Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

Тем не менее резкая честность Оруэлла была причиной некоторых проблем. В 1945 году Кёстлер и его сожительница мадам Паже пригласили писателя провести Рождество в их доме в Уэльсе. За день до приезда Оруэлла Кёстлер прочитал в Tribune его рецензию на свою научно-фантастическую пьесу «Полуночный бар», в которой тот назвал ее «бесполезной писаниной»⁷⁴. Встретив Оруэлла на станции, Кёстлер сказал: «Ты написал чертовски плохую рецензию на мою пьесу!» Оруэлл спокойно ответил: «Да. Но это была чертовски плохая пьеса, согласен?»⁷⁵

Лишь спустя неделю, когда его отвозили обратно на станцию, Оруэлл признался, что, вполне вероятно, его рецензия была слишком резкой. Разногласия по поводу рецензии не испортили им отдых. Возможно, Кёстлер не стал спорить с Оруэллом из-за того, что знал, что у того был очень сложный год.

В феврале 1945 года газеты The Observer и Manchester Evening News отправили Оруэлла в освобожденный Париж в качестве военного корреспондента. Эйлин и Ричард переехали в дом Гвен О’Шонесси в Стоктон-он-Тис в графстве Дарем.

В конспирилогическом триллере Турстона Кларка «Тринадцать часов» описано, как находят потерянные дневники Оруэлла, который преследует в Европе американского полковника, предавшего НКВД его испанских товарищей. На самом деле все было гораздо менее драматично, но далеко не скучно. 15 февраля, после того как Оруэлл заселился в парижский Hotel Scribe, выяснилось, что многие находившиеся в городе писатели побывали в Испании во время гражданской войны. Оруэлл познакомился с философом Альфредом Джулсом Айером, ужинал с Пеламом Гренвиллом Вудхаусом, пересекался с работавшим на MI6 Малькомом Маггериджем, встретился с одним из своих бывших командиров во время гражданской войны в Испании Хосе Ровирой, представился Андре Мальро, который в то время был советником де Голля, и, как считают некоторые, случайно встретился с Хемингуэем[39]39
  По этому поводу существует противоречивая информация. Хемингуэй говорил, что Оруэлл просил его достать ему пистолет. Анархист и поэт Пол Поттс говорил, что Оруэлл рассказывал ему о пьянке с Хемингуэем, но не упоминал о пистолете. Сам Оруэлл не оставил никаких записей по этому поводу. Память – штука ненадежная, в особенности тогда, когда хочешь рассказать занимательную историю⁷⁶.


[Закрыть]. Оруэлл договорился о встрече в Les Deux Magots с Альбером Камю, но тот был болен, и, к сожалению, встреча этих бунтарей, ставивших свои принципы выше любых политических соображений и превративших политический комментарий в искусство, так и не состоялась. Позднее Оруэлл отправил Камю французский перевод «Скотного двора».

В конце марта Оруэлл вслед за войсками союзников вошел в Кельн. «Спустя несколько лет войны странно стоять на немецкой земле»⁷⁷, – писал он в своем единственном репортаже, после чего заболел и попал в госпиталь. Пока Оруэлл лежал в госпитале, он пропустил несколько срочных писем, которые Эйлин отправляла ему в Hotel Scribe. 29 марта в больнице в Ньюкасл ей должны были удалить матку из-за появившейся в ней опухоли. В этих письмах Эйлин писала о стоимости операции («не думаю, что я стою всех этих денег»⁷⁸), а также очень хладнокровно и спокойно размышляла о смерти на операционном столе. Она говорила и о том, каким бы хотела видеть будущее ее мужа. Эйлин считала, что Оруэлл должен бросить заниматься журналистикой, сконцентрироваться на романах и как можно скорее переехать в деревню. «Я даже не думаю, что ты догадываешься, каким кошмаром была для меня жизнь в Лондоне… Все эти годы мне казалось, что я живу в концентрационном лагере легкого режима»⁷⁹. После возвращения в Париж Оруэлл прочитал письма Эйлин и направил ей телеграмму, но было уже поздно. На следующий день телеграммой из The Observer его известили о кончине его жены. Эйлин умерла от остановки сердца на операционном столе, под анестезией. Ей было 39 лет.

