Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

В конце раздела «О новоязе» приведен отрывок элегантного по стилю и содержащего благородные идеи старого языка. Это слова из вступления к Декларации независимости США.

Зима 1946–1947 года была тяжелой. С января в Англии начались обильные снегопады и стояли почти сибирские морозы. Уголь настолько промерз, что его было сложно добывать, а уже добытый уголь застрял в вагонах на железных дорогах, которые стояли из-за снегопада. Такая ситуация привела к тому, что ввели ограничения на использование топлива и закрывали фабрики. Многие продукты выдавали по карточкам, и нормы выдачи стали еще хуже, чем во время войны, овощи вымерзли, замерзли тысячи кур, впервые ввели карточки на хлеб. За четыре недели безработица выросла с 400 000 до 1 700 000 человек. Недостаток бумаги и топлива заставил многие СМИ, включая Tribune, приостановить печать изданий. Перестали транслировать ТВ-передачи. В пик холодов в феврале электричество подавали только в течение пяти часов в день. В Financial Times писали, что кризис в стране сравним с тем, во время которого в 1940 году Чемберлену пришлось уйти в отставку. Приехавший на время из Калифорнии писатель Кристофер Ишервуд писал: «Все в Англии мерзнут»⁶⁵. Некоторые из лондонских друзей Ишервуда говорили ему, что ситуация хуже, чем во время войны.

Позднее Оруэлл писал, что холода той зимы сильно ударили по его легким. Он на короткое время возвращался на остров Джура в период новогодних праздников, и практически все время с ноября по апрель провел в Лондоне, где было холоднее, чем на острове. Ощущение последней проведенной Оруэллом в Лондоне зимы передано в первых главах его романа: перебои с подачей электроэнергии, экономия на всем, тупые лезвия для бритья, плохая еда, талоны на приобретение одежды, разбомбленные здания, груды мусора, витающая в воздухе сажа⁶⁶. Оруэллу приходилось подниматься на шестой этаж квартиры на Канонбури-Сквер, 27b, Уинстон в романе поднимается с кашлем на седьмой этаж жилого дома «Победа». Пролы живут «где-то к северо-востоку от того, что было некогда вокзалом Сент-Панкрас»[47]47
  Перевод Виктора Голышева.


[Закрыть]⁶⁷, то есть в районе Ислингтон.

Оруэлл снова начал вести колонку «Так, как мне нравится» (тематически эклектичную: журналы о моде, присяжные заседатели, карточки на хлеб и безопасность на дорогах) и написал два прекрасных эссе «Как бедные умирают» и «Лир, Толстой и шут». Он также занялся вопросами своей литературной карьеры, которая наконец стала налаживаться, и обсуждал с издательством Варбурга планы о выпуске в рамках серии его ранних произведений, а также убедил Голланца отказаться от имеющихся у него по контракту прав на издание романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». Роман «Скотный двор» перевели на многие языки. Например, в Японии за право издавать перевод романа боролось сорок восемь издательств. На незадолго до этого появившейся третьей программе BBC сделали радиопостановку «Скотного двора», которую писал Райнер Хэппенсталл, с которым Оруэлл в свое время вместе снимал квартиру. Оруэлл говорил Паже: «У меня было ощущение, что роман испортили, так практически всегда случается с тем, что пишут для радио»⁶⁸.

