Читать книгу "Министерство правды. Как роман «1984» стал культурным кодом поколений"

Маккартизм – это лучший пример того, что историк Ричард Хофстедтер позднее назвал «параноидальным стилем», при котором его последователи одержимы «существованием огромной, тайной, сверхъестественно эффективной международной заговорщицкой сети, созданной для проведения действий самого враждебного характера»⁸⁹. Историк Ричард Хофстедтер сделал наблюдение о том, что антикоммунистическое движение быстро мутировало в зеркальное отражение ортодоксии, мало отличающееся от коммунизма. Большинство инициаторов преследований были бывшими коммунистами, праведность которых происходила от вероотступничества. Это были перебежчики из царства двоемыслия, травмированные собственной старой ложью и попытками ее оправдания, которые обратились, как описал Оруэлл, к «измененному национализму». Луис Фишер так писал об этих людях в эссе из сборника «Бог, который не удался»:

Он интеллектуально отказывается от коммунизма, но ему нужен его эмоциональный заменитель. Он внутренне слаб, ему нужна утешающая догма, чувство безопасности, нужны сообщники, поэтому он движется к другому полюсу абсолютизма, безгрешности и догматичной уверенности… Когда он находит новый тоталитаризм, то начинает сражаться с коммунизмом с яростью и нетерпимостью коммуниста. Он – антикоммунистический «коммунист»⁹⁰.

Оруэлл никогда не обладал квазирелигиозной верой в коммунизм, которая для многих обернулась его ненавистью, его никогда не привлекали «развитие в группе и культурная монополия»⁹¹, которые, по мнению Мэри Маккарти, мотивировали фанатиков. Оруэлл не стремился к власти и не претендовал на членство в группе победителей. «Через пять лет может оказаться, что хвалить Сталина так же опасно, как и критиковать, – писал он в 1946-м. – Но я бы не воспринимал это как прогресс. Оттого что попугай выучивает новое слово, ничего не меняется. Необходимо право на публикации того, что человек считает правдой, без боязни наездов или шантажа откуда бы то ни было»⁹².

Карьера сенатора Маккарти закончилась плохо – он умудрился оттолкнуть от себя Белый дом, ЦРУ, госдеп и конгрессменов. Маккартизм его пережил. Что-то подобное маккартизму Оруэлл описал в своем заявлении по поводу романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»: «В США выражения “американизм” и “стопроцентный американизм”», появившиеся во время первого Красного ужаса 1919 года, «являются описаниями, имеющими прямое отношение к тоталитаризму»⁹³.

Одним из изобретений Маккарти стало умение квазитоталитарно игнорировать правду, используя для этого слабости демократии. Поэтому отношения Маккарти и СМИ были враждебными. Он сравнивал Time и Life с The Daily Worker, выбирал одного репортера из толпы, чтобы на него «наезжать», и однажды долго рассказывал удивленным школьникам о том, как несправедливо относится к нему пресса. Но при этом репортеры любили его, любили о нем писать, что, в конечном счете, лило воду на его мельницу, потому что он всегда говорил ярко и смачно. Многие из его заявлений были совершенно необоснованными, и он сам об этом знал, но при этом, как ни один другой политик, он умел использовать прессу. Он за несколько дней до пресс-конференции начинал выдавать приукрашенные истории, а сами конференции устраивал за час до репортерских сроков сдачи материалов, чтобы никто не мог перепроверить факты, которые он излагал (правда, далеко не все пытались их проверить).

В 1952 году The New York Times признали, что ввели в заблуждение читателей, напечатав заявления Маккарти без предварительной проверки, но при этом журналисты сняли с себя всю ответственность. «Очень сложно, почти невозможно игнорировать обвинения, выдвигаемые сенатором Маккарти, именно потому, что зачастую они оказываются преувеличенными или ложными. Читатель должен это учитывать»⁹⁴. Маккарти использовал систему и добился того, что ему позволили иметь свою собственную зону постправды, в которой он мог говорить все, что ему вздумается. Несколько десятилетий спустя журналист Times Джеймс Рестон так объяснил успех Маккарти: «Он знал, что большая ложь создает большие заголовки. Кроме этого он знал, что американские газеты напечатают самые неправдоподобные заявления, сделанные публично сенатором США… Маккарти понимал, как использовать «культ объективности»⁹⁵. Позднее Рестон добавил, что практически у всех «период маккартизма оставил легкое чувство вины»⁹⁶.

