisan Review»⁵⁴. Несмотря на то что Оруэлл был в состоянии вполне здраво писать про английскую поп-культуру – про открытки с морскими видами, комиксы для мальчиков, о мюзик-холлах и криминальных романах, – он не интересовался джазом, блюзом, американской музыкой в целом, по-пуритански ненавидел бульварные романы и не любил Голливуд и Бродвей. Он не обращал внимания на политику Рузвельта (политику нового курса). О влиянии Америки на английский язык он писал: «Надо понимать, что все американское оказывает дурное и разрушительное влияние»⁵⁵.

Ему нравилось творчество Марка Твена, и в 1934 году он даже предлагал написать биографию писателя, но лично не знал никаких американских писателей, кроме Генри Миллера и Ричарда Райта, роман которого «Сын Америки» назвал «поистине замечательной книгой, которую стоит прочитать всем, кто хочет понять природу ненависти к темнокожим»⁵⁶. У Оруэлла не было никаких иллюзий по поводу рабства и истребления коренного населения Америки, но при этом он считал, что американская литература XIX века в лице Твена и Уитмена (по крайней мере, в воображении) представляла собой мир демократии, возможности и невинности, что было осуществимо благодаря огромным ресурсам страны, но это время уже давно прошло. В 1940 году Оруэлл писал: «Мир американского литератора пребывает в состоянии морального и физического хаоса. Никто не думает об общественных интересах, и единственным мерилом остается успех, который часто преподносят в виде “самовыражения”… В эмоциональном смысле нет никакой глубины. Все дозволено, и поэтому ничто не имеет значения»⁵⁷. Оруэлл мог делать такие смешные обобщения, потому что лично знал мало американцев. В 1943-м в своей колонке он очень враждебно отзывался о расквартированных в Англии американских войсках («Нереально находиться в каком угодно месте Лондона без того, чтобы не почувствовать, что находишься на оккупированной территории»⁵⁸). Несколько читателей пожаловались на отношение Оруэлла. Один из них писал: «Я – англофил, но крайне удивлен тем, что Джордж Оруэлл по-прежнему не понимает американцев»⁵⁹.

Практически во всех американских рецензиях на роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» не увидели связи Океании и США, несмотря на то что в описанной в романе стране используются доллары, а гимн «Тебе, Океания» напоминает американский. Плакаты и постеры на оккупированной территории в романе имеют много общего с американской рекламой и пропагандой в тоталитарных государствах в целом. «Если сами нацисты очень многому научились у американских гангстеров, то нацистская пропаганда многому научилась у рекламы и PR американского бизнеса»⁶⁰, – писала Ханна Арендт.

После войны отношение Оруэлла к США, возможно, несколько потеплело, в то время как позиция большинства английских левых стала жестче. В The New Statesman писали: «В наиболее важных для построения социалистической Британии вопросах отношение к США такое же враждебное, как и к СССР»⁶¹. Оруэлл всегда плыл против течения и выступил против высказанного в Tribune антагонизма («В наши дни быть против американцев – значит кричать вместе с толпой»⁶²), обвинил социалиста-историка Дугласа Голдринга в «америкофобии»⁶³. Оруэлл считал, что нечестно критиковать страну, от которой зависело восстановление британской экономики и которая являлась союзником во время холодной войны. Виктору Голланцу он писал: «Бог видит, что я не желаю войны, но если мне придется выбирать между США и Россией, а такой выбор, вполне вероятно, придется сделать, то я выберу США»⁶⁴.