В марте 1947-го Оруэлл ознакомился с новым трудом Джеймса Бернхема «Борьба за власть». Теория американского философа становились все более «правой», и предсказанное им ранее количество супергосударств снизилось с трех до двух, то есть отражало противоборство двух систем: коммунистической и демократической. Основной задачей новой доктрины Трумэна стало сдерживание советского коммунизма, но Бернхем считал, что Третья мировая война уже началась и Америка должна быть готова нанести превентивный ядерный удар по России, пока коммунисты сами не создали свою ядерную бомбу, в результате чего один из конгрессменов сравнил его книгу с Mein Kampf. Оруэлл писал о Бернхеме: «Ему слишком нравятся апокалиптические видения, он слишком склонен предполагать, что трагический исход исторического процесса пройдет неожиданно и логично»⁶⁹. Оруэлл был хорошо начитан о России (в 1957 году в письме Двайту Макдональду он рекомендовал для прочтения на эту тему почти двадцать книг⁷⁰) и считал, что призыв Бернхема запретить на Западе коммунистические партии объясняется только его разгоряченной фантазией о том, что компартии – это «огромные секретные армии фанатичных воинов, не чувствующих страха и угрызений совести и мечтающих только о том, чтобы умереть за Страну Рабочих»⁷¹.

Оруэлл был демократическим социалистом и чувствовал себя как «доктор, лечащий неизлечимого больного»⁷². «Умственное заболевание»⁷³, охватившее мир в 1930-х, не только не вылечили, но даже и не диагностировали. Также как и Эттли, говоривший о «совмещении личной свободы с плановой экономикой, демократией и социальной справедливостью»⁷⁴, Оруэлл стремился найти третий путь, не связанный ни с Америкой, ни с Россией. Он надеялся на социалистические Соединенные Штаты Европы: «Если где-нибудь смогут достигнуть состояния экономической безопасности без концентрационных лагерей, предпосылки русской диктатуры исчезнут, и коммунизм потеряет свою привлекательность»⁷⁵. Но сложностей было много, и будущее было «очень туманным»⁷⁶.

Оруэлл был излишне пессимистичен. Спустя несколько лет британская экономика встала на ноги во многом благодаря плану Маршалла, пережила распад колониальной империи. Франция и Германия заложили основы не федерации социалистических государств, а объединенной Западной Европы. Отчаяние, выраженное в его романе, было выражением его собственных страхов. В рецензии на сборник репортажей Виктора Голланца «В темной Германии» о послевоенном периоде развития страны писатель говорил, что описания страдания уже не смогут тронуть сердца англичан: «По мере аккумуляции ужасов мозг начинает вырабатывать эликсир защитного неведения, пробиться через который становится все сложнее. Ситуация сравнима с той, когда тело вырабатывает иммунитет против наркотика, что приводит к необходимости увеличения дозы». Для создания шока, способного встряхнуть человека, по мнению Оруэлла, была необходима «новая литературная техника».

Оруэлл, Авриль и Ричард вернулись на Джур 11 апреля, когда таял снег и в воздухе запахло весной. В полях расцвели нарциссы. К концу мая Оруэлл написал уже приблизительно треть романа, которая, как ему казалось, была еще в «ужасном состоянии»⁷⁷. Он писал Варбургу: «Не люблю говорить о книгах, пока они не написаны, но могу сообщить, что это роман о будущем, в некотором смысле фантазия в форме реалистичного романа. В этом-то и вся сложность, потому что написать что-то в смысле предсказаний относительно просто»⁷⁸. В течение последующих нескольких месяцев он отправил все, за исключением последней главы и отрывка о новоязе, Миранде Кристен, подруге Энтони Пауэлла, которая снимала его квартиру на Канонбури-Сквер и вызвалась напечатать текст романа. Во время войны она жила на оккупированном японцами острове Ява, и роман заинтересовал ее «с первых строк, потому что в нем были аналогии с недавним прошлым»⁷⁹. Японцы назвали оккупированные территории сферой совместного азиатского процветания, «и им бы очень понравилась идея министерства правды».