Одним из самых грязных мероприятий, организованных Маккарти, было следующее. В 1953 году он отправил двух своих рьяных последователей Роя Кона и Давида Шайна в Европу для инспекции книг, содержащихся в библиотеках Информационного агентства США. Эти молодые люди никого не порадовали своим появлением, потому что обнаружили на библиотечных полках «коммунистические» книги, от которых надо было избавиться. Занятно, что те же самые книги не нравились также Гитлеру, Сталину и Мао. Несколько перепуганных немцев-библиотекарей действительно сожгли «запрещенную» литературу, что не понравилось президенту Эйзенхауэру, который так сказал выпускникам Дартмутского колледжа: «Не становитесь теми, кто сжигает книги. Не думайте, что вы сможете спрятать недостатки, скрыв свидетельства их существования»⁹⁷.

Этот инцидент в некотором смысле перекликался с темой новой книги, которая в культурном и политическом смысле была своеобразным американским ответом на «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» – научно-фантастический роман-антиутопия Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту». «Станут ли на следующей неделе мои идеи по поводу цензуры при помощи “пожарных” уже старым трюком, я предсказывать не берусь. Когда ветер дует с правильной стороны, от сенатора Маккарти чувствуется легкий запах керосина»⁹⁸, – писал Брэдбери. В этой сатире на масс-медиа главным героем является разочаровавшийся сотрудник аппарата тоталитарного режима, присутствует подавление знаний и стирание памяти, постоянная угроза войны, «телевизор», а также крайне оруэллианская инверсия – в обществе с огнеупорными зданиями пожарные разжигают пожары, а не тушат их, при этом говоря, что так всегда оно и было.

Быть может, влияние Оруэлла на Брэдбери было не таким значительным. Отвечая на прямой вопрос о том, повлиял ли на его творчество Оруэлл, Брэдбери сказал, что «истинным отцом, матерью и сумасшедшим братом»⁹⁹ его романа является «Слепящая тьма». Тем не менее с тех пор для всех авторов антиутопий сравнение их произведения с романом «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» – своеобразный знак качества. В годы между войной в Корее и кубинским кризисом в этом жанре вышли: «Пианист: Америка на заре века электроники» Курта Воннегута, «Любовь среди руин» Ивлина Во, «Один» Дэвида Карпа, «Внешняя справедливость» Хартли Лесли Поулза, «Взлет меритократии 1870–2033» Майкла Янга и повесть «Гимн» Айн Рэнд (ее первая книга в твердой обложке на американском рынке), а также произведения многих других справедливо забытых имитаторов. В исследовании научной фантастики «Новые карты ада» Кингсли Эмис писал: «Если двадцать лет назад писатели находили авторитарное общество где-нибудь на Венере или в XIII веке, то в наши дни действие происходит на земле в ближайшие сто лет или около того»¹⁰⁰. В целом можно констатировать, что за исключением «Волдена два» Берреса Фредерика Скиннера и последнего романа Хаксли «Остров», писатели потеряли интерес к утопиям.

В Штатах, где «Гимном» полностью заняли номер журнала Famous Fantastic Mysteries, жанр утопии развивался в сторону научной фантастики. В 1950 году издательство Signet выпустило роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» с яркой футуристической обложкой («Поразительное представление о жизни в 1984-м. Запрещенная любовь… Страх… Предательство»¹⁰¹). Такая «подача» понравилась бы поклонникам Айзека Азимова и Роберта Хайнлайна. По словам Эмиса, литературные снобы не считали, что роман Оруэлла принадлежал к категории, требующей серьезного и пристального внимания. В смысле жанра и политики роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» как бы находился на спорной территории Океании, за которую стоит бороться.

