Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Наталья Любимова

– Ирка, а почему мое-то агентство?

– Ну, так у тебя ж, Вась, элита самая!

– Да какая элита, это название просто! Маркетинг!

– Не откажи, Вась, не могу я сейчас все ритуалки обзванивать, хлопот много, Новый год на носу, дочка с внуком из Америки приезжает…

– Ну, лады! Заезжай в офис, документы подпишем, оплату привози. Скидок нет, если че.

– Да какая скидка, заработал уж себе на похороны.

Василий Генрихович отключил мобильный и уставился в окно. Черный «джип» вел Геннадий, бессменный водитель и «секьюрити» – как называли его в агентстве.

– Кто? – поинтересовался Геннадий.

– Полковник один, знакомый… не совсем… Жену его знал в институте.

Геннадий перекрестился, обратившись ко всем по очереди иконкам на панели приборов. Перед «джипом», нарушая правила, резко вывернула из поворота молодая женщина на видавшем виды «Ниссане»:

– Куда прешь, дура! – заорал Геннадий.

Когда «джип» со скрипом врезался в сугроб у офиса, Ирка с внуком уже стояли у запертой двери.

– Соболезную! – выпалил Василий Генрихович чуть громче обычного. Слово как будто защищало от необходимости дальнейшего сочувствия.

Ирка с годами не похорошела, и теперь в ее несдержанном страдании было что—то отталкивающее. Глядя на нее, Василий Иванович, подумал: «Все-таки хорошо, что с Людкой тогда остался».

В тот же день поздно вечером, когда Василий Генрихович задремал дома на диване, мобильный зазвонил:

– Че Ирк, так поздно?

– Твои звонили, размер гроба спрашивали. Вась, какой размер, завтра хоронить уже, яма не готова что ли?

– Щас по записям посмотрю. – Василий Генрихович принес портфель из прихожей и достал оттуда блокнот в кожаной обложке. – А размер-то какой? Длина?

– Два двадцать.

– Он что у вас там растет?

– Вась, я не знаю, кто там мерил, в морге сначала сказали два ноль пять, но сегодня внук ездил форму отвозить с медалями, измерил рулеткой – два двадцать.

– Ну, хорошо, докапывать будем. Четыре рубля за докопку.

– Еще платить? – вдова недовольно засопела в трубку.

– Ирк, у меня мужики все заняты, к Новому году закупаются, мне их тоже собрать надо, сам не выкопаю, здоровье не то уже, печень.

– Ладно, заплачу, внук привезет завтра утром.

– А медали забери, а то сопрут на продажу. Много медалей то?

– Семь, одну потеряли, «За отвагу». Думаем, зять пропил.

Василий Генрихович поднялся с дивана, яростно потер щеки ладонями, чтобы прогнать сон, и снова взял телефон:

– Игорек, ты где?

– В бане с бабами. Приезжай к нам, весело тут. Караоке поем. Людку бери.

– Не до бани щас. Вы полковнику яму вырыли?

– Какому из них?

– Правоведову из шахматного клуба, вредный такой был, все права качал, за Америку агитировал.

– А-а-а, этому вырыли.

– А длину помнишь?

– Два с чем-то.

– Вдова говорит два двадцать.

– Пусть сама и роет! Она на градусник смотрела? Мы костер жгли шесть часов, чтобы эту вырыть.

– Игорек, она платит.

– Пусть Равшану с Джумшутом платит, я не поеду!

– Ну, смотри, я думал, тебе денег надо еще, на Новый год, пацанам на подарки.

Василий Генрихович выключил телефон и выругался, надо было звонить другим, но вдруг телефон зазвонил сам:

– Игорек?

– Васян, передумал… поеду, звони Коляну и Сеньке, скажи, на кладбище через час. Нинка, падла, норку в кредит купила, подарок, говорит, себе на Новый год, а мне теперь отбивай, могилы рой по ночам.

– Хорошо, поезжай. Отзвони, как закончите. Кто на спуске завтра?

– Да мы опять же. Кто ж еще… Бессменный могильный дозор! Расширяться надо, Васян, народ набирать!

– После спуска в офис заезжайте, там будут икра, подарки. И да, скажи мужикам, чтобы сотовые повырубали, когда гроб опускают, а то когда эмчээсовца опускали и телефон затренькал, мне «Элиту» чуть не прикрыли.

