Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

9
Часы пробили тринадцать. Оруэлл 1949–1950

Моя новая книга – утопия в форме романа. Я ее кое-как кривенько слепил, частично из-за того, что был очень болен, когда ее писал, но думаю, что некоторые идеи в книге тебя заинтересуют. Мы еще точно не выбрали название, но мне кажется, что роман будет называться «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»¹.

Джордж Оруэлл, письмо Джулиану Саймонсу, 4 февраля 1949

Так почему же 1984?

Существует популярная теория (настолько популярная, что многие даже и не осознают, что это всего лишь теория), заключающаяся в том, что название романа является инверсией 1948 года. Не будем забывать, что у теории нет подтверждений. Впервые это предположение высказал американский издатель Оруэлла, и оно кажется слишком милым и ограниченным – как слишком простая, плоская и односторонняя шутка. Ученые выдвинули другие предположения. Эйлин написала на столетнюю годовщину основания своей школы стихотворение под названием «Конец века: 1984»². Действие написанной в 1904-м политической сатиры Г. К. Честертона «Наполеон Ноттингхилльский», в которой автор смеется над искусством предсказаний, начинается в 1984 году. Этот год также является важной датой в романе «Железная пята». Но все это всего лишь догадки, которые и остаются догадками даже после прочтения всех черновых вариантов романа, которого Оруэлл все еще называл «Последний человек в Европе». Сперва он написал 1980, потом 1982, и только после этого появилось число 1984. Так что одна из самых значимых в литературе дат была введена в роман на самой последней стадии.

Важно, что Оруэлл хотел написать о не особо далеком будущем. Действие многих утопий начинается по крайней мере спустя сто лет после их написания или же в течение буквально нескольких лет. 1984 год не так уж сильно удален от 1949-го, но при этом удален достаточно для того, чтобы описываемые в нем события в принципе могли свершиться. Оруэлл выбрал год и место действия Лондон для того, чтобы показать, что все, о чем он пишет, может случиться, и случиться достаточно скоро. В начале романа мы узнаем, что Уинстону тридцать девять лет, следовательно, он родился в 1944-м или в 1945-м и является практически одного возраста с Ричардом Блэром. Вполне возможно, что Оруэлл хотел изобразить мир, в котором его сын будет человеком средних лет. За тридцать пять лет может многое произойти. За тридцать пять лет до выхода романа в свет стояло чудесное лето 1914 года. Франц Фердинанд был жив, самому Оруэллу вскоре должно было исполниться одиннадцать лет, а концентрационные лагеря и атомная бомба были научной фантастикой.

Но на самом деле действие романа может вполне и не происходить в 1984 году. Когда Уинстон начинает вести дневник, то понимает, что совершенно не уверен в том, какой год, потому что «сейчас невозможно точно определить дату в рамках одного или двух лет»³. Поэтому первая строчка дневника Уинстона уже может содержать неправильную информацию. Оруэлл говорит читателю, что в этой книге никому и ничему нельзя верить, включая календарь.

В течение нескольких месяцев, предшествующих публикации романа, в разговорах и переписке с друзьям Оруэлл упорно пытался принизить значение романа. В письмах он называл его «чертовой книгой»⁴, «ужасной книгой»⁵ или «хорошей идеей, потраченной впустую»⁶. Он писал Варбургу: «Я недоволен книгой, но при этом нельзя сказать, что совершенно разочарован… Мне кажется, что задумка хорошая, но я мог бы написать ее лучше, если бы не был болен ТБ»⁷.

Оруэлл переживал по поводу того, что из-за болезни не может зарабатывать (он называл свой туберкулез «дорогим хобби»⁸), и думал, что новый роман заработает в районе 500 фунтов – «мне не кажется, что у этой книги будут большие продажи»[50]50
  Для сравнения: до смерти писателя разные издания романа «Скотный двор» принесли ему 12 000 фунтов, что в современных деньгах составило бы приблизительно 400 000.


[Закрыть]⁹.