В то жаркое лето на ферме Барнхилл Оруэлла посещало много друзей. Душеприказчик или исполнитель завещания писателя Ричард Риз приезжал на несколько недель, чтобы порисовать. Долгое время гостила Инес Холден. На острове появился демобилизованный солдат Бил Данн. Данн начал помогать по хозяйству на ферме Барнхилл и влюбился в Авриль. После смерти Оруэлла он женился на Авриль, и они усыновили Ричарда. Хамфри Дакин, овдовевший после смерти Марджори, со своими взрослыми детьми (Генри и Джейн) приезжал в отпуск, который чуть было не закончился трагедией. На моторке Оруэлла семейство Дакин вместе с самим писателем и его сыном попали в водоворот залива Корриврекан (Corryvreckan), который является одним из самых опасных мест английского побережья. В тот раз Оруэлл впервые после войны в Испании оказался на миллиметр от смерти. Генри говорил, что писатель не впал в панику, «было ощущение, что ему все это нравится»⁸⁰.

Почему Оруэлл вел себя так спокойно? Объяснялось ли его поведение храбростью, безрассудством или фатализмом? Может, он уже настолько свыкся с мыслью о том, что проживет недолго? Осенью состояние здоровья Оруэлла ухудшилось, и ему пришлось отказаться от планов писать для СМИ о жизни на американском юге, а также от предложения Observer провести три месяца в Кении и Южной Африке. Он не был готов к путешествиям. Весь год Оруэлл плохо себя чувствовал, терял вес, «как дурак»⁸¹, как он выразился Файвелю, и решил продолжить работу над романом, а не ходить к врачу, который, как подозревал писатель заставит его отложить работу и лечиться. Первый набросок романа он закончил, лежа в кровати, 7 ноября. Незадолго до Рождества он послушался совета врача и поехал в больницу Хермирес около Глазго. Следующие семь месяцев он не смог ни вернуться на остров, ни заниматься своим романом. Позднее он признавался Селии Паже в том, что «в то время я был уверен, что моя песенка спета»⁸².

Оруэллу часто снилась смерть. И особенно часто – перед тем как он просыпался, задыхаясь и хватая ртом воздух, в ужасе от того, что не сможет вздохнуть. Во сне он гулял вдоль морского побережья или величественных зданий, всегда освещенный ярким солнцем и, как он писал в своей записной книжке, которую вел, когда лежал в больнице, «со странным ощущением счастья» ⁸³. Он боялся не смерти, только боли, которая будет ей предшествовать. Оруэлл считал, что лучше умереть «насильственной смертью и не слишком старым»⁸⁴, как он выразился в эссе «Как умирают бедные». И думал, что, если этого не произойдет, его смерть будет «медленной, вонючей и болезненной».

Проблема со всеми утверждениями о том, что роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» является завещанием умирающего человека, только в том, что Оруэлл не считал, что умирает, или, во всяком случае, не считал, что умирает в большей степени, чем обычно. Проблемы с легкими у него были с детства, он периодически чувствовал себя хуже, чем всегда, и поэтому и в тот раз не считал, что все кончено. Врачи диагностировали у него хронический фиброзный туберкулез верхней части обоих легких, в особенности левого. Джеймс Уилльямсон, лечивший Оруэлла в больнице Хермирес, говорил, что Оруэлл, «наверное, совсем забыл, что такое чувствовать себя совершенно здоровым»⁸⁵, но при этом может еще прожить долго.

Уинстону Смиту так же снятся глубокая вода и освещенные солнцем руины, и он так же не боится смерти. Он боится боли, когда «тело твое разрастается и заполняет вселенную»⁸⁶. Уинстону в романе всего тридцать девять лет, но чувствует он себя как старый человек и символизирует ужас, который Оруэлл ощущал по поводу своего собственного физического состояния. В больнице писатель описал симптомы своего плохого самочувствия: боли в груди и спине, слабые колени, кровоточащие десны, седые волосы, слезящиеся глаза, озноб, который никогда не проходит⁸⁷. Благодаря связям Дэвида Астора достали немного нового чудо-лекарства против туберкулеза под названием стрептомицин, но резкая аллергическая реакция Оруэлла на препарат заставила докторов от него отказаться. От стрептомицина у Оруэлла начали выпадать волосы, крошиться ногти и отваливаться кусочки кожи. Его тело покрылось экземой, язвами и волдырями.