В январском номере Marxist Quarterly (1956) Джеймс Уолш предсказывал: «“1984” уже на пути в помойку. Надо его еще немного подтолкнуть, чтобы окончательно от него избавиться»¹⁰². На самом деле в то время на Западе на помойку отправлялось доверие к советскому коммунизму.

В июне в газеты просочился текст «О культе личности и его последствиях» – по материалам февральского выступления Никиты Хрущева с критикой преступлений Сталина. Спустя пять месяцев советское руководство отправило танки для подавления народного восстания в Венгрии. Эти события привели к массовому выходу членов из рядов коммунистических партий в западных странах. В 1956-м говорили, что самиздатовский текст романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» являлся одним из самых популярных романов среди венгерских повстанцев¹⁰³.

После подавления восстания в Венгрии многим критикам Оруэлла пришлось признать, что они неправильно оценивали советскую модель социализма и писатель во многом оказался совершенно прав. Оруэлл был самым читаемым социалистом-интеллектуалом 1950-х, он был антикоммунистом и, даже будучи мертвым, по мнению многих, обладал незыблемым моральным авторитетом. Его жизнь и творчество вызывали уважение, и иногда у некоторых уважение к Оруэллу смешивалось с чувством сожаления. Неомарксист, писатель и критик Реймонд Уильямс вспоминал о том десятилетии так: «Если вы заводили тот или иной спор по поводу социализма, то перед вашим внутренним взором тут же начинала маячить грандиозная статуя Оруэлла. Даже в 1960-х в политических газетных статьях молодым радикалам часто советовали почитать Оруэлла и уже после этого делать какие-либо выводы»¹⁰⁴.

В первой фазе холодной войны «правым» в некоторой степени удалось поставить под сомнение фигуру Оруэлла в целом и его роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» в частности, но так было не всегда. История шла своим ходом и, словно движущийся по комнате солнечный свет, отбрасывала новые причудливые тени.

11
Так чертовски напуган. Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» в 1970-х

Сложно представить предыдущий период развития, когда на всех уровнях британской жизни наблюдалось столько беспросветной безнадежности¹.

Стивен Хаселер, «Смерть британской демократии», 1975

В солнечный и холодный апрельский день в 1973-го Дэвид Боуи со своим барабанщиком Джеффри МакКормаком сели в вагон транссибирского экспресса в Хабаровске. Боуи не очень нравилось летать на самолетах, поэтому певец решил после окончания турне по Японии добираться до Англии по суше. Неделю они ехали до Москвы. Вначале поездка была прекрасной, но по мере приближения к столице атмосфера становилась все более напряженной. В Москве Боуи из окна номера в гостинице напротив Красной площади смотрел на продолжавшийся целый день парад. Позднее певец говорил: «Во время поездок по России я думал: “Ну, видимо, вот так жили люди при фашизме. Маршировали, как они. Точно также отдавали честь”»². Потом музыканты сели в поезд, отправлявшийся в Париж, и, пересекая границу между Восточным и Западным Берлином, в подавленном молчании наблюдали стоящие на нейтральной полосе разбомбленные дома. Джефри МакКормак вспоминал: «Поезд медленно, казалось, бесконечно полз, и мы смотрели на эти грустные напоминания совершенных человечеством ошибок. Никто из нас не произнес ни слова»³.

Увиденное во время той поездки усилило у Боуи чувство паники и паранойи. Еще не доехав до Англии, в поезде Боуи дал интервью корреспонденту Melody Maker Рою Холлингворту и рассказал о том, как повлияло на него это путешествие. «Видишь ли, Рой, – говорил Боуи, прикуривая одну сигарету за другой, – я видел жизнь, и мне кажется, что понимаю, кто в этом мире главный. И после того, каким я увидел мир в этой поездке… Я еще никогда в жизни не был так чертовски напуган»⁴.