Так насколько серьезно мы можем воспринимать слова Оруэлла о том, что он «кривенько слепил» свой роман? Он всегда сознательно недооценивал свои произведения, частично из скромности, нежелания настраиваться излишне позитивно, а частично из-за того, что он действительно сомневался в своих способностях. От «Бирманских дней» ему «хотелось блевать»¹⁰, «Дочь священника» была «хорошей идеей, которую я запорол»¹¹, а «Глотнуть воздуха» – «ерундой». Оруэлл утверждал, что каждая книга, точно так же, как и каждая революция, – это поражение, и писал, что «любая жизнь, если посмотреть на нее изнутри, представляет собой ряд поражений»¹². В своей записной книжке, которую он вел в больнице, он писал о двадцати потерянных годах и невыполненных обещаниях. Когда Оруэлл был очень занят (что случалось чаще всего), он постоянно переживал о том, что его энергии и таланта не хватит, о том, что «я ленюсь, не успеваю по срокам сдать работу и в целом произвожу крайне мало»¹³. Ему казалось, что жизнь писателя – это сплошные волнения. В реальности никто никогда (за исключением голоса в его собственной голове) не считал Оруэлла неудачником, но, с другой стороны, если бы этого голоса не было, он бы сделал гораздо меньше.

Все три года работы над романом Оруэлл пребывал в ужасном физическом состоянии, так что совершенно неудивительно, что роман мог бы получиться и получше. В издательстве Secker & Warburg редактор Роджер Сенхаус вычитал текст романа и нашел только один недочет – некоторую запутанность в том, когда именно арестовали Уинстона. Оруэлл признался Джулиану Саймонсу в том, что его сцена с комнатой 101 была «детской»¹⁴. Действительно, эта сцена чем-то напоминает произведения Монтегю Родс Джеймс и Аллана По, то есть писателей, которые очень нравились Оруэллу в детстве. Роман, может быть, и не идеален, но в нем нет никаких серьезных ошибок, объяснить которые можно было бы плохим самочувствием или тем, что писатель торопился. Пессимизм романа не утомительный, а энергичный и интенсивный.

Рукопись сразила Варбурга наповал. Он получил отзывы о книге от человека, которому дал роман для прочтения на пробу, чтобы понять, как лучше продвигать книгу на рынке. Читатель был в шоке: «Это одна из самых страшных книг, которые я читал… Оруэлл не оставляет никакой надежды, даже самого минимального проблеска. Эта книга – 100-процентный пессимизм, разве что за исключением мысли о том, что если человечество смогло придумать “1984”, то оно, возможно, сможет его и избежать»¹⁵. Первый читатель романа, как и сам Варбург, допустил в трактовке романа несколько ошибок, которые позднее допускали и другие. Одной из этих ошибок было предположение о том, что Оруэлл разуверился в социализме. Вторая ошибка – объяснение пессимизма романа тем, что его автор был болен: «Я считаю, что подобную книгу мог написать только человек, который хотя бы на время, но потерял надежду»¹⁶. Несмотря на это, Варбург был очень позитивно настроен по поводу книги. С ним полностью был согласен его коллега по книжному бизнесу Давид Фаррер, писавший: «Оруэллу удалось сделать то, что Уэллс так и не смог сделать: создать фантастический мир настолько реальным, что читателя ангажирует судьба его героев»¹⁷. Фаррер был уверен в том, что роман станет бестселлером, и если издательство не сможет продать по крайне мере пятнадцать тысяч экземпляров, то всех их «надо будет расстрелять».