По ночам волдыри лопались, отчего на губах запекалась кровь, и ему приходилось мыть их перед тем, как открыть рот. Оруэлл писал Джулиану Саймонсу: «Со всеми этими лекарствами дело идет к тому, чтобы потопить корабль, для того чтобы избавиться от крыс»⁸⁸.

Разница между Оруэллом и Уинстоном в том, что Уинстон с первой записи в дневнике знает, что он обречен. Сам Оруэлл ни разу не дал понять, что он не выздоровеет. До самых последних дней он не терял веры в будущее.

Оруэлла раздражало то, как болезнь влияла на его мозг. Он мог нормально думать, говорить и читать, но когда пытался перенести свои мысли на бумагу, стиль и язык казались ему корявыми, а собственная аргументация неубедительной. Оруэлл боялся того, что в его мозгу крови было достаточно только для того, чтобы «родить» банальные мысли, и недостаточно для того, чтобы позволить писать вдохновляющие тексты⁸⁹. Жизнь Оруэлла была очень сильно связана с его творчеством, настолько, что когда он не мог писать, это была настоящая мука.

Тем не менее ему удалось закончить одну серьезную статью, «Писатели и Левиафан». В этой статье он ответил на вопрос, поставленный в эссе «Во чреве кита», а именно: может ли писатель заниматься политикой, не компрометируя себя и свою честность? Восьмью годами ранее Оруэлл рекомендовал интеллектуальный карантин. Теперь он писал о том, что прятаться во чреве кита «невозможно и нежелательно»⁹⁰ и надо быть политически активным гражданином, писать честно и без самоцензуры. В качестве аргумента в пользу профилактической силы самосознания он выдвинул следующий: в эпоху, когда все, что мы читаем и пишем, наполнено политическими подтекстом, в голове будут неизбежно возникать противоречивые мысли, поэтому необходимо открыто бороться с возникающим диссонансом, а «не заталкивать не отвеченный вопрос в дальний угол собственного ума»⁹¹. Вот что было в его записной книжке: «Заключение: необходимо заниматься политикой. Но надо разделять эти вопросы. Нельзя заниматься политическими вопросами как писатель. Выход: признание своих предрассудков и склонностей – это единственный способ их контролировать»⁹².

К маю Оруэлл почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы снова сесть за печатную машинку. Он вносил правки в текст романа, написал короткие критические эссе об Уайльде, Эттли, Грэхаме Грине и вполне достойное эссе о Джордже Гиссинге, который был близким другом Герберта Уэллса и, как Оруэлл, страдал от болезни легких и умер в возрасте сорока шести лет. В рабочих записях о творчестве Джорджа Гиссинга он отмечал: «Романы Гиссинга оставляют ощущение того, что мир стал лучше (подчеркнуть мрачность)»⁹³. Может показаться странным, что Оруэллу нужно было напоминать себе о необходимости подчеркнуть мрачные моменты. Влияние Гиссинга, «описывавшего вульгарность, неудачу и нищету»⁹⁴, ощущается в наиболее мрачных моментах, встречающихся в романе «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый».

Он также закончил эссе «Славно, славно мы резвились», в котором вспоминал о времени обучения в школе св. Киприана. Это эссе он, вполне возможно, начал писать десятью годами ранее и первый рабочий вариант текста отправил Варбургу в 1947 году. В нем было так много клеветы на школу и ее учеников, что его опубликовали только после смерти писателя, но даже и тогда название школы изменили на фиктивное название Кроссгейтс[48]48
  Эссе было напечатано в США. Управлявшая школой миссис Уилкес вместе с мужем стремились остановить попытки напечатать эссе в Англии вплоть до ее смерти в 1967 году.


[Закрыть]. Оруэлл изобразил школу св. Киприана – Кроссгейтс – как «мир насилия, обмана и скрытности»⁹⁵, как учебное заведение, в котором детей мучили «иррациональными страхами и сумасшедшим непониманием»⁹⁶.

