Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

В 1949 году лейборист и парламентарий Ричард Гроссман издал антологию «Бог, который не удался», в которую вошли эссе разочаровавшихся бывших коммунистов Артура Кёстлера, Стивена Спендера, Игнацио Силоне, Ричарда Райта, Андре Жида и Луиса Фишера. Эта книга понравилась многим из тех, кто с удовольствием прочитал «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», контексты сборника и романа перекликались. Спендер в своем эссе уделил много места двоемыслию и писал о том, что «коммунисты изменили значения эпитетов… абсолютно не задумываясь над тем, что неправильное использование слов вызывает полнейшую путаницу. “Мир” на их языке мог означать “войну”, а “война” – “мир”, “объединение” – “предательство изнутри”, “фашизм” – “социализм”»³². Впрочем, Оруэлл понимал, что коммунисты прекрасно знают, что делают.

В смысле морального авторитета существует значительная разница между Оруэллом и писателями, предоставившими свои эссе для сборника «Бог, который неудался». Разница эта в том, что коммунистам так никогда и не удалось обмануть Оруэлла, и поэтому некоторые считают, что он даже не был «левым». Однажды Оруэлл написал: «Диккенс – один из тех писателей, у которых, по мнению многих, стоит воровать. У него воровали марксисты, католики и, в первую очередь, консерваторы»³³, даже не подозревая о том, что однажды его мысль будет применима к его собственному творчеству. Католик и тори Кристофер Холлис и правые либертарианцы из The Freeman заявляли о том, что Оруэлл – их человек, а парламентарий и консерватор Чарльз Курран (бывший журналист Evening Standard, доставший Оруэлла своим интервью) заявил, что влияние романа на британскую общественность «явилось, вполне возможно, одной из причин поражения социалистов на выборах 1951 года»³⁴. Можно себе представить, как бы мог посмеяться Оруэлл над этим заявлением.

Левые, в лице, например, историка и члена компартии Мортона, написавшего историю утопической литературы «Английская утопия», обвиняли Оруэлла в клевете на социализм: «Никакое преувеличение не бывает слишком большим, никакая клевета слишком грязной, “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый” для этой страны, по крайне мере, является последним словом контрреволюционных апологетов»³⁵. После этого Мортон восславил Сталина за «реализацию утопии»³⁶. Джеймс Уолш в The Marxist Quarterly обвинил Оруэлла в том, что тот «с криком бежит в объятия капиталистов-издателей с парой хоррор-комиксов, которые приносят ему славу и богатство»³⁷. Уолш и Мортон писали на языке, который в 1944 году Оруэлл называл «марксистским английским, языком памфлетов»³⁸ и пародировал в своем романе в образе фанатика, называвшего лейбористов лакеями и гиенами.

Исаак Дойчер написал в 1955 году эссе «Мистицизм жестокости», в котором выдвигал против Оруэлла более элегантные обвинения, создавая видимость честности и непредвзятости на основании весьма зыбких аргументов. Дойчер совершенно необоснованно обвинял Оруэлла в плагиате идей Замятина и Троцкого, в отрицании социализма, а также на основе встречи с писателем в 1945 году в Германии в том, что тот является параноиком, чье мировоззрение – это «фрейдистская сублимированная мания преследования»³⁹. В конце работы Дойчер обвинил Оруэлла в том, что тот создал атмосферу излишней мелодрамы, ненависти и отчаяния:

«1984» – это скорее не предупреждение, а раздирающий вопль, возвещающий приход Черного Миллениума, Миллениума проклятия… «1984» научил миллионы людей воспринимать конфликт Востока и Запада в черно-белом цвете и показал им несуществующего монстра – козла отпущения, на которого можно свалить все беды человечества⁴⁰.