В издательстве Secker & Warburg не теряли времени. Еще до отъезда с острова Оруэлл отверг написанный Сенхаусом текст на заднюю обложку романа, по которому выходило, что книга является «романом-триллером с элементами любовной истории»¹⁸, а не серьезной попыткой «пародировать интеллектуальные последствия тоталитаризма». К счастью, переписывать что-либо в тексте романа не было необходимости, да Оруэлл и не смог бы этого сделать по состоянию здоровья. В феврале и марте ему прислали сигнальное издание романа, и писатель составил список друзей и тех, кому бы он хотел отправить первые экземпляры. Среди этих людей были Олдос Хаксли и Генри Миллер. Писатель предложил издателю попросить Бертрана Рассела написать текст на заднюю обложку, что Рассел в конце концов и сделал. Оруэлл вряд ли одобрил бы идею американского издателя книги, который попросил написать текст на заднюю обложку директора ФБР Джона Эдгара Гувера. В письме Гуверу от издательства было написано так: «Мы надеемся на то, что вы поможете читателям обратить внимание на этот роман, что может способствовать делу борьбы с тоталитаризмом»¹⁹. Гувер, понятное дело, отказался от этой чести и вместо этого незамедлительно приказал завести на Оруэлла досье.

Оруэлл боролся со всеми попытками изменить что-либо в тексте книги²⁰. Он наотрез отказал американскому издательству Book-of-the-Month-Club печатать текст без послесловия о новоязе и книги Голдстейна, хотя Варбург предупреждал писателя, что они могут потерять 40 000 фунтов общей суммы продаж книги²¹. Все те, кто считал, что эти эссеистские части книги не имеют большого значения, не понимали цели, которую ставил перед собой писатель. Люди стремились неправильно толковать роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» еще до того, как он появился в продаже.

Расположенный в Котсуолд-Хиллс частный санаторий Кранхам был гораздо более привилегированным заведением, чем санаторий, в котором писатель лежал до этого. Оруэлл жил в отдельном доме, и самым главным неудобством были не звуки включенного радио, а бессмысленное блеянье пациентов из высших классов общества, заселявших соседние домики. «Неудивительно, что нас так сильно ненавидят»²². Оруэлл очень скучал по сыну – боясь заразить его туберкулезом, он сознательно мало с ним виделся. Постепенно он начал понимать, что состояние его здоровья не поправится настолько, чтобы он мог следующим летом отправиться на остров Джура. Но еще надеялся на то, что проживет от пяти до десяти лет, и попросил Варбурга найти ему врача, чтобы узнать «второе мнение» о том, сколько лет ему осталось. «Я не собираюсь отдавать концы. Отнюдь, у меня есть масса причин, по которым мне хочется жить»²³.

Знакомый Варбуга доктор Эндрю Морланд сказал, что если Оруэлл хочет жить, то ему придется сделать перерыв в работе по крайней мере на целый год. Это было печальное известие для такого трудолюбивого писателя, как Оруэлл, которого в перспективе ждало только чтение, решение кроссвордов и написание писем, в которых он мог бы шутить, сплетничать и анализировать политическую ситуацию за неимением возможности выражать свои мысли в книгах и СМИ. Карьера Оруэлла в качестве фриланс-журналиста закончилась написанием короткой рецензии на автобиографию Черчилля и Диккенса. В последней рецензии он упомянул о теории, согласно которой Диккенса настолько «утомило его последнее неудачное лекционное турне»²⁴, что тот, в конечном счете, совершил самоубийство, завалив себя непомерной работой. Да, видимо, Оруэлл так и не смог писать о Диккенсе, не описывая при этом самого себя.

Он с надеждой смотрел в будущее. Он составил новое завещание. Размышлял над тем, что ему придется проводить зимы где-нибудь у моря, вроде Брайтона, а лето на своем любимом острове. Когда он в 1950 году вернется к работе, он планировал закончить новый сборник «Эссе и наброски», в котором будет эссе о творчестве Ивлина Во («великолепный автор… но придерживается совершенно несостоятельных взглядов»²⁵), а также о написанных о политике романах Джозефа Конрада «На взгляд Запада» и «Секретный агент». Оруэлл считал, что Конрада, автора приключенческих романов, интересовали вопросы психологии зашедших слишком далеко национализма, власти и идеализма, и его творчество характеризовало «зрелое, взрослое отношение и понимание политики, которое было практически невозможно обнаружить в творчестве современных ему писателей – уроженцев Англии»²⁶. Также как и в романе Гилберта Честертона «Человек, который был Четвергом», в романе «Секретный агент» описаны заговоры, взрывы бомб и убийства, которыми «отличались» европейские анархисты на рубеже XIX–XX веков. В последнем романе Оруэлла наблюдается некоторое влияние упомянутых произведений, например в том, что О’Брайен вербует и потом обманывает Уинстона, и в целом в атмосфере явок, паролей и клятв. В первом черновом варианте Уинстон и Джулия мечтают о террористической деятельности: «Они хотели достать пять килограммов динамита и детонатор, прийти на митинг членов Внутренней партии и взорвать их и самих себя»²⁷.