Оруэлл прилетел в Лондон на военном самолете, в отчаянном состоянии появился у дверей Инес Холден, после чего поехал на похороны в Стоктон-он-Тис. Из-за унаследованной от отца сдержанности многие друзья Оруэлла считали, что он стоически воспринял свою утрату, однако писатель выразил свои чувства в письмах, в которых писал не столько о своем горе, сколько о несправедливости судьбы, выпавшей на долю Эйлин. «Самое страшное произошло после пяти ужасных лет, во время которых она перерабатывала и ей нездоровилось, когда жизнь, наконец, начала налаживаться»⁸⁰, – писал он Энтони Пауэллу. Оруэлл чувствовал себя виноватым за то, что изменял Эйлин, был эгоистом, не придавал должного значения ее болезни и отсутствовал тогда, когда был ей нужен больше всего. Ощущение одиночества не покидало его последующие четыре года. Коллега и подруга Эйлин Леттис Купер писала: «Не думаю, что он о ней много заботился, но считаю, что он ее любил. Не думаю, что он вообще был в состоянии о ком-либо заботиться, включая себя самого»⁸¹.

Оруэлл, как обычно, погрузился в работу и спустя несколько дней после похорон вновь был в Европе. Находясь в Париже сразу после капитуляции Германии, он наблюдал, как парижане в течение двух дней гуляли по улицам с криками «Avec nous!» и пением La Marseillaise. Он посетил Штутгарт, Нюрнберг и Австрию, наблюдая за тем, что осталось после падения диктаторского режима, и был в ужасе от увиденного: «Гулять по лежащим в руинах городам Германии – значит испытывать сомнения в том, что цивилизация будет развиваться дальше»⁸².

Такие утверждения было легко делать человеку, не пережившему оккупацию, но когда Оруэлл увидел, как в лагерях для военнопленных издеваются над офицерами SS, то почувствовал, что «само представление о мести и наказании похоже на детские мечты»⁸³. Он считал, что суды над военными преступниками и раздел Германии не помогут залечить раны людей в Европе, а лишь будут способствовать тем, кто хочет отомстить. Он представил себе, как военных преступников выводят на арену стадиона Уэмбли, чтобы их растерзали дикие звери и затоптали слоны, и решил, что свободных мест на трибунах точно не будет⁸⁴. Эта картина предстала у него перед глазами, когда он в январе посетил в Лондоне выставку под названием «Ужасы концентрационных лагерей» и подумал о том, что все это очень сильно похоже на порнографию. В романе описано, как у церкви святого Мартина собирались толпы людей, чтобы посмотреть на казнь военнопленных и военных преступников. Происходившие после войны в Нюрнберге и Харькове процессы над нацистами Оруэлл счел «варварскими»⁸⁵ и точно так же, как Уинстон Смит, решил «участвовать в этом только путем просмотра новостных лент». Все это, по мнению Оруэлла, являлось «очередным уходящим вниз витком спирали, который мы наблюдаем уже с 1933 года»⁸⁶.

В 1945-м Оруэлла также занимал вопрос предрассудков. Если намек на антисемитизм присутствует в романе в образе Голдстейна, то расизм вообще никак не фигурирует. Более того, в книге Голдстейна написано то, что в Океании расовой дискриминации не существует, так как партия построена по принципу идеологии, а не крови. Тем не менее Оруэлл задумывался над тем, чтобы сделать расизм частью ангсоца. В одном из первоначальных набросков романа присутствует антисемитизм и «антиеврейская пропаганда»⁸⁷. Там есть сцена, в которой Уинстон смотрит новостной ролик, в котором показано, что тонущие беженцы являются евреями, и рассказывается о линчеваниях, происходящих в американской части Океании⁸⁸.