Впрочем, чтобы испугаться, не надо было ехать через всю брежневскую Россию. В 1970-х и в самой Англии творилось непонятно что. Бомбы, заложенные боевиками ИРА, взрывались почти так же часто, как и ракеты на территории Взлетной полосы I. Экономика страны находилась в состоянии стагнации, то есть экономический рост отсутствовал, и при этом была инфляция. В октябре 1973-го забастовка шахтеров совпала с нефтяным эмбарго арабских стран, что вызвало самые серьезные перебои в поставках топлива с февраля 1947 года. Начались отключения электроэнергии, лифты не работали, отпуск бензина стали нормировать, количество передач на ТВ сократили. Англия стала похожа на страну, которую Оруэлл описывал на первых страницах своего романа. Член парламента от лейбористов Тони Бенн писал: «Повсеместно преследует ощущение кризиса»⁵. В неделю рождественских каникул член кабинета министров Джон Дейвис просил членов семьи наслаждаться праздниками, «потому что я был уверен в том, что это такое Рождество, к которому мы привыкли, может оказаться последним»⁶.

Перед Новым годом в целях экономии горючего страна перешла на трехдневную рабочую неделю для части компаний и предприятий. Производительность труда резко упала, что в очередной раз подчеркнуло слабость экономики, после чего руководство Банка Англии предсказало десятилетие режима строгой экономии, который должен был закончиться, соответственно, в 1984 году. Рецессия, терроризм, забастовки, общее ощущение необратимого упадка нации – казалось, что с этими проблемами премьер-министру от консерваторов Эдварду Хиту не справиться. В The New York Times писали, что в стране «наблюдается постепенное похолодание, страх в преддверии чего-то ужасного»⁷.

На международной арене одним из этих «ужасных» событий стал путч Пиночета в Чили. В рождественском номере The Spectator политический редактор Патрик Косгрейв писал: «Страна, раздираемая враждующими фракциями, ни одна из которых не пользуется полным доверием и поддержкой населения, уже готова к перевороту»⁸. Тон разговоров в политических кулуарах был очень пессимистичным. Может ли что-то подобное случиться и в Англии? Косгрейв пришел к выводу, что это вполне возможно. «Впрочем, нет ничего неизбежного. Однако если процесс дальнейшего разочарования, провалы, а также сознательная и бессознательная подрывная деятельность будут продолжаться, то результат может быть только один».

Конечно, далеко не все считали, что демократия в Британии доживает свои последние деньки. Тот экономический кризис, в отличие от многих других, сильнее ударил по обеспеченным слоям населения, чем по рабочему классу, и принадлежащие к среднему классу взволнованные политики, журналисты и писатели не показывали всего того, что происходит в стране. Миллионы британцев слушали Slade и Osmonds, смотрели в кино «Живи и дай умереть» и «Какими мы были», расслаблялись перед ТВ, просматривая передачи Are You Being Served? и Porridge, наслаждались свалившимися на них свободными днями и вообще занимались своими делами. Но Боуи улавливал более тонкие движения эфира. В своей песне Life on Mars? он пытался найти новый путь, ведущий вперед от руин 1960-х, в композиции Five Years начинал отсчет времени до Армагеддона, а в композиции с мрачно зависшим вопросительным знаком в ее названии Aladdin Sane (1913–1938–197?) говорил о возможной Третьей мировой войне. В интервью New Musical Express Боуи заметил: «Я – страшный пессимист. Это один из моих недостатков. Я пессимистично настроен ко всему новому, к новым вещам, новым проектам, новым идеям. Лично мне кажется, что все кончено. Мне кажется, что конец мира случился уже десять лет назад. Все кончено»⁹. Не удивительно, что тогда певец рассматривал возможность написания мюзикла на основе романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый».