На следующее утро с семи часов Василий Генрихович пытался дозвониться Игорьку. Наконец, трубку взяли:

– Игорян, ты где, твою мать? Уже катафалк в пути, по ходу, гроб не влезет, да и как мужики втроем будут опускать? Ты хоть скажи, в дороге уже или нет?

– В обезьяннике он, не приедет!

– В каком обезьяннике, Нинка? У нас погребение в десять. Че стряслось-то?

– Напился вчера, шубу мою поджог, надеюсь, его не выпустят, а то я его сама сожгу. Поджигатель тоже мне, Герострат хренов!

Василий Генрихович быстро оделся и выскочил из квартиры с мобильным в руке:

– Ирка, не паникуй, у нас четвертый опоздал, я за него выезжаю.

– Половину суммы вернете за моральный ущерб. А если гроб не войдет – и вторую. В суд пойдем!

– Ирк, ты че?

– Я не Ирк, я ее дочь, поскорее нельзя? Мы тут все околели. Не месяц май!

До кладбища было добрых тридцать минут. Когда Василий Генрихович подъехал, родственники покойного выглядели сильно замерзшими и злыми, он старался не смотреть никому в глаза. Мужики подхватили полотенца с трех краев, Василий Генрихович – свой, приготовились поднимать, как кто—то из родственников спросил:

– А фуражку куда?

– Суй в гроб! Свалится сверху, – распорядился Семен.

– Опускаем! – скомандовал Василий Генрихович. Мужики рванули полотенца, поравняли гроб с ямой и стали медленно опускать.

– У меня застрял! – прошептал Семен.

– Стукни! – тихо подсказал Василий Генрихович.

Семен толкнул изголовье носком сапога, ледяная корка заскрежетала, и гроб с шумом упал на дно. На мгновение воцарилась тишина, гости недовольно зашептались.

– Плохой знак, плохой! – запричитала пожилая женщина.

Мужики сбросили полотенца в могилу. Некоторое время спустя на месте ямы образовался небольшой холмик свежей земли с деревянным крестом. Родственники с цветами и венками закопошились вокруг, как будто спеша прикрыть кусок обнаженной земли.

Ни с кем не прощаясь, Семен, Колян и Василий Генрихович с лопатами в руках поковыляли по исковерканным чужими ногами сугробам к машинам, как попало натыканным вдоль дороги.

«Хоть бы в сугроб не села», – запереживал Василий Генрихович, вспомнив, что парковался наспех прямо в снегу. Отдав лопату Семену, он завел «джип» кнопкой на ключе, открыл дверь и полез на водительское место. Не оглядываясь на сгорбленные силуэты людей, обступивших свежую могилу с венками из пластмассовых елок и дешевых искусственных цветов, Василий Генрихович нажал на педаль и понесся по своим делам. «Живым – жить», – сказал он себе, как бы оправдываясь. – «Живым – жить».

Алексей Мигунов

Окончив третий университетский курс, я, хоть и без всякого удовольствия, отправился на летние месяцы в родовое имение. Два года прежде, мне удавалось избегать этой повинности, проводя каникулы в Европе, однако, на этот раз, отец прислал письмо, в котором настоятельно требовал моего прибытия, ссылаясь на то, что их с матушкой срок на земле истекает, и они чают повидаться с единственным отпрыском, совершенно их забывшим.

Вынуждено подчинившись, я в самом начале июня, отбыл из Москвы. Протрясясь в дребезжащем мальпосте восемь часов и сойдя на ближайшей к дому почтовой станции, я нанял кучера и на хромающем на все колеса тарантасе, пыльный и уставший, заявился в усадьбу, где, почти в ночи, долго жал твердую руку отца и успокаивал рыдавшую на моей груди матушку.

Старый дом вызвал у меня приступ мальчишеской ностальгии: выцветшие, расписанные в архаическом, римском стиле, стены, увешаны портретами славных предков, любой, свободный от дряхлого кресла угол, заставлен жардиньерками, полки – книгами. Время, казалось, оставило эти места и лишь известие о смерти одних соседей и рождении других, доказывало, что его ход не нарушен.

В действительности оказалось, что мои первоначальные наблюдения были не вполне верны. Кое-какие новшества все же случились. Батюшка не без гордости поведал, что незадолго до моего приезда построил при храме воскресную школу, настояв, чтобы крестьянские дети посещали ее в обязательном порядке и, мало того, находясь по делам в N-ске, познакомился в присутствии с чрезвычайно образованным молодым человеком – Платоном Андреевичем, подававшим прошение о назначении на должность учителя. Отставной полковник, со свойственным ему кавалерийским наскоком, в один день уговорил того приехать в имение, управлять школой. Он рассказывал о нем с такой почтительностью и несвойственной нежностью, что я отнес это на счет тоски по редко навещающему сыну, выразившейся в такой неожиданной привязанности.