Были попытки изобразить роман Оруэлла в качестве книги, описывающей только ситуацию, сложившуюся исключительно в России. Эти попытки предпринимались главным образом в Западной Германии. В рецензии на роман историка Голо Манна говорилось о том, что немцы, «возможно, в бóльшей степени, чем остальные народы, в состоянии почувствовать безжалостную возможность превращения романа Оруэлла в реальность»⁴¹. В 1949 году антикоммунизм в Западной Германии приобрел большую актуальность, чем денацификация, и такая политика была близка чувствам немцев, стремящихся позабыть недавнее прошлое. Такое видение продвигали в выпускавшемся на американские деньги издании Der Monat, в котором были перепечатаны романы «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» и «Скотный двор» и в котором подчеркивалось, что Оруэлл писал о сталинской России. Все это позволяло немецким читателям не видеть никакой связи романов с нацизмом, а воспринимать их как что-то имеющее отношение исключительно к России. Не стоит утверждать, что власти и интеллектуалы в странах соцблока говорили о том, что они не согласны с этой точкой зрения. Польский писатель Чеслав Милош писал: «Этот роман был доступен только членам Внутренней Партии, и обычным людям его было трудно достать… Писателей на Западе, понимающих, как работает сложная машина, частью которой они являются, поражает сложившаяся ситуация»⁴². В 1958 году суд в Восточной Германии приговорил подростка, читавшего и обсуждавшего последний роман Оруэлла, к трем годам лишения свободы. Вынесший приговор судья заявил о том, что Оруэлл является «самым ненавистным писателем в СССР и странах соцблока»⁴³.

В годы Второй мировой войны в Англии и США Сталина называли «дядей Джо» и «нашим храбрым союзником». В 1943-м журнал Life выпустил номер, посвященный России, в котором просили читателей «со снисхождением относиться к определенным, пусть даже очень неприятным недостаткам»⁴⁴, а компания Warner Brothers выпустила кинокартину «Поездка в Москву», в которой позитивно отзывались о Сталине. Оруэлл критиковал этот фильм за то, что в нем искажают исторические факты. Писателю по долгу службы приходилось говорить в своих передачах на BBC о военной мощи России. После начала холодной войны Западу надо было срочно пересмотреть то, как изображали Россию. «Океания воевала с Евразией, Океания всегда воевала с Евразией».

В феврале 1948 года министр иностранных дел Эрнест Бевин учредил Департамент исследований и информации (ДИИ), который историк Френсис Сондерс назвал «секретным министерством холодной войны» ⁴⁵. На протяжении 1950-х работа департамента постепенно превратилась в откровенную пропаганду, но изначально главной задачей этой организации была борьба с советской пропагандой путем сотрудничества с известными западными интеллектуалами, которых убеждали продвигать определенные идеи в своих работах. ДИИ способствовал распространению таких антисоветских книг, как «Скотный двор», «Бог, который не удался» и «Слепящая тьма». Двумя важнейшими советниками ДИИ стали близкие друзья Оруэлла Малкольм Маггеридж и Артур Кёстлер.

Когда Оруэлл встречал у Кёстлера Рождество 1945-го, оба писателя сидели у камина и обсуждали политические действия, необходимые для продвижения прав человека и свободы слова. Этого можно было добиться при помощи Организации Объединенных Наций – «лиги прав человека», которая могла бы способствовать налаживанию диалога между Западом и Востоком при помощи радио, путешествий, книг и газет. В эссе «Заметки о национализме» Оруэлл писал: «Безразличию к объективной правде способствует закрытие одной части мира от другой»⁴⁶. Он надеялся на то, что «психологическое разоружение» сможет помочь найти выход из этой ситуации. По разным причинам план писателей так и остался планом, но Кёстлер эти идеи запомнил.

В 1948-м Кёстлер поехал по заданию Международного комитета спасения (МКС) с курсом лекций в США, где встретился практически со всеми выдающимися американскими антикоммунистами: бывшими троцкистами Джеймсом Бернхемом, Сидни Хуком и Максом Истменом, либеральными интеллектуалами Двайтом Макдональдом, Мэри Маккарти и Лайонелом Триллингом, а также с основателями ЦРУ. В 1930-х Кёстлер шесть лет работал на сотрудника Коминтерна Вилли Мюнценберга, поэтому лучше, чем многие другие, знал идеологического противника.