Боуи был далеко не единственным оруэллиански настроенным человеком тех времен. В немецком журнале Merkur писали: «1974: der Countdown fur# 1984 hat begonnen»¹⁰. Действительно, отсчет начался. Используя цитату самого Оруэлла, можно сказать, что эта судьбоносная дата оказывала на людей гипнотическое притяжение, как питон на кролика. Ричард Фармер писал в «Реальном мире 1984: взгляд в обозримое будущее»: «Просто удивительно, что этот год наступит всего через десятилетие. Он не находится в далеком и туманном будущем, поэтому многие из нас доживут до 1984-го и узнают, что нас ждет»¹¹. Либертарианец Джером Тусилль писал в книге «Кто боится 1984?»: «Никогда в истории ни один год не имел такого мрачного подтекста для такой обширной прослойки населения»[58]58
  На самом деле обе упомянутые книги можно характеризовать как антиоруэллианские, так как в них описывалось квазиутопическое видение богатого и здорового будущего. Как и вышедшие в 1960-х годах книги «На полпути к 1984» лорда Гладвина и «Британия в 1984: прогноз Unilever» Рональда Брича, авторы использовали и эксплуатировали известную дату для продвижения собственного продукта.


[Закрыть]¹².

К 1973 году в Англии продали более 1 миллиона экземпляров романа «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», а в США по крайней мере 10 миллионов. Роман стал не только путеводителем по не очень отдаленному мрачному будущему, но и путеводителем по нестабильному настоящему. «Прилагательное “оруэллианский” стало означать все что угодно: от компьютерной распечатки до функциональной прохлады нового аэропорта»¹³, – рассказывал писатель Энтони Бёрджесс, подчеркивая, что ни то и ни другое не имеет прямого отношения к бесцветному распаду Взлетной полосы I. Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» часто упоминали в парламенте во время обсуждения Китая, Камбоджи, гражданских прав и прав на приватность. В The Washington Post роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» назвали «самой известной написанной за последние 25 лет книгой, а также изданием, на которое чаще всего ссылаются»¹⁴.

Все снова вспомнили Оруэлла. В 1968 году вышло четыре тома «Собрания эссе, журналистики и писем Джорджа Оруэлла», что помогло читателям лучше понять его идеи и личность. Это привело к очередному раунду игры «А что бы Оруэлл сказал по этому поводу?». В СМИ часто задавали вопросы о том, что мог бы сказать Оруэлл по поводу Ричарда Никсона, Гарольда Вильсона, Вьетнама, Израиля, Адольфа Эйхмана, пражской весны и движения за ядерное разоружение. Никто, конечно, не мог точно сказать, как бы писатель реагировал на ту или иную проблему. Мэри Маккарти язвительно писала в The New York Review of Books: «Если бы он был жив, то вполне возможно, что лучше всего бы чувствовал себя на необитаемом острове, и вполне возможно, что это хорошо, что он умер именно тогда, когда умер»¹⁵. Соню настолько все это вывело из себя, что она опубликовала в издании Nova подробный ответ на шести страницах. Она с иронией писала, что ее муж расстроил Маккарти тем, что «не записал свои мысли по поводу событий, которые произошли после его смерти»¹⁶.

Угадать, что именно Оруэлл бы думал по тому или другому поводу, было гораздо сложнее, чем просто говорить о том, что значил роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» спустя несколько лет после его издания. Для большинства читателей, не расположенных к тому, чтобы копаться в его письмах и дневниках, роман значил целую систему мировоззрения. В годы после смерти Сталина в 1953-м роман стал книгой, на которую ссылались практически все политические фракции, но чаще всего это делали, конечно, «левые». Впрочем, даже ультраправое маккартистское общество Джона Бёрча почему-то выбрало телефонный номер, оканчивающийся на цифры «1984»¹⁷. «Черные пантеры» внесли роман Оруэлла в программу обучения к городской школе Окленда. В романе 1970 года «Планета мистера Сэммлера» Сола Беллоу один разгневанный студент говорит ветерану левого движения 1930-х, что Оруэлл «был стукачом… больным контрреволюционером. Хорошо, что он вовремя сдох»¹⁸. Филип Рот цитировал эссе «Политика и английский язык» в эпиграфе сатирического романа «Наша банда». Представитель новых левых интеллектуал Брюс Франклин писал, что «этот мусор не в состоянии противостоять буре надвигающейся революции. Как можно, например, в лицо Малькому Икс и Хо Ши Мину утверждать, как делает Оруэлл, что вожди революции – это свиньи?»¹⁹ При этом Ноам Хомский (тоже левый) говорил, что Оруэлл поддерживал «простого человека» в борьбе против «репрессивных сил», поэтому «представление о том, что его труды можно использовать для антикоммунистической идеологии, его бы ужаснуло. По крайней мере, меня это ужасает»²⁰. Левые радикалы в издании International Times с радостью приняли от Сони подарок в виде печатной машинки Оруэлла, а ФБР следило за студенческими организация ми, носящими оруэллианские названия, дабы не допустить социалистической крамолы.