В 1949 году Оруэлл размышлял о написании двух романов, по сюжету никак не связанных с Океанией. Действие одного из них должно было разворачиваться в 1 945-м, второго – в 1920-е, и, по словам Варбурга, последний должен был быть «построен на героях, а не на идеях, а его действие должно происходить в Бирме»²⁸. Из последнего романа сохранился лишь отрывок под названием «История в курительной комнате». Это милое и легкое чтиво, и, судя по записям Оруэлла в дневнике, он наконец отошел от темы тоталитаризма. Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» являлся окончанием определенной фазы развития творчества писателя, но не всей его карьеры.

Пока Оруэлл лечился, в мире установился новый порядок. В апреле западные страны создали НАТО. В августе Россия провела в Казахстане успешные испытания ядерной бомбы. В октябре Мао объявил о создании Китайской Народной Республики.

Океания, Евразия, Остазия.

В клинике Оруэлла часто навещали друзья: Варбург, Маггеридж, Пауэлл, Файвель, Поттс, Холден, Конноли. Кроме этого писателя посетил Ивлин Во со своими совершенно несостоятельными взглядами, историк и социалист Ричард Генри Тоуни, а также Чарльз Курран, сильно утомивший Оруэлла политической дискуссией в рамках интервью для Evening Standard, который жаловался на «ужасные сигареты»²⁹ писателя. Кроме того, его часто навещала 29-летняя Соня Браунэлл, она снова появилась в жизни Оруэлла в мае того года. Соня, как знали многие, спала с разными мужчинами.

Соне было суждено иметь непосредственное отношение к роману «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» на протяжении тридцати одного года. Она была непростой женщиной, и многие считают ее авантюристкой, снобом и совершенно недостойной управительницей литературным наследством Оруэлла. Такая репутация сложилась у Сони потому, что она отказывалась сотрудничать или мешала работе биографов, продюсеров и сценаристов, у которых, следовательно, не было причин относиться к ней по-доброму. Она маниакально охраняла наследие своего умершего мужа и поэтому нажила себе много врагов.

Как и Оруэлл, Соня родилась в Индии, где ее отец работал в сфере торговли, а выросла в Англии. Она обучалась в католическом интернате, который ненавидела еще более люто, чем Оруэлл ненавидел интернат св. Киприана. Один из почитателей ее красоты говорил, что протест против полученного воспитания оказался для нее «вечным ракетным топливом» ³⁰. После интерната она девять месяцев отучилась в колледже в Швейцарии. Там же у нее случился роман со швейцарцем, которого она отвергла и с которым произошел несчастный случай, он погиб. После этого в душе Сони надолго поселилось чувство вины.

Позже она с головой окунулась в жизнь лондонской богемы, стала музой, другом, а для некоторых художников – членов школы Юстон-роуд, продвигавших реалистичное искусство живописи, – любовницей. Стивен Спендер так вспоминал «Венеру с Юстон-роуд»: «Круглое ренуаровское лицо, ясные глаза, рот купидона, светлые, слегка бледные волосы. У нее был вид человека, который стремится выйти за рамки самого себя, убежать от класса, в котором родилась, из интерната, в котором воспитывалась, убежать в языческую эстетику мира художников и литературных гениев, которые должны были ее спасти»³¹. Мужчины были без ума от ее танцующего звонкого смеха, не способного скрыть некоторую подспудную грусть. Несмотря на то что она была очень умной, с прекрасным чувством юмора и острым языком, она сомневалась в своих талантах, и ее притягивал гений других людей, в особенности мужчин, значительно ее старше. «Мой отец умер, когда мне было полгода, мой отчим сошел с ума, и никто никогда за мной не “присматривал”»³², – писала она позднее.