Поначалу я наслаждался медлительностью жизни: вволю купался, ездил на гнедом, покладистом жеребце, пил по-крестьянски чай, наливая кипяток прямо из самовара, много читал. Но уже в конце первой недели мной овладела скука. Поговорить было совершенно не с кем. Я чувствовал себя Онегиным, но и тому повезло больше, у него был Ленский, а здесь никого, кто бы интересовался чем—то, кроме охоты и цен на древесину.

Наши разговоры с отцом, почти дружеские сперва, впоследствии становились все более резкими и все больше тяготили нас обоих. Его нельзя было назвать ретроградом, напротив, в среде местных помещиков за доброе отношение к крестьянам он почитался чуть ли не либералом, но вся жизнь его, большей частью проведенная в военных походах, оставила на нем отпечаток неприятия, а отчасти презрения к быстроменяющимся временам и молодым людям их олицетворяющим. Я же, с ног до головы пропитанный духом бесшабашного университетского братства, бывал порой сверх меры резок и категорически отвергал возможность моего возвращения в имение по окончании университета, чем несказанно сердил и огорчал его.

Эти беседы, перемежавшиеся неловкими попытками матушки сосватать мне какую-нибудь уездную барышню, привели к тому, что я все чаще уезжал из дома, бесцельно изучая окрестности, или наведывался с визитом, к кому-нибудь из скучных помещиков, стараясь возвращаться как можно позже, и сразу ложился спать, дабы утром вновь отправиться на прогулку. Обдумывал веский повод покинуть имение и наверняка бы уехал, если бы не случай. В один из вечеров я выехал на прогулку и верстах в трех от дома свернул на дорогу, ведущую через конопляник в редкий лес, за которым начался пологий холм, на вершине которого высилась деревянная пятикупольная церквушка, а рядом с ней бревенчатая изба в три, мерцающих светом, окна. Та самая школа. Поддавшись порыву, я направил коня вверх по склону.

Подъехав, спешился и, с внезапно охватившей меня неловкостью, постучал в дверь. Отворил мне молодой, лет двадцати пяти, мужчина, щупловатый, просто одетый: в холщовой рубахе, подпоясанной куском веревки, и таких же, замятых, со следами меловых пятен, штанах. Облик его напоминал начинающего университетского преподавателя. Ровно подстриженная бородка, ежик спутанных волос, внимательные серые глаза, близко посаженные к тонкой, как лезвие, переносице. Он близоруко щурился в темноту, но, едва разглядев меня, расплылся в широчайшей улыбке:

– Петр Антонович! Очень рад, проходите!

Я был удивлен, но Платон Андреевич объяснил мне, что батюшка много обо мне рассказывал, и узнать меня не составило труда.

Он расположил меня, просто рассказав об устройстве школы, произвел глубочайшее впечатление своей образованностью: свободно изъяснялся на латыни и французском, знал математику и геометрию, легко ориентировался в Священном писании и философии. При этом говорил живо, увлекательно, сдабривая речь, доселе незнакомыми мне цитатами. Я был покорен, очарован, а временами испытывал стыд, поскольку очевидно уступал ему в знаниях. Просидели до первых петухов и я, абсолютно счастливый, отправился домой.

С той поры моя жизнь в усадьбе обрела смысл. Меня тянуло к Платону Андреевичу. На частных совместных прогулках обсуждал с ним литературу и живопись, знатоком и ценителем которых он оказался, рассказывал об университете и студенческих веяниях, найдя в нем внимательного и тонкого собеседника. Многажды посещал занятия, всякий раз удивляясь его способности находить подход к детям, являя собой пример истинной учительской любви и заботы. Был свидетелем, как он устроил настоящий разнос громадному, косматому мужику, за то, что тот жестоко выпорол сына.

Впрочем, при всей своей внешней открытости, он в одно мгновение мог стать замкнутым, старательно избегая вопросов о прошлом. Мне, по случаю, удалось узнать, что он окончил духовную академию, и это только удесятерило мое любопытство. Выпускники академии делали блестящие карьеры, среди них было немало знаменитых философов, богословов, архиереев. Такое образование, никак не соответствовало службе простым учителем в провинции.