«Коминтерн» является одним из примеров протоновояза в послесловии романа, словом, «которое можно произнести практически без мысли»⁴⁷. После войны вместо Коминтерна появилась новая организация европейских коммунистов Коминформ, которая в 1949 году спонсировала конференции художников, ученых и интеллектуалов в Париже и Нью-Йорке для продвижения России в качестве страны, выступающей за мир, в отличие от американских империалистов, стремящихся к войне. Проконсультировавшись с Кёстлером, американские спецслужбы создали план культурной контратаки: если русские поставили на слово и понятие «мир», то Запад поставит на концепцию «свободы». В июне 1950-го интеллектуалы из США и Западной Европы съехались на Конгресс за свободу культуры, работу которого втайне финансировало ЦРУ. В списке приглашенных на этот конгресс, составленном заранее, значился, между прочим, и сам Оруэлл. Четыре дня делегаты обсуждали разные вопросы в группах, ели и пили, после чего на закрытии мероприятия выступил Кёстлер с манифестом из четырнадцати пунктов, основанном на идеях, которые он в свое время обсуждал с Оруэллом в то самое Рождество 45-го в Уэльсе. Кёстлер закончил свое выступление фразой: «Друзья, свобода пошла в наступление!»⁴⁸

Опять же на деньги ЦРУ Конгресс за культурную свободу стал постоянно функционирующей организацией, имеющей национальные комитеты. В последующие семнадцать лет Конгресс спонсировал ряд конференций, семинаров, фестивалей, концертов, художественных выставок, а также издание журналов в более чем тридцати странах. Успех работы Конгресса во многом объяснялся деятельностью неформальной группы, которую в Госдепе называли «некоммунистическими левыми», исходя из представления о том, что социалисты и либералы могут противостоять престижу коммунистов лучше, чем агрессивно настроенные к коммунизму деятели, подобные Бурнхаму. Артур Мейер Шлезингер-младший писал в свой книге «Витальный центр» (1949), которая стала манифестом группы: «Некоммунистическим левым мы обязаны той надеждой, что присутствует в политической жизни в наши дни»⁴⁹ Шлезингер предложил канон «пророков», в него вошли Кёстлер, Силоне, Жид и «Джордж Оруэлл, обладавший освежающе здравым смыслом и неприятием понятия “невозможно”»[55]55
  Хочу процитировать вступление Шлезингера к книге, в котором чувствуется влияние Беллами 1880-х и Герберта Уэллса 1900-х: «Западный человек середины XX века напряжен, неуверен, плывет по течению. Мы воспринимаем нашу эпоху как время проблем и волнений. Основы нашей цивилизации, наша уверенность уходят из-под ног, знакомые идеи и организации исчезают, словно тени в наступающих сумерках»⁵¹. Наверное, каждое поколение в тот или иной момент переживает такие чувства.


[Закрыть]⁵⁰.

Большинство писателей 1940-х, друзей, издателей, редакторов и рецензентов Оруэлла оказались так или иначе задействованными в этой Kulturkampf. В послевоенные годы такие издания, как Tribune и Partisan Review⁵², существовали на деньги соответственно МКС и ЦРУ. Британский комитет Конгресса за свободу культуры возглавили Малкольм Маггеридж, Фредерик Варбург и Тоско Файвель – троица, встречавшаяся с Соней Оруэлл после смерти ее мужа для обсуждения будущего литературного наследия писателя. В 1953 году Конгресс за свободу культуры и Международный комитет спасения (МКС) начали совместно финансировать издание Encounter, англо-американский эквивалент Der Monat, и издателем журнала выступил Варбург вместе с британским соредактором Спендером. В Италии начали издавать Tempo Presente, который редактировал Силоне, а испанским редактором Cuadernos стал бывший член ПОУМ.

Кёстлер называл этих людей «кучкой бездомных левых… те, кого сталинисты называют троцкистами, троцкисты – империалистами, а империалисты – чертовыми красными»⁵³. Раньше эти люди всегда были на втором плане, но тут неожиданно на некоммунистических левых с неба начали падать государственные деньги. Некоторые из этих левых знали, откуда падают деньги, некоторые – не знали, а подавляющее большинство предпочитало вообще не задумываться над этим вопросом. Когда в 1967 году в журнале Ramparts четко написали, что это были деньги ЦРУ, часть участников тогдашнего процесса все еще настаивали на том, что не имели об этом никакого понятия. Двайт Макдональд писал: «Меня сделали ничего не знающим соучастником грязного дела ЦРУ. Обманули, как дитя»⁵⁴. А ведь на самом деле в свое время он просто не захотел задавать лишних вопросов.