Однако было бы ошибочно считать то, что Оруэлла не волновали этнические предрассудки. Еще в «Дороге на Уиган-Пирс» он назвал расовые предрассудки «полностью фальшивыми»⁸⁹ во всех своих проявлениях. В колонке «Так, как мне нравится» он с негодованием писал о расистских выпадах против чернокожих американских солдат в Лондоне, а также критиковал то, что афроамериканцев «выталкивали из доходных профессий, над ними измывались белые полицейские и дискриминировали белые судьи в судах»⁹⁰. В 1945 году, в эссе «Антисемитизм в Британии» для журнала Contemporary Jewish Record, Оруэлл писал: «В современной цивилизации не хватает какого-то психологического витамина, именно поэтому все мы в большей или меньшей степени подвержены безумной вере в то, что целые расы или нации каким-то необъяснимым образом являются хорошими и плохими»⁹¹.

Этой безумной верой являлся национализм в спектре от фашизма до сионизма. Оруэлл не склонялся к мысли о том, что все они были одинаково плохими, но в них присутствовали одинаковые умственные склонности и привычки. Оруэлл считал, что патриотизм являлся большей частью подсознательным и доброкачественным, это было скорее чувство, чем идеология. В эссе «Заметки о национализме», написанном во время пребывания на континенте, он называл национализм «жаждой власти, подпитанной самообманом. Каждый националист способен на самую вопиющую нечестность, но, считая, что служит чему-то большему, чем он сам, абсолютно уверен в своей правоте»⁹². Оруэлл перечислил десятки примеров того, как люди верили в эмоционально приятную ложь, игнорировали очевидные факты, использовали двойные стандарты и переписывали ход произошедших событий. Психологические составляющие двоемыслия или «контроля над реальностью» описаны в его романе как способность «придерживаться одновременно двух противоположных мнений, понимая, что одно исключает другое, и быть убежденным в обоих… забыть то, что требуется забыть, и снова вызвать в памяти, когда это понадобится, и снова немедленно забыть, и, главное, применять этот процесс к самому процессу – вот в чем самая тонкость: сознательно преодолевать сознание и при этом не сознавать, что занимаешься самогипнозом»⁹³.

Национализм был ключом к теории политической психологии Оруэлла, открывавшим самые разные психические состояния, наклонности и ошибки. То, что расцвело буйным цветом в его самом известном романе, он разрабатывал и ранее. Чтобы выжать из себя эти наклонности, надо было сделать над собой «моральное усилие»⁹⁴, признать их и определить, откуда они «растут». Оруэлл говорил, что, например, антисемитизм надо исследовать тем, «кто знает, что у них нет иммунитета к этому чувству»⁹⁵. В число этих людей он включил и самого себя. В 1930-х, и в особенности в «Фунтах лиха в Париже и Лондоне», он позволил себе ряд унизительных замечаний в адрес евреев, которые были достаточно распространенными среди представителей его класса и его эпохи. Свое отношение к евреям он начал пересматривать во время войны, но стоит отметить, что он так и не пересмотрел свое отношение к рефлекторной гомофобии и бездумному отрицанию феминизма. Он отмечал, что согласие с неприемлемостью антисемитизма не означало того, что люди начинали исследовать свои предрассудки, это означало, что они пытались подобрать новые определения антисемитизма, в которые сами не попадали, перечисляя при этом примеры дурного поведения евреев. Оруэлл писал: «Эти обвинения лишь оправдывают сидящие глубоко в душе предубеждения. Бороться с этими предубеждениями при помощи фактов и статистики не просто бесполезно, а иногда даже хуже, чем бесполезно»⁹⁶. Одной из особенностей антисемитизма является «способность верить в истории, которые совершенно не могут быть реальными»⁹⁷.

Оруэлл представлял себе расовые предрассудки в виде нерва, который если не затронуть, то можно и не заметить. Идеологии наподобие нацизма активировали этот нерв для достижения своих собственных целей, но диктатура могла функционировать только при условии, что ее поддерживали массы, которые были запуганы, пребывали в состоянии апатии или страха. Понимание Оруэллом самокритики на уровне личности и нации означало необходимость признания того, что тоталитаризм не был феноменом, свойственным лишь Германии и России, он был заболеванием, способным охватить всю Европу. В каждом из нас заложено желание чувствовать свою правоту и любыми средствами защищать свое мнение. В романе если человек уже заражен этим вирусом, не имеет значения, существует ли Большой Брат или нет, а также наблюдает ли в какой-то определенный момент полиция мыслей за каждым человеком. Самая убедительная ложь – это та, которой мы обманываем сами себя. В колонке о политических брошюрах, написанной в 1944 году, Оруэлл сделал следующее, касающееся всех партий наблюдение: «Никому нет никакого дела до правды, все выступают со своей “программой”, полностью игнорируя справедливость и достоверность, и те, кто не желает, может совершенно спокойно игнорировать любые факты… Никто не готов признать, что их оппонент может быть умным и честным»⁹⁸.