Практически сразу она начала работать в журнале Horizon, который в апреле 1940 года открыли Сирил Конноли и коллекционер искусства Питер Уотсон, и вскоре стала незаменимым членом команды. В то время она впервые встретилась с Оруэллом. Она была прямой, любила эффективность, не терпела глупостей и умела вести дела. Большую часть войны она проработала в министерстве военного транспорта и вернулась в Horizon в 1945 году, после чего познакомилась с Оруэллом ближе. Тогда она в первый раз, из чувства сострадания, переспала с писателем, который мучился в одиночестве. Потом они снова встретились в Лондоне зимой 1946–1947 годов. Она подарила ему бутылку бренди, для того чтобы он отвез ее на остров Джура. Потом Оруэлл написал ей письмо с приглашением посетить его на острове (до которого она так и не доехала). Тон его письма деловой, за исключением последней фразы: «Ну, а пока береги себя и будь счастливой»³³.

Соня действительно старалась быть счастливой. Она провела некоторое время в Париже в компании экзистенциалистов Сартра, де Бовуар, Камю и крайне очаровательного, но крайне женатого Мориса Мерло-Понти. Как и Сартр, Морис Мерло-Понти был марксистом, он безуспешно пытался продать через Соню эссе в Horizon и называл Оруэлла «так называемым гуманистом»³⁴ (Оруэлл считал Сартра «пустословом»³⁵). У Сони завязался длинный и бурный роман с Мерло-Понти, который последний закончил в конце 1948-го. Так что когда Оруэлл и Соня снова встретились, оба были побитыми жизнью и с уважением относились к скорбям и потерям друг друга. Джулия говорит Уинстону: «Я умею замечать людей, которые чувствуют себя не на своем месте»³⁶.

Уже одно название биографии Хилари Спурлинг «Девушка из отдела художественной литературы» свидетельствует о том, что она поддерживает популярную теорию о том, что Соня послужила прообразом Джулии. Спурлинг пишет: «Она была молодой, красивой, жесткой, и, в первую очередь, светилась жизнью»³⁷. Обе женщины были чрезвычайно практичными и прямыми в общении. Но достаточно ли этого, чтобы утверждать, что Соня была прототипом героини романа? Оруэлл был также близок к Инес Холден и Селии Паже и виделся с ними во время написания романа чаще, чем с Соней. Соня и темноволосая Джулия не были похожи ни внешне, ни внутренне.

Со стороны может показаться, что Джулия – образцово-показательный гражданин, «выдающий на-гора» дешевую фантастику и порнографию для пролов, участвует в двухминутках ненависти. «От нее веяло духом хоккейных полей, холодных купаний, туристских вылазок и вообще правоверности»³⁸. Она настолько «правильная», что Уинстон сначала принимает ее за агента полиции мыслей и мечтает о том, чтобы размозжить ей булыжником череп. При более близком знакомстве она оказывается в большей степени человеком, желающим выжить, чем еретиком. Она тратит свои силы на то, чтобы соблазнять членов партии и добывать себе товары с черного рынка. Она хитрая, но не интеллектуальная (она не любит читать), она «бунтарь исключительно ниже пояса»³⁹. Джулия в первую очередь реалист и специалист по выживанию. Она научилась играть, не ставя под сомнения правила. Вот строчка из одного из ранних вариантов романа: «Разница между ними заключалась в том, что Уинстон мечтал о том, чтобы свергнуть власть партии при помощи восстания, а Джулия знала, как покупать кофе на черном рынке»⁴⁰.