Идеи Оруэлла использовали контркультурные рок-группы. «Где вы будете, когда через четырнадцать лет у вас отнимут свободу?»²¹ – вопрошала группа Spirit в сингле «1984», выпущенном в самом конце 1969 года. «Нам не нужно никакого Большого Брата»²², – пел Джон Леннон (среднее имя у которого было Уинстон) в песне Only People. Группа Rare Earth, игравшая белый соул, записала песню Hey Big Brother, в которой были слова: «Если мы не соберемся, то за нами будет следить Большой Брат»²³. В песне Big Brother Стиви Уандер пел о Никсоне. В то время Никсона часто называли «Большим Братом».

Роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» был одной из любимых книг Ли Харви Освальда²⁴. Освальд был одновременно жертвой и носителем паранойи, состояние, которое было распространенным в 1960-е и 1970-е годы. Романтика СССР исчезла, но при этом и исчезло представление о том, что Америка – бастион свободы, где все играют по-честному. Америку раздирали скандалы, страна вела открытые и тайные войны за границей и на своей собственной территории. Оруэлл сам боялся слежки и наблюдения, поэтому его роман превратился в сборник параноидального текста, олицетворяющий все страхи земные. Да, вам врут. Да, власти предадут вас и самым страшным образом не оправдают ваше доверие. Оруэллианские настроения как нельзя лучше проявились в ТВ-сериале Патрика Макгуэна «Заключенный».

Патрик Макгуэн был ирландцем по происхождению, католиком, играл с иронией и вел себя так, будто знает больше, чем дает об этом понять, и ему такое положение вещей нравится. Патрик Макгуэн мог бы прекрасно сыграть О’Брайена, хотя политические взгляды актера были совсем другими, чем у персонажа в романе. Актер считал, что презрение к власти у него появилось в результате католического образования, похожего на то, которое Оруэлл получил в св. Киприане: «Практически невозможно сделать что-либо, чтобы это не оказалось грехом»²⁵. В 1966 году Патрик Макгуэн, используя свою звездную репутацию (после участия в шпионской драме «Опасный человек»), получил огромную творческую свободу и бюджет для съемок аллегории на тему того, как «нас превращают в номера»²⁶.

В сериале «Заключенный» Патрик Макгуэн играет секретного агента, который уходит со службы, его усыпляют газом, после чего он просыпается в полицейском государстве под названием Деревня и узнает, что у него уже нет имени и он превратился в Номер Шесть. Оруэлл писал, что будущее принадлежит «летним лагерям, самолетам-снарядам и секретной полиции»²⁷, и, судя по всему, именно это легло в основу характерно британского тоталитаризма Деревни, в котором насилие и подавление скрываются за маской бодрой доброжелательности. Оруэллианские призывы наподобие: «Вопросы – это неудобство для окружающих, ответы – тюрьма для самого себя»²⁸ – похожи на советы из книги о правильном этикете. Быть бунтарем или «не взаимным» – не столько преступление, сколько оплошность. В Деревне за жителями постоянно наблюдают при помощи камер, прощаясь, все говорят: «Увидимся». Между попытками бегства Номер Шесть пытается пробудить местное население. Он кричит: «У вас есть выбор! Вы можете быть индивидами! Имеете право на правду и свободные мысли!»²⁹ Номер Один, как и Большой Брат, остается за кадром. Несколько Номеров Два пытаются узнать, почему Номер Шесть уволился с работы, но не для получения информации, а для того, чтобы испытать радость от того, что его сломают. Его обманывают, пытают электрошоком, бьют, травят газом и т. д. Номер Два говорит ему: «Если ты настаиваешь на том, чтобы жить так, как хочешь, тебя сочтут сумасшедшим»³⁰. Философская составляющая шоу «зарыта» в загадочных диалогах заключенного и его мучителя. В этих диалогах вопросы ловко парируют, их избегают или отвечают на них вопросом. Начальные титры сериала («Кто такой Номер Один?» – «Ты – Номер Шесть») передают тот же едва уловимый ритм разговора Уинстона с О’Брайеном о Большом Брате. Один диалог из второго эпизода указывает на то, что местоположение Деревни и отношения ее правителей не имеют никакого значения, также как не имеют значения различия между Океанией, Евразией и Остазией:

НОМЕР ДВА: Не имеет значения, кто управляет Деревней.

НОМЕР ШЕСТЬ: Или одна сторона, или другая.

НОМЕР ДВА: О, точно, и обе стороны становятся идентичными. На самом деле создается международное сообщество, идеальный план мирового порядка. Когда стоящие друг перед другом стороны понимают, что смотрят в зеркало, то они осознают, что это и есть модель будущего.

НОМЕР ШЕСТЬ: Вся земля как Деревня?

НОМЕР ДВА: Я на это надеюсь³¹.

Строгий моралист Патрик Макгуэн не принадлежал к числу «детей цветов», но психоделическая эксцентричность, паранойя и сатира всех видов власти: бюрократии, религии, образования, СМИ и науки – нашли отклик в контр культурных кругах. В последнем эпизоде шутник-анархист Номер Сорок Восемь идет под суд в качестве представителя непутевой молодежи под звуки песни The Beatles All You Need Is Love.

В «Привилегии» режиссера Питера Уоткинса, также выпущенной в 1967 году, были и фашисты, и любители рок-н-ролла. Для скептично настроенного Питера Уоткинса поп-музыка была не символом освобождения, а символом подчинения. В этом псевдодокументальном фильме рассказывается о жизни в середине 1970-х, и текст за кадром читает сам Уоткинс. Героем является некий Стивен Шортер – рок-звезда, которого правительство использует, чтобы «отвлечь молодежь от насилия»³². Шортер должен изображать и себя бунтаря, «молодежь будет довольна, перестанет болтаться по улицам и лезть в политику». Главную роль в картине исполняет реальная поп-звезда Пол Джоунс, и играет он, абсолютно не меняя выражения лица. Из Шортера делают рекламу флага и бога, он исполняет фолк– и рок-гимны на стадионе, фанаты кричат: «Мы конформисты!», размахивая черно-красными знаменами и горящими крестами. Потом Шортер восстает против этого уже по-настоящему, его карьера заканчивается, власти делают так, что о нем забывают, «чтобы он больше не использовал своего привилегированного положения». Картина заканчивается следующим словами рассказчика: «В Британии будет счастливый новый год, в один год в ближайшем будущем».

Уоткинс был не единственным человеком, который смотрел рок-концерт, а видел Нюрнбергский процесс. В октябре 1973-го на ITV вышел документальный фильм «Посланники», в котором Марка Болана сравнивали с Адольфом Гитлером: «Две суперзвезды своей эпохи… такие разные, но оба объекты массового преклонения»³³. Вспоминая свой образ Zigg y Stard ust, с которым Боуи обрел популярность, певец говорил в интервью Rolling Stone следующее: «Я мог бы быть английским Гитлером. И я мог бы быть чертовски хорошим Гитлером. Из меня получился бы шикарный диктатор. Очень эксцентричный и полностью поехавший»³⁴.

В 2013 году Боуи включил роман «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» в свой список ста любимых книг. В него также вошли сборник эссе «Во чреве кита» и роман «Слепящая тьма». Боуи очень любил роман Оруэлла и вырос в Бромли, практически в километре от места рождения Герберта Уэллса. «Было ощущение того, что ты оказался в «1984». Многие из нас помнят по детству атмосферу мрачности и ощущение словно бетоном скованного общества… Не самое гостеприимное место»³⁵.