Интересно, если бы Оруэлл, этот светоч некоммунистических левых, был жив, обманули ли бы и его, как дитя? Или, может, он бы сознательно и с радостью участвовал в этом представлении? Оруэлл никогда не был большим поклонником конференций и комитетов, но его имя вполне могло бы появиться в топовом заголовке Encounter. Ирландский радикал Конор Круз О’Брайэн говорил, что Оруэлл, скорее всего, не стал бы участвовать в этом антикоммунистическом движении, так как ранее никогда не присоединялся к большинству. После статьи в Ramparts Конор Круз О’Брайэн писал: «К счастью, Оруэлл успел вовремя умереть. Если бы он был жив, то вряд ли он бы стал поддерживать работу конгресса. Но получилось так, что его использовали в качестве святого-покровителя, использовали его имя, как паразиты присосались для продвижения весьма сомнительной истории»⁵⁵.

И в рамках этой сомнительной истории произошла некая фальсификация двух романов писателя. В декабре 1951-го супруги-аниматоры Джон Халас и Джой Батчелор подписали контракт с продюсером Луисом де Рошемоном на создание фильма по роману «Скотный двор». Халас заверил The New York Times, что картина «будет минимально отходить от оригинала Оруэлла»⁵⁶ и «сохранит дух книги». Правда, супруги не знали, что главный источник финансирования продюсера был Офис политической координации – один из департаментов ЦРУ.

В принципе Оруэлл не возражал против использования художественной литературы в политических целях. В свою бытность кинокритиком он рекомендовал использовать картины «Великий диктатор» и «Вернуть свою свободу» в качестве антинацистской пропаганды. Позднее он был вполне доволен тем, что роман «Скотный двор» используется в качестве пропаганды антисталинизма. Он отказывался от роялти за переводы своих романов в странах Восточной Европы, лично заплатил за производство русской версии «Скотного двора» и написал предисловие к украинскому изданию для распространения среди украинцев, оказавшихся в лагерях для перемещенных лиц на территории Германии, хотя по просьбе советской стороны большинство экземпляров американские войска так и не распространили. Весной 1946 года Оруэлл получил письмо от украинского писателя Игоря Шевченко с просьбой дать разрешение перевести роман «Скотный двор» на украинский язык. Шевченко писал, что он зачитывал отрывки украинским беженцам, и роман их тронул: «Настроение книги очень соответствует их настоящему психическому состоянию»⁵⁷.

Однако разрешить правительственной организации переписывать художественные книги в целях пропаганды – это совсем другое дело. Каждый раз, когда супруги-аниматоры предлагали вариант сценария по роману «Скотный двор», «инвесторы» требовали внесения дополнительных изменений. Может, пусть у Наполеона и Снежка будут прически, как соответственно у Сталина и Троцкого? Может, стоит вообще удалить фермеров, чтобы сконцентрировать всю вину на свиньях (и ненароком не обидеть производителей сельхозпродукции)? Что-то Снежок получается слишком положительный, может, сделать из него фанатика-интеллектуала⁵⁸? И так далее. В одном из письменных указаний креаторам жаловались на факт того, что Оруэлл «был определенно [sic] убежден в том, что коммунизм – это само по себе хорошо, только вот Сталин и К^о подкачали»⁵⁹. Один из людей продюсера, некий Лотар Волфф отсекал самые глупые предложения инвесторов, но те оставались непреклонными и чаще всего добивались того, чего желали[56]56
  Один из первых сценаристов предложил сцену, в которой Наполеон отправляет свинью в Мексику, чтобы убить Снежка, в надежде привлечь внимание зрителей-троцкистов.


[Закрыть]. Потом по соображениям экономии убрали несколько персонажей и несколько важных сюжетных поворотов, необходимых для аллегории, которую задумывал Оруэлл.