Нет никакого сомнения в том, что Оруэлл ненавидел школу, в которой учился, однако те, с кем он учился, не были готовы разделить его мнение, высказанное в эссе «Славно, славно мы резвились». Складывается ощущение, что роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» каким-то образом просочился в воспоминания Оруэлла о временах обучения в школе, превратив ее в тоталитарный кошмар жестокости и несправедливости. В романе Оруэлл неоднократно сравнивает О’Брайена с директором школы, и из финального текста романа была удалена строчка о том, что Парсонс в министерстве любви выглядит «точно как толстый переросший мальчик, которого собираются наказать палкой»⁹⁷. Когда Оруэлл в эссе описывает то, как его били палкой за то, что он описался в кровати, текст очень напоминает Парсонса, которого арестовали за то, что он кричал ночью во сне крамольные вещи: «Можно было совершить грех без понимания того, что ты его совершил, без желания его совершить и без возможности избежать его совершения»⁹⁸.

Вероятность того, что процесс написания романа сильно повлиял на детские воспоминания Оруэлла, неоспорима. Энтони Вест (сын Герберта Уэллса и Ребекки Вест) написал после смерти Оруэлла статью в The New Yorker, в которой есть следующая мысль: «Мы не знаем, понимал ли это Оруэлл или нет, но своим романом “1984” он оправил всех англичан в огромный Кроссгейтс, где им суждено быть вечно несчастными»⁹⁹. Впрочем, в этом утверждении есть доля преувеличения. Оруэлл был далеко не единственным писателем, описавшим миниатюрную тиранию школ-интернатов. Соня Браунэлл обучалась в школе при женском монастыре и называла католических священников «тоталитарными маньяками»¹⁰⁰, желавшими контролировать «любую мысль и любое чувство». Оруэлла никогда бы не стали считать великим писателем, если бы его последний роман был всего лишь мстительной сатирой на школьные годы.

28 июля Оруэлла выписали из больницы. Авриль считала, что он может полностью вылечиться, если после этого проведет некоторое время в санатории, но Оруэлла тянуло писать и закончить свою лебединую песню. Он вернулся на остров Джура и с августа по ноябрь, когда на ферме кроме него жили Риз, Авриль и Билл, переписал весь роман. Соседи писателя были рады снова его увидеть. Один из рыбаков, занимавшийся промыслом омаров, вспоминал: «Когда я в первый раз прочитал “1984”, меня больше всего поразило то, что мне показалось совершенно невероятным, что его написал человек, которого я знал. Эрик Блэр. Я совершенно не был в состоянии совместить личность автора романа и Эрика»¹⁰¹.

Писатель считал, что, «пока книга не закончена, она не существует»¹⁰². Он не делился черновыми вариантами романа с друзьями и обсуждал его содержание только в самых общих чертах. Оруэлл дал указание Ризу, что, если умрет в больнице, тот должен будет уничтожить рукопись, которая в то время все еще называлась «Последний человек в Европе». Роман должен быть или закончен, или рукопись должна была быть уничтожена.

Учитывая то, что Оруэлл очень не хотел, чтобы кто-либо видел черновые варианты текста романа, удивительно, что сохранилась хотя бы часть этих черновиков. Коллекционер из Массачусетса Даниэль Сигел приобрел страницы из четырех черновых вариантов, составляющие в общей сложности 44 процента полного объема романа, и в 1984 году опубликовал их фотокопии. Оруэлл был очень беспощадным редактором и переписывал абзацы по несколько раз, избавляясь от невнятности формулировок, а также подчеркивая и выделяя ключевые идеи. Страницы настолько густо испещрены исправлениями, что иногда вообще сложно разобрать, что там написано. Например, первое и дезориентирующее предложение романа в одном из вариантов звучало так: «Был холодный ветреный день в начале апреля, и миллион радиоаппаратов “пробил” тринадцать»¹⁰³. В шестой раз роман Оруэлла начинался с обозначения времени суток.