В эссе «Заметки о национализме» описаны понятия, еще не имевшие четких названий во время его написания: склонность к подтверждению своей точки зрения, пузырь фильтров, эффект обратного результата и групповое мышление[40]40
  Groupthink, групповое мышление – термин введен психологом Ирвингом Янисом в 1971 году и означает «ухудшение умственных способностей, снижение привязки к реальности и моральных качеств в результате давления со стороны группы». Прекрасное напоминание о новоязе⁹⁹.


[Закрыть]. Оруэлла не интересовали личности Гитлера и Сталина, о которых он писал крайне мало. Его интересовало, почему люди им подчинялись. Одной из причин того, что люди подчинялись диктаторам, была общая деградация консенсуса по поводу реальности. Оруэлл писал о том, что люди, читающие газеты, сталкиваясь с нечестностью и подтасовкой фактов, приходили к выводу, что правды вообще никогда не добиться: «Неуверенность в том, что происходит, способствует тому, что в умах появляются сумасбродные идеи»¹⁰⁰.

4 июня 1945 года Уинстон Черчилль выступил по радио. Это было предвыборное обращение к нации, в котором он много говорил об однопартийном полицейском государстве: «Не существует никакого сомнения в том, что социализм неразрывно связан с тоталитаризмом и раболепным поклонением государству. Ни одно социалистическое правительство не может себе позволить свободного выражения мнений по поводу общественного и экономического порядка в стране, а также резких выражений общественного недовольства. Правительство будет вынуждено создать некое подобие гестапо, вполне возможно, изначально в какой-то определенной гуманитарной форме»¹⁰¹.

Лидер лейбористов Клемент Эттли справедливо назвал выступление Черчилля «вторым пришествием»¹⁰² «Дороги к рабству». Общественность не очень понимала, как такая оценка вяжется с образом стеснительного, безукоризненно честного и надежного человека, который в течение пяти лет работал вместе с Черчиллем в коалиционном правительстве. Оруэлл отмечал, что Клемент Эттли формой черепа был, конечно, слегка похож на Ленина, но совершенно точно не являлся рвущимся к власти тираном. Британцы не мечтали о социализме, и согласно результатам опроса общественного мнения, проведенного в 1943 году, всего 3 процента населения жаждало «серьезных изменений» в послевоенные годы¹⁰³. Британцев привлекало более справедливое общество, о котором лейбористы говорили в своем предвыборном манифесте.

После возвращения из Парижа Оруэлл писал про выборы для The Observer. Он хотел отразить в своих статьях мнение обычных людей, но обычные люди молчали, словно воды в рот набрали. Люди на улицах полностью игнорировали выборы. «Перед лицом опасности и прекрасных политических возможностей люди продолжают заниматься своей жизнью, словно в сомнамбулическом сне»¹⁰⁴, – писал Оруэлл. Он предполагал, что партия Черчилля наберет незначительное большинство на парламентских выборах 5 июля, но лейбористы получили 393 мандата из 640. В колонке для Partisan Review Оруэлл писал: «Я ошибался по нескольким пунктам, но, насколько понимаю, все остальные тоже ошиблись»¹⁰⁵. Включая и победителей. На следующий день после объявления результатов голосования американское посольство в Лондоне отправило в Вашингтон телеграмму со словами о том, что «никто не был так сильно удивлен результатами, как сами руководители лейбористской партии»¹⁰⁶. Вечером того «странного, драматичного и похожего на сон дня»¹⁰⁷, по словам лондонского корреспондента The New Yorker Молли Пантер-Даунс, на праздновании лейбористов в Дворцовом холле пели «Иерусалим», и председатель партии Гарольд Ласки не без некоторого ехидства назвал себя «временным главой социалистического гестапо».