Самая большая проблема была с концовкой. В романе свиньи и фермеры заключают союз, пьют и играют в карты. Животные уже не в состоянии понять, кто революционеры, а кто – эксплуататоры. В кино решили вообще избавиться от фермеров и сделать так, что декадентское поведение свиней вызывает новую революцию. Возможно, Оруэлл в последнем абзаце книги оставлял потенциальную возможность развития сюжета в этом направлении. Животные понимают, что революцию продали и надо что-то делать. Но объединение всех животных с разных ферм для того, чтобы избавиться от Наполеона, – концовка явно не в меланхоличном стиле Оруэлла. К тому времени, когда закадровый голос «Оруэлла» заменяют какой-то агиткой, креаторы наверняка должны были догадаться, кто является заказчиком картины.

Премьера кинокартины прошла в Нью-Йорке 29 декабря 1954 года. Стало понятно, что тщательно продуманное сообщение ЦРУ потерялось на фоне того, что сами критики хотели увидеть в этой картине. Рецензенты увидели в ней антифашизм, сатиру на «государство благоденствия», поддержку коммунизма либо вообще не заметили в ней ничего политического⁶⁰. В досье на Оруэлла в ФБР написано, что кинокартина стала хитом, но на самом деле зрителям она была неинтересна, она провалилась⁶¹. Позднее кино стали демонстрировать в рамках школьной программы. Дэвид Сильвестр писал в Encounter, что кино провалилось «эстетически, творчески и интеллектуально»⁶². Судя по всему, он не понял или не хотел понять, что издание, как и кинокартина, проплачены ЦРУ.

Может быть, фильм вышел не в самое удачное время. Премьера прошла всего спустя несколько недель после показа по ВВС экранизации романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Американский журнал Today’s Cinema спросил Соню Оруэлл, одобряет ли она телеспектакль. «Я должна быть лояльной к нашей ВВС, но нет, не совсем одобряю»⁶³, – отвечала она. В Англии для продвижения картины «Скотный двор» пытались напомнить об успехе экранизации последнего романа Оруэлла слоганом «Свинья-брат смотрит на тебя» (Pig Brother is watching you).

Бывший президент RKO Pictures Питер Ратвон купил права на экранизацию романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» и заручился грантом в 100 000 долларов от Информационного агентства США, для того чтобы сделать «самый сильный антикоммунистический фильм всех времен»⁶⁴. Он попросил совета у Сола Стейна из американского Комитета за свободу культуры, который попытался сделать из этого проекта то же самое, что сделали с экранизацией «Скотного двора». Сол Стейн писал по поводу пессимистической концовки романа: «Мне кажется, что в этом есть надежда… тоталитаризм не в состоянии изменить природу человека, и любовь, и природа выживают даже в ужасающих условиях тоталитаризма»⁶⁵. Стейн предложил снять сентиментальную концовку, в которой Уинстон убегает из кафе «Под каштаном» в Золотую страну, где открывает в себе бесконечные горизонты гуманизма. К счастью, Ратвон отказался от этого предложения.

Сценарист Уильям Темплетон, номинированный в свое время на «Оскар», в 1953 году адаптировал последний роман Оруэлла для канала CBS. Уже одна из первых надписей на экране («Свободная интерпретация романа “1984” Джорджа Оруэлла»⁶⁶) должна была предупредить зрителя, что с романом обойдутся так, как автор вряд ли бы одобрил. На этот раз изменения не имели пропагандистского характера. Сценариста Темплетона и режиссера Майкла Андерсона интересовала не политика, а любовная история главных героев, на исполнение роли которых нашли совершенно неподходящих по внешнему виду и удивительно американских актеров: звезду фильмов про гангстеров крепыша Эдмона О’Брайена в роли Уинстона и светящуюся радостью Ян Стерлинг в роли Джулии. Прямо перед тем, как героев арестовывает полиция мыслей, в романе Уинстон говорит: «Все кончено». В кинокартине Джулия восклицает: «Как же хорошо жить!» В ЦРУ наверняка оценили голос за кадром: «Это история будущего. Все это может случиться с нашими детьми, если мы не сможем защитить нашу свободу», но вряд ли одобрили рекламный плакат картины, на котором были изображены страстно обнявшиеся Уинстон и Джулия и сотрудник антисексуальной лиги (которого вообще нет в романе), наблюдающий за ними через телекран. «Будет ли любовь считаться преступлением… в ужасном мире будущего? Удивительные чудеса завтрашнего дня! Ничего подобного еще никто не снимал!»⁶⁷