В философском смысле Джулия представляет собой третий путь существования при режиме ангсоца. О’Брайен утверждает, что объективной правды не существует, Уинстон настаивает на том, что она есть, Джулию этот вопрос совершенно не волнует. Она не помнит прошлого, поэтому не думает о будущем, она живет в настоящем, чего и требует партия. Джулию настолько не интересует общество, в котором она живет, что она засыпает в то время, когда Уинстон читает ей вслух книгу Голдстейна. В чем-то она, возможно, и умнее Уинстона, потому что чувствует, что Голдстейн и революционное Братство, возможно, выдумки партии, но ее ум циничен, как ум нигилиста. Она столько раз повторяла то, во что совершенно не верит, что теперь верит только в то, что может потрогать руками. Когда Уинстон заставляет ее вспомнить, что когда-то Океания находилась в состоянии войны с Евразией, она не понимает, зачем это нужно. «Да какая разница? – нетерпеливо спрашивает она. – Тут постоянно одна война за другой. И все новости о войне – полная ложь»⁴¹.

Тоталитарные государства зависят от таких людей, как Джулия. Вскоре после окончания войны в полемике с Оруэллом на страницах Polemic писатель-коммунист Рандалл Свинглер цитировал выводы, сделанные американцами, которые провели интервью с бывшими сторонниками нацистов: «Нацисты объясняли людям, что, так как правда относительна, невозможно знать и понимать все… это снимало с обычного человека всю ответственность за то, чтобы пытаться что-то понять, и в то же самое время давало ему возможность чувствовать, что его совесть чиста»⁴².

Ханна Арендт писала в «Истоках тоталитаризма»: «Идеальный гражданин тоталитарного государства – не убежденный нацист или коммунист, а тот, для кого разницы между фактом и вымыслом (т. е. реальность опыта и переживания) и разницы между правдой и ложью (т. е. стандарты мышления) не существует»⁴³. Арендт говорила о том, что немцев подготовило к этой мысли чувство хаотической неуверенности, предшествовавшей тому, как нацисты пришли к власти:

В постоянно меняющемся, непонятном мире массы достигли того состояния, что они одновременно верили во все и ни во что, считали, что все возможно и ничто не являлось правдой… Массовая пропаганда открыла, что аудитория была всегда готова верить в самое плохое и самое абсурдное и не особо возражала против того, что ее обманывали, потому что изначально считала каждое заявление ложью⁴⁴.

Оруэлл придумал чудесный партийный лозунг: «Все возможно и ничто не является правдой»⁴⁵.

Удивительно, как много мыслей и набросков Оруэлла, появившихся еще в 1943 и 1944 годах, попало в окончательный текст романа. Ангсоц, новояз, три супердержавы, партийные лозунги-оксимороны, фальсификация истории, двухминутки ненависти, три предателя, пролы – все это описано в его записных книжках вместе с основными поворотами сюжета. У писателя (Уинстон) проходит серьезный разговор с Х (возможно, О’Брайен) и короткая связь с Y (Джулия). Вторая часть книги: арест, пытки, признание, как во всех его романах, «финальный провал сознания».

Впрочем, были сделаны некоторые важные изменения и дополнения. Одним из этих изменений является двухсторонний телекран. Как и у большинства англичан, у Оруэлла не было ТВ. В июне 1948 года в стране с населением пятьдесят миллионов человек было всего пятьдесят тысяч ТВ-лицензий⁴⁶ (хотя количество лицензий и ТВ-аппаратов стремительно увеличивалось), и передач по ТВ было крайне мало[51]51
  Любопытно, что на ТВ BBC в 1947–1950 годах работал литератор Норман Коллинс, который редактировал книги Оруэлла в издательстве Голланца (и писал о том, что у Оруэлла «есть какое-то психическое расстройство»⁴⁷). Оруэлл также пересекался с Коллинсом во время работы в отделе международного вещания радиослужбы BBC. Тогда мир британских СМИ был достаточно узким.


[Закрыть]. Некоторые боялись того, то через ТВ за ними будет проводиться слежка. Когда глава почтовой службы Англии Кингсли Вуд в 1935 году заявил о появлении ТВ, то добавил следующее: «Хотел бы заверить всех нервных слушателей в том, что ТВ, конечно, замечательная вещь, но аппарат нельзя использовать таким образом»⁴⁸. Тем не менее многие считали, что рано или поздно возникнут технологии, которые могут быть использованы для слежки за гражданами. Рейхсляйтер Роберт Лей однажды сказал: «Единственным человеком в Германии, который является приватным индивидом, является только тот, кто спит»⁴⁹. Во Взлетной полосе I, где есть телекраны, шпионы, полиция мыслей, спрятанные микрофоны, людям кажется, что за ними наблюдают двадцать четыре часа в сутки, и ведут они себя соответствующим образом⁵⁰.