Можно простить Оруэллу ошибочные прогнозы результатов выборов. Сложнее простить недостаточный энтузиазм писателя по поводу правительства, которое сделало гораздо больше для дела демократического социализма, чем любая другая администрация лейбористов до и после этих событий. Социализм Клемента Эттли был патриотичным, прагматичным, антиимпериалистическим, антисталинистским, «основанным на фундаментальных приличиях»¹⁰⁸ и подпитанным идеями Эдварда Беллами и Уильяма Морриса. Премьер-министр лейбористов настаивал на том, что социализм должен быть подстроен под «природный гений людей каждой конкретной страны»¹⁰⁹. В этом смысле программа лейбористов во многом совпадала с тезисами, высказанными Оруэллом в эссе «Лев и единорог».

Идейно Оруэлл был близок левому крылу лейбористов, которое без особой любви относилось к политике Клемента Эттли. Эньюрин Бивен, занявший в правительстве лейбористов пост министра здравоохранения, говорил, что Эттли «привносит в жестокую политическую борьбу слабый энтузиазм матча в крокет, проходящего ленивым летним днем»¹¹⁰. В Tribune премьер-министра назвали «человеком-невидимкой»¹¹¹. Сам Оруэлл однажды сравнил лидера лейбористов с «недавно заснувшей рыбой, которая еще не успела засохнуть»¹¹². Так что можно считать, что Оруэлл был добр к Эттли, называя его после выборов «бесцветным»¹¹³ человеком, у которого «отсутствует магнетизм, необходимый в наше время любому политику»[41]41
  Несмотря на это, сам Эттли был большим поклонником творчества Оруэлла. После смерти Черчилля, в 1965-м, он писал: «Некоторые генералы на полях сражений воспринимали его как Большого Брата, смотрящего на них с портрета на стене, как в романе Оруэлла».


[Закрыть]. Хотя Оруэлл и сомневался в том, что правительство в состоянии решить массу проблем в стране и в колониях, он считал, что убедительная победа лейбористов на выборах является доказательством того, что англичане еще не потеряли голову. В американском журнале Commentary он писал: «В качестве доказательства жизнеспособности демократии англоязычных народов и того, что они могут жить без фюреров, надо радоваться результатам выборов, несмотря на то что пришедшие к власти люди ничего не смогут добиться»¹¹⁴. Он также подметил, что изображения Черчилля на предвыборных плакатах были гораздо меньшего размера, чем фотографии Сталина или де Голля.

В то время когда Оруэлл все еще находился на континенте, он связался с издательством Secker & Warburg с просьбой изменить одно слово в романе «Скотный двор». Это слово употреблялось в контексте описания Наполеона, и изменением слова Оруэлл хотел отразить факт того, что Сталин не покинул Москву во время немецкого наступления на столицу. Оруэлл писал в издательство: «Мне кажется, что было бы справедливо сделать это изменение. Сталин мог быть каким угодно тираном, но он не был трусом»¹¹⁵. Позже Варбург писал: «Для меня это предложение говорит о характере Оруэлла больше, чем какое угодно другое»¹¹⁶.

Двумя годами ранее Оруэлл утверждал, что к написанию этого романа его подтолкнул опыт участия в гражданской войне в Испании, убедивший его в том, что «разрушение советского мифа необходимо для возрождения социалистического движения»¹¹⁷. И наоборот. Он был свидетелем конца революционного идеализма в Барселоне и считал, что необходимо предложить альтернативу сталинизму. Для этого он хотел написать книгу, которая будет понятна на всех языках.

Роман «Скотный двор» является аллегорией развития русской революции от ее начала до конференции в Тегеране. Каждое из животных символизирует исторического персонажа: Наполеон – это Сталин, Снежок – Троцкий, мистер Фредерик – Гитлер и т. д. Несмотря на множество острот, этот роман в состоянии довести до слез любого человека, не имеющего и малейшего представления о политических перипетиях России. Грэхам Грин писал: «Это грустная притча и подтверждение того, что талант мистера Оруэлла – очень грустный, а не просто эхо человеческих промахов и ошибок»¹¹⁸. Когда легковерного и трудолюбивого коня Боксера отправляют на живодерню, читатель скорбит по этой лошади, а не по символу русского пролетариата.