Было снято две концовки. Американцы увидели, что Уинстон полюбил Большого Брата, а британцы с удивлением обнаружили, что перед расстрелом Уинстон и Джулия кричат: «Долой Большого Брата!» Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», конечно, не самый оптимистичный, если в «хеппи-энде» убивают главных героев, так ничего и не достигших. «Все эти изменения показывают на то, что они совершенно не поняли книги. Все это просто ужасно»⁶⁸, – заявила Соня и отказалась прийти на премьеру. У Ратвона хватило наглости заявить, что «Оруэлл сам написал бы такой конец, если бы не знал, что умирает». Как и экранизация «Скотного двора», кинокартина 1956 года по последнему роману Оруэлла не произвела фурор ни в США, ни в Англии. Даже деньги американского правительства не смогли сделать из нее блокбастер.

Многие из друзей и фанатов Оруэлла утверждали, что творчество писателя «передергивают», а многие критики заявили, что это он своими действиям вызвал такое к себе отношение. Спустя несколько десятилетий после смерти писателя вокруг него снова разгорелись споры, случилось это, как только стало известно, что он участвовал в мошенничестве и махинациях холодной войны.

29 марта 1949 года Оруэлла в больнице навестила его подруга Селия Паже и сообщила, что нашла работу в Департаменте исследований и информации (ДИИ). В отчете о встрече Паже писала, что Оруэлл «выразил свою искреннюю и полную поддержку наших целей»⁶⁹ и рекомендовал несколько подходящих авторов. Спустя неделю Оруэлл отправил Паже письмо с предложением передать ей «список журналистов и писателей, являющихся, по моему мнению, криптокоммунистами, попутчиками или склонными таковыми быть, что исключает возможность их использования в качестве пропагандистов»⁷⁰. У Оруэлла была небольшая светло-синяя записная книжка, в которой был список имен публичных личностей, испытывавших симпатии к СССР. В свое время он сделал список людей, которые могли бы перейти на сторону немцев в случае оккупации страны (как видите, он любил составлять списки). СССР захватил Чехословакию, оказывал давление на Югославию, проводил блокаду Берлина и преследовал писателей еврейского происхождения. То, что некоторые британцы поддерживали Сталина, вызывало раздражение писателя. Паже согласилась, и Оруэлл отправил ей список из тридцати восьми имен (всего в записной книжке было 135 человек). В письме он писал: «Ничего, в общем-то, сенсационного. Не думаю, что твои друзья узнают из этого списка что-то новое»⁷¹.

Факт ведения подобных списков не делает писателю чести. Многие фамилии попали в этот список из мелких, склочных, подлых и мизерных соображений, а также на основании сплетен и пересудов. Посвященные списку страницы записной книжки испещрены вопросительными знаками, звездочками-сносками, и на них было сделано множество исправлений. Если бы Оруэлл передал всю записную книжку в Департамент исследований и информации (ДИИ), его поведение никак нельзя было бы назвать примерным. Но он этого не сделал, а составил для Паже отдельный список. Ризу Оруэлл говорил: «Сложно понять политическую позицию каждого конкретного человека, и каждый случай необходимо рассматривать отдельно»⁷². «Очень непросто»⁷³ определить, является ли человек оппортунистом, симпатизирующим, глупым или истинным последователем той или иной политической линии.