«Всесильный и не ошибающийся»⁵¹ Большой Брат был одним из более поздних добавлений. Вездесущий, но неосязаемый правитель Океании является смесью Благодетеля из романа Замятина, Первого из произведения Кёстлера, Гитлера и, конечно, Сталина, о котором Андре Жид писал: «Его портрет везде, его имя звучит на всех устах, и его восхваляют в каждом публичном выступлении. Является ли это результатом преклонения, любви или страха? Никто не может точно ответить на этот вопрос»⁵². Сталина называли «необъяснимой загадкой» ⁵³, «энигмой» и «коммунистическим сфинксом». Чем менее реальным и, следовательно, неидеальным человеческим существом он казался, тем сильнее казалась его власть. Арендт писала: «Главным качество вождя масс стала абсолютная непогрешимость, вождь не в состоянии ошибаться… У вождей есть одна проблема, которая волнует их в первую очередь: сделать так, чтобы их предсказания сбывались»⁵⁴.

Никто не знает, где в Океании живет Большой Брат. Да и вообще, живет ли он? «Он существует точно так же, как существую я?»⁵⁵ – спрашивает Уинстон О’Брайена. Тот отвечает: «Ты не существуешь». Большой Брат – реальный человек? Был ли реальным Голдстейн? Кто написал «книгу»? Существует ли на самом деле Братство? Может, падающие на Взлетную полосу I ракеты выпущены с территории самой Океании? Старая женщина в министерстве любви – мать Уинстона? Может быть, Джулия все-таки работает на полицию мыслей? Какой сейчас год? Сколько проходит времени? Роман Оруэлла популярен среди людей, склонных к паранойе, потому что в нем описан нестабильный мир, в котором конспирологические теории становятся совершенно реальными. Избегая ответа на вопрос о Братстве, О’Брайен говорит Уинстону: «Пока ты жив, это останется для тебя неразрешенной загадкой». Большую часть информации о мире Уинстон почерпнул из книги Голдстейна, которая может быть ложью, сфабрикованной партией. Это говорит ему и О’Брайен во время допроса, что может быть ложью, включая то, что книга Голдстейна сфабрикована Партией. Все ставится под сомнение, не остается ничего, за что можно было бы уцепиться.

Именно эта двусмысленность и делает роман сложным художественным произведением, а не расширенным эссе с сюжетом. Репутация Оруэлла, как автора ясной прозрачной прозы, человека, основывающего свои мысли на четких фактах, затмевает его мастерство художника, отчего люди стараются воспринимать его роман буквально, несмотря на то что текст подсказывает им, что этого не стоит делать. Текст насыщен описанием снов и галлюцинаций, невнятными и ненадежными воспоминаниями, дезинформацией и ссылками на психические заболевания, что в целом создает весьма зыбкую атмосферу. Это отражает один из ранних синопсисов Оруэлла: «Фанта смагорический эффект, постоянная коррекция, меняющиеся даты и прочие сомнения в здравости своего рассудка»⁵⁶. В тоталитарном государстве человек не контролирует свою жизнь и ощущает подспудную опасность, следовательно, кошмар – это норма его существования. «Все сливается во мгле⁵⁷ или превращается в мир теней»⁵⁸, – думает Уинстон.