Оруэлл называл роман «Скотный двор» «чем-то вроде сказки, притчи с политическим подтекстом»¹¹⁹. Он любил сказки и в свое время адаптировал для радио «Красную Шапочку» и «Новое платье короля». Он также планировал радиопостановку «Золушки», которую считал суперсказкой¹²⁰. «Скотный двор» – это трагедия, которую остро ощутит даже ребенок, который увидит, что надежды разбиты, доброта не вознаграждается, а ложь остается безнаказанной. Канадская писательница Маргарет Этвуд читала книгу Оруэлла, когда ей было девять лет. Вот что она вспоминала позднее: «Сказать, что я была в ужасе от этой книги, – это не сказать ничего. Судьба животных на ферме была такой ужасной, свиньи были настолько подлыми, предательскими и лживыми, а овцы – такими глупыми. У детей остро развито чувство несправедливости, и меня роман страшно расстроил. Свиньи поступили несправедливо»¹²¹.

Можно воспринимать «Скотный двор» как начало романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»: революцию предали, тирания восторжествовала. В последнем романе есть упоминания о революции и гражданской войне в Океании, произошедшие после небольшой ядерной войны, но в тексте нет объяснения того, как ангсоц пришел к власти. Можно предположить, что Снежок является одной из ранних реинкарнаций ¹²² Голдстейна, которого паранойя превратила в «некоторого рода невидимое влияние, отравляющее вокруг себя воздух и угрожающее самыми разными опасностями»¹²³. В одном из ранних набросков романа О’Брайен сравнивает вероятность восстания пролов с «теоретической возможностью того, что животные могут восстать против людей и захватить землю»¹²⁴.

В обоих романах проходит одинаковая общая тема: эрозия и распад памяти. Слово «помнить» встречается в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» 110 раз, слово «память» – сорок семь, а «забыть» и «забытый» – сорок шесть раз. Если в Океании манипуляция над прошлым происходит в промышленных масштабах, то в «Скотном дворе» этот процесс описан туманно, словно это какое-то магическое заклинание: «Все они помнили или думали, что помнили…»¹²⁵ Только читатель четко видит, как постепенно стирается память у животных.

Во-первых, это происходит с помощью фальсификации фактов. Поступательно и методично семь заповедей революции урезаются до одной: «Все животные равны, но некоторые более равны, чем другие»¹²⁶. Когда некоторые животные начинают протестовать против такой постановки вопроса, прихвостень Наполеона Визгун спрашивает: «А вы, товарищи, уверены в том, что это вам не приснилось? У вас есть запись резолюции? Это вообще где-нибудь зафиксировано?»¹²⁷ Конечно, ничего не записано, и, следовательно, все ошибаются. И если у Визгуна есть статистические данные, «доказывающие», что сейчас жизнь стала лучше, то она наверняка и стала лучше. Уинстон Смит помнит, что самолеты существовали во времена, когда он был ребенком, значит, партия их не могла придумать. «Но доказать ничего невозможно. Не было никаких доказательств»¹²⁸.

Во-вторых, с помощью утверждения, что вождь не может ошибаться. Когда Боксер клянется, что Снежок был героем войны, а не предателем, Визгун цитирует слова Наполеона в качестве источника информации последней инстанции. Боксер отвечает: «А, ну тогда другое дело! Если так говорит товарищ Наполеон, то так это и должно быть»¹²⁹. Поэт-пропагандист Минимус пишет вирши, прославляющие Наполеона, словно тот стал богом (или Большим Братом): «Ведь за всеми присмотрит он – Товарищ Наполеон!»¹³⁰

В-третьих, это язык. Только свиньи умеют писать, следовательно, в состоянии контролировать нарратив. Они постоянно сужают не только словарный запас («Четыре ноги – хорошо, две ноги – плохо»¹³¹, уже почти новояз), но и уменьшают способность мыслить. Все другие идеи не слышны из-за блеянья овцами призывов, или мысли вообще исчезают из-за невозможности их артикулировать. Кловер знает, что все это совсем не то, за что боролись и трудились животные, но «у нее нет слов, чтобы это выразить»¹³². Похожая ситуация возникает в новоязе, в котором невозможно высказать свое несогласие, так как «необходимые слова отсутствуют».