Подробные записи, сделанные писателем во время пребывания в больнице, четко демонстрируют то, что он хотел подчеркнуть и выделить: роль пролов, фальсификацию истории и подавление в Океании секса, а также необходимость написать заключительную главу. Он значительно сократил отрывок, описывающий посещение квартиры О’Брайена, минимизировал роль его мрачного слуги Мартина, вырезал последующую сцену встречи с Джулией. Оруэлл значительно уменьшил количество случаев с намеками на реальные географические места, все то, что имеет отношение к расам (включая сцену линчевания), и показавшуюся ему неуместной иронию. Юмор в романе сухой, как, например, в выражениях «спонтанные демонстрации»¹⁰⁴ и «добровольные подписки»¹⁰⁵. Оруэлл счел слишком неуклюжей и неудачной сцену, в которой «христианские пацифисты»¹⁰⁶ призывают закопать живьем двадцать тысяч евразийских пленных. Ни одно из этих изменений принципиально не поменяло канвы и хода повествования. На основе черновых вариантов романа можно утверждать, как последовательно и тщательно Оруэлл в течение трех лет дорабатывал текст.

В то лето состояние его здоровья снова ухудшилось. К октябрю стало понятно, что надо ехать в санаторий, но он все равно упорно продолжал работать. Оруэлл нашел время и написал короткие тексты про Жана-Поля Сартра и Томаса Стернза Элиота, а также достаточно объемный текст про то, о чем он не пишет в своем романе.

Вполне возможно, что Оруэлл мог бы пожалеть о том, какое название дал в своем романе тоталитарному режиму. Ангсоц был таким же социалистическим, как национал-социализм. Впрочем, в истории, в которой такие понятия, как «министерство любви», «министерство мира» и «министерство изобилия», означают диаметрально противоположные понятия, было бы странным предполагать, что и ангсоц надо воспринимать исключительно буквально, как «английский социализм». В романе Оруэлла партии лейбористов уже не существует, и в книге Голдстейна написано о лжи, заложенной в названии «ангсоц»: «Таким образом, Партия отвергает и оскверняет все принципы, на которых изначально строилось социалистическое движение, и делает это во имя социализма»¹⁰⁷. Тем не менее многие американские поклонники романа, как мы позднее увидим, предполагали, что Оруэлл сатирически изобразил правительство Эттли. Оруэлл придал Взлетной полосе I правдивые характеристики послевоенного Лондона, что и объясняет такое непонимание. Даже Варбург (который позднее увидел свою ошибку) предполагал, что роман является «сознательным и садистским выпадом против социализма и социалистических партий в целом»¹⁰⁸. Варбург писал, что роман порадует Черчилля и правые СМИ и «выльется в красивые миллион голосов, отданных за консервативную партию». При этом Варбург лично знал Оруэлла. Как можно предполагать, что читатели, не знавшие автора лично, не совершили бы такой же ошибки?

Американцам казалось, что Англия под управлением лейбористов стала просто ужасной. Лондонский корреспондент The New York Times Энтони Боуэр писал, что англичане выглядят «слегка голодными, очень уставшими, живут в условиях карточной системы, во многом ограничены и отчаянно борются за то, чтобы добиться роста экономики»¹⁰⁹. Опрос общественного мнения, проведенный весной 1948 года, свидетельствовал о том, что 48 процентов англичан рассматривали возможность эмиграции¹¹⁰. Оруэлл же до конца остался сторонником лейбористского правительства, правда, очень требовательным сторонником. Его раздражало, что лейбористы не отменяют три столпа и символа британской классовой системы привилегий: палату лордов, дворянские привилегии и частное образование. Бюрократические реформы лейбористов нагоняли на Оруэлла скуку. Он даже предлагал Тоско Файвелю написать об этом в Tribune и раскритиковать правительство за то, что они слишком увлеклись проектами жилищного строительства и национальной системой здравоохранения, что, как выяснилось позднее, было главными достижениями лейбористов¹¹¹. К счастью, Файвель отказался от предложения.