Несмотря на то что сложно одобрить отправку списка фамилий подозреваемых в госорган (даже лейбористский), стоит подчеркнуть, что догадки Оруэлла оказались во многом правильными. Оруэлл считал, что двое парламентариев-лейбористов являются попутчиками. Это Конни Зиллиакус и Джон Платт-Миллс, которых писатель в одной статье уже назвал «PR-агентами СССР»⁷⁴. Именно этих людей он имел в виду в своем заявлении по поводу сообщения в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»: «Члены нынешнего британского правительства… никогда по собственной воле не продадутся врагу… но мы можем подозревать молодое поколение, в котором семена психологии тоталитаризма являются, вполне вероятно, более распространенными»⁷⁵. Оруэлл подозревал всех, кто напоминал ему преследователей в Испании, и пытался по политическим соображениям не давать хода их публикациям. В 1946 году Оруэлл жаловался, что за преступление, сводящееся к критике Сталина, «мне пришлось менять издателя, перестать писать для изданий, публикации в которых составляли часть моего дохода, мои книги бойкотировали, мне писали оскорбительные письма и обо мне писали оскорбительные статьи… и даже грозили подать на меня в суд за клевету»⁷⁶.

Не будем забывать, что Оруэлл предоставил Паже список людей, которых не стоит привлекать к работе исключительно для Департамента исследований и информации (ДИИ). У нас нет оснований говорить, что переданная Оруэллом информация как-либо негативно повлияла на карьеру перечисленных в списке, так же как нет оснований говорить, что Оруэлл хотел испортить карьеру этим людям. Упомянутый в списке актер Майкл Редгрейв сыграл в кинокартине 1956 года О’Брайена, что говорит о том, что полученная от Оруэлла информация никак не отразилась на судьбе актера. Оруэлл писал, что уроженец Австралии журналист Питер Смоллетт был «русским агентом»⁷⁷, и эти сведения подтвердились после смерти Смоллетта в 1980 году. Можно быть практически уверенным в том, что Смоллетт, занимавший в свое время в министерстве информации пост главы отдела, отвечавшего за работу с СССР, был тем самым человеком, который отсоветовал издателю Джонатану Кейпу выпускать роман «Скотный двор».

Факт передачи списка фамилий надо также рассмотреть с точки зрения поддержки Оруэллом свободы слова. Оруэлл выступал против любых попыток заставить замолчать западных коммунистов и призывал членов Комитета защиты демократии выступить против потенциального запрета коммунистам занимать посты на госслужбе⁷⁸. Вудкоку он сказал, что правительства имеют полное право бороться с враждебным проникновением, подход лейбористов «был слегка тревожным, и весь феномен кажется мне общим провалом демократического мировоззрения»⁷⁹. При этом британское правительство вело на самого писателя личное дело начиная с 1929 года. Один сержант полиции, наблюдавший за работой Оруэлла на ВВС, сообщал, что писатель придерживается «сильных прокоммунистических взглядов»⁸⁰, в то время как вышестоящий сотрудник полиции, почитав журналистику Оруэлла, справедливо отметил, что тот «не согласен со взглядами компартии, которая в свою очередь не согласна с его взглядами».

В 1996 году было опубликовано письмо Оруэлла к Паже, и некоторые левые с иронией заговорили о том, что святой Джордж, оказывается, помогал полиции мыслей[57]57
  История о переданном списке имен становилась достоянием общественности постепенно. В 1980 году биограф писателя Бернард Крик упомянул в одной строчке о существовании той самой записной книжки, но тогда никто не обратил на это внимания. В 1996 году департамент архивов опубликовал первое письмо Оруэлла к Паже. В 1998-м опубликовали список из записной книжки Оруэлла. В 2003 году, после смерти Паже, министерство иностранных дел обнародовало список, который Оруэлл предоставил Паже. Получается, что в течение нескольких лет исследователи (критики и сторонники Оруэлла) терялись в догадках.


[Закрыть]. Получалось, что поборник справедливости повел себя не совсем честно и справедливо. Историк и марксист Кристофер Хилл писал: «Я всегда подозревал, что он был лицемером. Что-то в нем было не так… все это подтверждает мои худшие подозрения об этом человеке»⁸¹. Журналист Александр Кокберг не смог сдержать ликования: «Человек с чистейшей совестью оказался нытиком и стукачом секретной полиции, просто проныра и скользкий тип, обманщица-лиса из “Скотного двора”» ⁸². Бывший коллега Оруэлла по Tribune Майкл Фут выразил скорее чувство грусти и разочарования, чем досады, заявив: «Я – большой поклонник Оруэлла, но должен признать тот факт, что к концу жизни он перешел на позиции маккартизма»⁸³.