И, наконец, не будем забывать фактор времени. Старые революционные кадры уходят или умирают, новые животные рождаются или их покупают, вот и выросло поколение четвероногих Глеткиных, которым и помнить-то нечего. Уинстон Смит размышляет о том, что через двадцать лет «важный и простой вопрос: “Была ли жизнь до революции лучше, чем сейчас?” перестанет раз и навсегда существовать, потому что на него невозможно будет ответить»¹³³. И вот тогда победа над памятью будет окончательной.

В июне 1945 года Оруэлл сказал Варбургу, что написал двенадцать страниц нового романа и нанял домработницу, чтобы ухаживать за Ричардом. Сьюзен Уотсон обожала своего нового работодателя, которому, в свою очередь, нравилось то, что эта женщина принесла в его закостеневший от грусти дом немного жизни и света. Ему также нравился шоколадный торт, который она пекла. «Однажды центр торта не пропекся, и он получился не очень вкусный. Но, понимаете, он не возражал, ему нравились вещи, которые были немного неправильными»¹³⁴.

Это точно. В глубине души Оруэлл считал себя неудачником, человеком, побитым жизнью. Варбург отмечал, что писатель «не любил ассоциировать себя с чем-либо очень сильным или успешным»¹³⁵. Однако многие из друзей считали, что Оруэлла ждет несказанный успех. В сентябре 1941-го Инес Холден присутствовала на ланче во время конгресса ПЕН-клуба¹³⁶. На том ланче присутствовали Артур Кёстлер, Сирил Конноли и Стив Смит, и Конноли бился об заклад пятью бутылками бургундского за то, что в ближайшие пять лет Оруэлл напишет бестселлер.

То пари Кёстлер выиграл не спустя пять, а спустя четыре года. Роман «Скотный двор» вышел 17 августа, и издательство Secker & Warburg очень быстро распродало почти все двадцать тысяч экземпляров, на печать которых пошла вся бумага, которая в тот момент была на производстве. Оруэлл был рад тому, что может наконец заплатить за ланч с Варбургом. Писатель был очень удивлен тем, что книгу, для которой он с трудом нашел издателя, хором хвалили все критики. Он же ожидал реакции только от изданий The Daily Worker и The New Statesman. Критика хорошо встретила и перевод его романа на другие языки¹³⁷, хотя зачастую в тексте иностранных рецензий Оруэлл мог только разобрать слова «Гулливер» и «Свифт». Один из основателей журнала Partisan Review Филип Рав писал: «Меня удивило отсутствие негативной реакции на книгу»¹³⁸. Единственной причиной недовольства Оруэлла могло быть лишь то, что в ряде книжных магазинов его книгу ошибочно поместили в раздел детской литературы, что писатель в некоторых из них исправил собственноручно¹³⁹.

Роман «Скотный двор» понравился даже тем, кого Оруэлл и не надеялся удивить. Сын Черчилля Рэндольф взял экземпляр для прочтения, поговаривали, что роман прочитала королева. А придерживавшийся крайне правых взглядов газетный магнат лорд Бивербрук, которого Оруэлл запомнил как человека, «больше похожего на обезьяну на палочке, чем можно было бы подумать, что кто-то может выглядеть так нарочно»¹⁴⁰, после прочтения книги пригласил писателя на ланч. Вскоре Оруэллу пришлось напоминать обожателям, что он все-таки социалист. Когда герцогиня Атхолл пригласила его выступить на собрании правой организации «Лига европейской свободы», Оруэлл объяснил, что не питает уважения к организации, выступающей за свободу в Европе, но не в Индии. «Я придерживаюсь левых взглядов и должен вести себя соответствующим образом, пусть даже я ненавижу русский тоталитаризм и его зловредное влияние на эту страну»¹⁴¹, – написал он в ответ на приглашение.