В статье «Лейбористское правительство через три года», написанной в 1948-м для Commentary, Оруэлл обрисовал то, как правительство будет с трудом решать проблемы, а не то, что Англия может превратиться в диктатуру. «Пока, несмотря на вопли со стороны “правой” прессы, правительство практически никак не ограничило свободу личности. Оно минимально использовало свои полномочия и не занимается тем, что попадет под описание термина “политических преследований”¹¹²», – подчеркнул Оруэлл. Он не исключал того, что правительство лейбористов может начать вести себя более авторитарно в случае, если через несколько лет экономика не поднимется с колен, но пока не наблюдал никаких подобных тенденций среди членов кабинета Эттли. Скорее Оруэлл считал, что все они слишком осторожны в вопросах объяснения проводимой ими политики. Меры ужесточения контроля экономики, миграция из Польши, писал Оруэлл, «вызвали гораздо больше раздражения, чем могло бы произойти, если бы ситуацию объяснили подробнее»¹¹³. Оруэлл негодовал по поводу враждебного отношения населения к польским и еврейским беженцам и писал: «Крайне маловероятно, что мы сможем решить свои проблемы без увеличения количества мигрантов из Европы»[49]49
  Однажды, когда Оруэлл снимал вместе с Полом Поттсом квартиру в Ислингтоне, он увидел объявление: «Сдаю комнаты представителям всех национальностей». Оруэлл повернулся к Поттсу и произнес: «Вот это тебе настоящая поэзия»¹¹⁵.


[Закрыть]¹¹⁴. Он все еще надеялся на лучшее, считая успешное правительство демократических социалистов лучшим противоядием против сталинизма.

Одним из последних важных эссе Оруэлла стала работа «Размышления о Ганди». В эссе он пытался оценить человека, которого убили в том же году, всего через несколько месяцев после того, как Индия получила независимость, для достижения которой Ганди сделал так много. Оруэлл восхищался смелостью, открытостью и честностью Ганди, но его отталкивала любая религиозность и наложенные Ганди самим на себя запреты. Для Оруэлла жизнь без секса, алкоголя и табака не стоила того, чтобы жить. Кто горит желанием стать святым? Он писал: «Смысл человеческой жизни не в том, чтобы быть идеальным. Не стоит становиться настолько аскетичным, что это начинает мешать дружеской беседе. В противном случае надо быть готовым быть в конце концов раздавленным жизнью, что является неизбежной ценой за то, что ты навязываешь свою любовь другим независимым людям»¹¹⁶. Можно сказать, что в этих словах заключено жизненное кредо Оруэлла.

Угробил ли Оруэлл свое здоровье без нужды из-за того, что ему не смогли найти машинистку? Именно так считал Фредерик Варбург¹¹⁷. Когда Оруэлл в ноябре закончил роман, то попросил своего издателя найти машинистку, которая приедет на Джуру и перепечатает рукопись, в которой было так много исправлений, что, как считал Оруэлл, без его собственного присутствия никто ничего не разберет. Но к тому времени Кристин вернулась на Восток, и издатель не смог быстро найти другую машинистку. Оруэллу не терпелось побыстрее все закончить, и он начал печатать текст сам, набивая приблизительно четыре тысячи слов в день, работая без выходных. Он сидел в кровати и печатал, сколько было сил, между приступами кашля и с повышенной температурой. В первую неделю декабря он напечатал последние строки, спустился на первый этаж дома, выпил с Авриль и Биллом последнюю бутылку вина и рухнул в кровать.

2 января 1949 года Оруэлл в последний раз в жизни покинул ферму Барнхилл и отправился в санаторий Котсворд в городе Кранхам в графстве Глостершир. Ему не хотелось уезжать, и он мрачно признался Астору: «Все здесь полно жизни, кроме меня»¹¹⁸.