«Позиции маккартизма»? Нет, с этим я совершенно не согласен.

Через девятнадцать дней после смерти писателя сенатор от штата Висконсин Джозеф Маккарти, которому тогда был сорок один год, заявил аудитории женщин-республиканцев в Западной Виргинии о том, что в его распоряжении находится список коммунистов, работающих в госдепе, что послужило началом одной из самых грязных кампаний времен холодной войны.

Джозеф Маккарти был одним из тех огнедышащих монстров, которые периодически возникали из американской глубинки, для того чтобы подрывать демократические ценности этой страны, которые они якобы стремятся защищать. Он был самовлюбленным, напыщенным, жаждущим власти и патологически лживым человеком. Можно было бы даже подумать, что его специально создали в лаборатории только для того, чтобы возмутить Оруэлла. «Я не согласен с мнением о том, что для того, чтобы победить коммунизм, фашизм или какое угодно другое зло, надо стать таким же фанатичным, как они. Мне кажется, что для того, чтобы победить фанатика точно не стоит самому становиться фанатиком»⁸⁴, – говорил писатель Ризу.

В студенческие годы, когда он изучал юрипруденцию, больше всего Маккарти нравились бокс и азартные игры, и лучшие качества, необходимые для этих двух занятий, он позднее применил в политике. К тому времени, когда Маккарти начал крестовый поход против коммунизма, в США уже раскрыли советского шпиона Элджера Хисса и оказывали давление на крупнейшие профсоюзы, членство в компартии США стремительно уменьшалось. В стране сложилась ситуация, в которой страх проникновения коммунистических агентов был диспропорционально выше реального присутствия советских агентов в США. Это способствовало появлению человека, ярко и громогласно играющего на страхах населения. В течение нескольких месяцев Маккарти стал необыкновенно популярным и высокооплачиваемым спикером, собиравшим до 1000 долларов пожертвований за выступление. Историк Тед Морган писал, что маккартизм – «это использование ложной информации в целях иррационального преследования фиктивных врагов»⁸⁵. Используя определение Оруэлла, маккартизм – это фантасмагория, уничтожающая жизни невинных людей. Жертвами маккартизма в Голливуде оказались два актера, сыгравших в картине «1984», сделанной на Studio One (1953 год). Это были исполнявший главную роль Эдди Алберт и наговоривший голос за кадром Дон Холленбек, покончивший жизнь самоубийством через несколько месяцев после показа картины по ТВ. Режиссер картины Пол Никелл считал свой фильм скрытой критикой методов Маккарти.

Сам сенатор говорил, что маккартизм – «это американизм с закатанными рукавами»⁸⁶. Маккартизм как таковой был анафемой для многих членов Конгресса за свободу культуры. Один из пропагандистов в Риме назвал Маккарти «дырой в наших блестящих доспехах, отрицанием всего того, что я говорю»⁸⁷. Мнения членов американского комитета этой организации разделились. Либеральное крыло (Двайт Макдональд, Артур Шлезингер и Мэри Маккарти (не являвшаяся родственницей сенатора) говорили, что сенатор играет нечестно, а консерваторы (Джеймс Бернхем, Макс Истмен, Ирвинг Кристол) считали, что усиление влияния коммунистов требует введения экстремальных мер. Книга Джеймса Бернхема «Сеть подчинения: подпольные объединения внутри американского правительства» была, по сути, маккартизмом в белых перчатках. Правые политические взгляды Джеймса Бернхема привели к тому, что он вышел из состава комитета, редколлегии Partisan Review и уволился с работы консультантом в Офисе политической координации. Следовательно, Оруэлл оказался прав по поводу Джеймса Бернхема: «Бернхем мыслит категориями монстров и катаклизмов… Все должно происходить неожиданно и окончательно… выбор должен быть – все или ничего, слава или смерть»⁸⁸.