Оруэлл говорил в Париже Альфреду Джулсу Айеру¹⁴², что его волнует то, что он может «порадовать» своих политических противников. Уильям Эмпсон также выразил в письме озабоченность по этому вопросу: «Опасность ситуации заключается в том, что разные читатели могут трактовать ее по-разному… Я хотел тебя предупредить… тебе надо ожидать, что тебя могут “неправильно понять”, эта форма в лучших ее проявлениях предполагает, что писателя будут трактовать шире, чем он предполагал». Автор заметок «Семь типов двусмысленности»¹⁴³ был совершенно прав, даже вдвойне, – более того, все, что он говорил по поводу романа «Скотный двор», с таким же успехом можно отнести и к роману «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый».

Умные дамы и мужи правых взглядов посматривали на представителей левого крыла, потому что до конца не были уверенны в том, что же Оруэлл говорил про революцию[42]42
  Айн Рэнд умудрилась как-то странно понять роман в виде «самой мрачной проповеди коммунизма… которую я до нее уже давно не читала»¹⁴⁴.


[Закрыть]. Некоторые из нью-йоркских друзей бывшего редактора Partisan Review Двайта Макдональда увидели в романе следующую истину: «к черту все и да здравствует статус-кво»¹⁴⁵. Давний недруг Оруэлла Кингсли Мартин обвинил его в «достижении границы идеализма и приближении к пафосу цинизма»¹⁴⁶, а также высказал предположение о том, что автор изобразил себя в роли старого осла Бенджамина, скептически относящегося ко всему происходящему, жизнь для которого означала «голод, трудности и расстройства»¹⁴⁷, вне зависимости от того, кто стоит у руля. Однако образ Бенджамина больше похож на пессимистически настроенного консерватора, чем на Оруэлла, который писал в эссе о Кёстлере, что можно отрицать возможность рая на земле, не отбрасывая надежды на то, что жизнь все-таки может стать лучше.

Стоит отметить, что в романе «Скотный двор» не фигурирует суррогатный образ Ленина. Лучшие качества Ленина достались образу Майора, худшие – Наполеону. Оруэлл не дает четкой оценки Ленину, хотя вскоре после выхода книги он писал, что «семена зла были там с самого начала… не думаю, что что-то бы сильно изменилось, если бы у руля остались Ленин или Троцкий». Воспринимать роман как антиреволюционный – все равно что думать, что Оруэлл предпочитал мистера Джонса. Риторика Майора вдохновляет, а постреволюционный экстаз животных полностью обоснован. «Самым интересным фактом по поводу революционной деятельности является то, что несмотря на неудачи, она постоянно продолжается. Видение мира свободных и равноправных людей, живущих вместе в состоянии братства… никогда не становится реальностью… но вера в него никогда не умирает»¹⁴⁸, – писал Оруэлл в 1948 году.

Для Оруэлла точкой невозврата в романе является момент, когда животные позволяют свиньям монополизировать молоко и яблоки, что, в его представлении, символизировало подавление кронштадтского восстания в 1921 году, последнего крупного восстания, целью которого было построение в России демократического социализма. Писатель говорил Макдональду: «Если кто-то и считает, что я защищаю статус-кво, то только, как мне кажется, потому, что они стали слишком пессимистичны и предполагают, что нет никакой альтернативы между диктатурой и вседозволенностью капитализма»¹⁴⁹. Роман «Скотный двор» был бы не таким грустным, если бы не понимание того, что все могло бы быть совсем иначе.

Роман «Скотный двор» вышел практически в самые последние дни Второй мировой войны. В апреле Оруэлл писал из Парижа Давиду Астору о том, что хочет поехать в ноябре в Бирму, чтобы оттуда писать для The Observer о завершающей стадии войны с Японией. 14 августа, за три дня до выхода романа Оруэлл находился на Флит-Стрит и услышал о том, что Япония вот-вот капитулирует. Сотрудники офисов резали из бумаги конфетти и выбрасывали его из окон на улицу. Оруэлл смотрел на это ликование с чувством раздражения: «В Англии нет бумаги для печати книг, а вот для таких целей, судя по всему, вполне достаточно».