Уинстон уверен только в одном. Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» не является пророчеством, но одно пророчество в нем все же есть: это предсказание поражения и смерти. Всех героев романов Оруэлла ждет поражение, но только один Уинстон заранее знает, что его ждет. Семью годами ранее во сне О’Брайен сказал ему, что они встретятся в «месте, в котором нет тьмы», и этим местом оказывается освещенная электрическим светом камера в министерстве любви. «Уинстон не знал, что это значило, только то, что так или иначе, все будет именно так»⁵⁹. Уинстона не покидает плохое предчувствие. Начиная вести свой дневник, он уже знает, что полиция мыслей в конец концов его найдет. Оруэлл пишет об «ужасе предопределенности»⁶⁰, «неизбежной смерти»⁶¹ и «окончании процесса, который начался много лет назад»⁶². Уинстон предчувствует свое пребывание в комнате 101 и некоторые из доводов, которые приведет О’Брайен. В голове Уинстона стирается граница между воспоминаниями, предсказаниями, прошлым, настоящим и будущим, все превращается в кашу. «Конец был уже в самом начале».

Когда выясняется, что Чаррингтон и О’Брайен – совсем не те, за кого себя выдавали, это даже особо не удивляет, потому что что-то подобное и должно было произойти. Оруэлл несколько раз упоминает, что действия Уинстона «ничего не меняют». Весь роман – это хроника предсказанной заранее смерти или того, что еще хуже смерти – полной потери личности. Жизнь Уинстона заканчивается задолго до его физической смерти. Мы не знаем, почему Уинстон так упорно двигался вперед, было ли это проявлением храбрости или фатализма, на этот вопрос автор не дает ответа, но герой знает и принимает последствия своих действий. «Мы не можем выиграть в игре, в которую играем»⁶³, – заявляет Уинстон Джулии, словно эхо самого оруэллианского заявления: «Некоторые неудачи лучше, чем другие, вот и все».

В министерстве любви О’Брайен говорит Уинстону: «Не обманывай себя. Ты этого не знал – ты всегда это знал»⁶⁴. Но откуда О’Брайен знает то, что известно Уинстону? Кто этот О’Брайен? Оруэлл пишет, что тот был плотным, но не лишенным обаяния, некрасивым, но привлекательным, наделенным мощным интеллектом, тонкой иронией и мистической аурой непобедимости. В качестве орудия государственной власти он гораздо более привлекателен, чем бесчувственный Глеткин, и уже поэтому более опасен. «Он был мучитель, он был защитник, он был инквизитор, он был друг»⁶⁵.

Слово «инквизитор», а также ирландская фамилия О’Брайена – это кивок в сторону католицизма. В квартире О’Брайена Уинстон ощущает «волну восхищения, почти поклонения»⁶⁶ перед этим «жрецом власти» ⁶⁷. У самого Оруэлла были сложные отношения с религией. Он был атеистом, хотя эмоционально его привлекал протестантизм, и он верил в то, что тоталитарный режим может возникнут только в духовном вакууме. На Взлетной полосе I бывшая церковь – это место, где занимаются запрещенным сексом или здание, на котором висят пропагандистские плакаты, или просто место, упоминаемое в песенке «Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клемент бьет»? Оруэлл последовательно критиковал католицизм, часто сравнивая его с фашизмом и коммунизмом по уровню подавляющего догматизма. Единство мысли, слова и дела в конфитеоре (краткой покаянной молитве) можно даже воспринимать как логический базис концепции мыслепреступления.

Может быть, О’Брайен действительно обладает способностями бога. Мы знаем, что он читал дневник Уинстона, знает формулу 2 + 2 = 5, но также использует такие фразы, как «Тебя выдернули из потока истории», «мы – покойники», которые Уинстон никогда не записывал. Кажется, что О’Брайен читает все мысли Уинстона и говорит с ним в его снах. Когда Уинстон в первый раз видит О’Брайена, ему кажется, что «их умы открылись и обменивались мыслями глаза в глаза»⁶⁹. Потом Уинстону кажется, что он «пишет дневник для О’Брайена и лично О’Брайену»⁷⁰. О’Брайен – это одновременно тот человек, которому он моментально и полностью доверяет, и при этом самый последний из тех, кому стоит доверять. О’Брайен – реальность и часть самого Уинстона, его теневое «я». «Не было идеи, которая когда-либо ему приходила или могла прийти, которую бы О’Брайен уже давно не знал, не обдумал и не отверг. В его уме заключался весь ум Уинстона»⁷¹.