В ноябре 1973-го Боуи сказал Уильяму Берроузу, что собирается делать адаптацию романа для ТВ, и назвал свое концертное выступление на канале NBC The 1980 Floor Show. Во время этого выступления прозвучала песня 1984 (Dodo), одна из двадцати, как утверждал Боуи, которые будут написаны для адаптации на экране. Боуи вместе с драматургом Тони Инграссия безрезультатно пытались написать сценарий картины-рок-оперы. Соня Оруэлл запретила использовать роман ее мужа для написания рок-оперы. Боуи был вне себя. Репортеру Circus Бену Эдмондсу он говорил: «Для барышни, которая вышла замуж за социалиста с коммунистическими симпатиями, она оказалась самым жутким снобом из высшего общества, с которым мне приходилось встречаться. “Боже мой, положить все на музыку?” Именно так оно и было»³⁶. Конечно, Соне не понравилась идея певца, и после фиаско постановки 1956 года она не разрешила практически ни одной адаптации[59]59
  Исключением была новая радиоверсия романа для ВВС (1965), когда по радио прошел ряд программ про Оруэлла. Уинстона читал Патрик Тротон, известный по сериалу «Доктор Кто». Занятно, что тот же Патрик Тротон читал голос телекрана в картине 1956 года.


[Закрыть]. К тому же она совершенно точно лично с Боуи не виделась, так что рассказанное певцом остается только словами. Если бы Оруэлл был жив (и тогда ему было бы семьдесят лет), то он вряд ли бы благосклонно отнесся к просьбе рок-звезды, гедониста, бисексуала, который к тому же называет его человеком «с симпатиями к коммунистам».

Восьмой альбом певца должен был называться We Are the Dead. Боуи говорил Эдмондсу: «Если честно, то изначальный план был сделать мюзикл “19-чёртов-84”, но она эту лавочку прикрыла. Поэтому в последний момент пришлось резко менять концепцию и делать Diamond Dogs. Я не хотел делать из Diamond Dogs мюзикл, я хотел делать “1984”».

Боуи называл альбом Diamond Dogs «взглядом в шестидесятые и семидесятые и очень политическим альбомом. Это мой протест»³⁷. Альбом «слепили» из двух несостоявшихся проектов: мюзикла (рок-оперы) по роману «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» и мюзикла Ziggy Stardust – яркого, но недоделанного рассказа о некоем месте под названием Город Голода. В первой начитанной в жанре spoken-word композиции Future Legend Город Голода изображен в виде антиутопии 1970-х, в которой беспризорники сидят на вершинах покинутых небоскребов, катаются по улицам на роликовых коньках (горючего в стране очень мало), крадут меха и драгоценности. «Я представлял себе что-то типа мира пятьдесят на пятьдесят Wild Boys/1984»³⁸, – говорил Боуи и добавил, что члены банды должны были напоминать ребят из картины «Заводной апельсин»[60]60
  Боуи имел в виду роман Уильяма Берроуза «Дикие мальчики» (1971) и в образе Ziggy Stardust хотел соединить этот роман с эстетикой картины «Заводной апельсин».


[Закрыть]. Брутальные парни из романа Энтони Бёрджесса 1962 года и экранизации 1971-го, сделанной Кубриком, оказали на Боуи сильное влияние. Образы из кинокартины были ярким пятном, которого певец не находил на Взлетной полосе I. Позднее Боуи говорил: «Вот это наш мир, а не чертова хипповская история»³⁹. Несмотря на то что сам Энтони Бёрджесс говорил, что «по-моему, это не очень хороший роман»⁴⁰, произведение «Заводной апельсин» и его экранизация стали после «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертого» наиболее оригинальным и убедительным изображением недалекого будущего, рассказывающим о свободе и контроле в эпоху моды и рока и поданным на языке надсат – русско-английском молодежном сленге. Так же как и Уинстон, главный герой Бёрджесса Алекс представляет собой продукт разрушительного воздействия государства, стремящегося создать послушных граждан. Энтони Бёрджесс объяснял: «Лучше пусть на наших улицах будут хулиганы-убийцы, чем мы потеряем свободу личного выбора»⁴¹.