Однажды прямо спросил, почему он не принял сан. Платон Андреевич вздрогнул, долго и тщательно тер переносицу, подбирая слова:

– Боюсь, что мои религиозные воззрения вряд ли будут приняты церковью.

– Неужели вы атеист? – саркастически воскликнул я

–Дело не в этом, – проговорил он размеренно. – Принадлежность к конфессии кажется мне не важной. Мое убеждение состоит в том, что мир и каждый человек в нем, должен стремиться к единому началу. Все разбросано, раздроблено, разломано, все находится в постоянной вражде, но человечество обязано соединиться через познание и веру в единое прекрасное тело, кристальную душу. Чистую и мудрую. Женскую душу. Не отвергающую или карающую, а воздающую. Такая душа будет принята Богом и примет Бога.

– Возражу, пожалуй, Платон Андреевич. Мы живем в чудовищно несправедливом мире. Неравенство, войны, иные потрясения, можно ли говорить о каком-то единении? Кого? С кем? Не следует ли сначала дать людям подлинные права, навести порядок, а уж затем предаться просвещению.

– Не просвещению, а познанию. Совершенствованию. – Поправил он – Нет, не следует. Забудьте о порядке. Его никогда не будет, если не оглянуться по сторонам и не понять, что мы владеем всем необходимым, чтобы превозмочь все эти потрясения. Может и саму смерть. Наука, философия, религия, в действительности не противостоят, а самым естественным образом дополняют друг друга, образуя куда большее целое, чем любая из них по отдельности.

Какими бы утопическими ни казались мне его идеи, он так горячо отстаивал их, что приходилось признавать превосходство его доводов и, в тоже время, это являлось лучшим умственным упражнением, которое можно представить.

Тем временем, мое пребывание, наполненное самым прекрасным и полезным общением, неумолимо подходило к концу. В канун отъезда я приехал прощаться. Разговор не складывался. Оба были огорчены предстоящей разлукой. Наконец, он тяжело вздохнул и внимательно, без обычной улыбки, глядя на меня произнес:

– Петр Антонович! Понимаю, что мое нежелание вспоминать прошлое, несколько омрачало нашу добрую дружбу, но, поверьте… У меня есть все основания. Я незаконнорожденный сын князя N-ского. Он хорошо относился к моей матери, проявлял о нас возможную заботу, да и княгиня знала о моем существовании, поставив, однако, условие, чтобы, достигнув возраста, я принял постриг и от мыслей о браке отказался. Смиренно покорившись, я с успехом окончил семинарию. Мог принять сан, но князь настоял на поступлении в академию. Думаю, он желал для меня другой судьбы.

Он на минуту замолчал, собираясь с силами:

– На третьем году обучения я встретил женщину. Не стану описывать, чем она стала для меня. Да и слова, подходящие, вряд ли найду.

Платон Андреевич вновь затих и по смертельной бледности его, я понял, что он едва сдерживает рыдания, но он начал говорить быстро и отрывисто:

– Мы скрывали нашу… Хорошо. Пусть связь. В противном случае, мне грозило отчисление, а я не хотел разочаровать отца. Ждали конца учебы. Думали пасть в ноги, просить разрешить на женитьбу… На беду, незадолго до окончания академии, князь скончался. Месяц спустя, я напросился к вдове на аудиенцию, где был встречен холодно и неприязненно. Княгиня напомнила о клятве, отказавшись смягчить ее и, тем самым, лишив меня счастья.

Снова длинная пауза и снова уже медленно и хрипло:

– Я сообщил об этом возлюбленной. Она выслушала и в тот же день навеки покинула меня. Вскоре, узнал, что она вышла замуж за человека порядочного, но много старше ее, отчего рассудок мой помутился. Случился тяжелый приступ, приведший меня в преображенский доллгауз, к профессору Саблеру. Пробыл я там, без малого, три года, числясь в умалишенных, хотя недуг и был признан поддающимся скорому излечению. Профессор ценил меня и даже устроил учебный курс для некоторых пациентов, где я преподавал. За это время, ушла в другой мир княгиня, оставив меня свободным от обещаний. Со временем получил у Саблера отпускной документ и отбыл в N-ск, в поисках места. Нашел здесь.

Я выслушал, ни разу не прервав его, но уходя, спросил:

– Как ее звали?

Его плечи опустились, и он тихо вымолвил:

– Я не помню. Заставил себя забыть.

***

Зимой я получил от отца письмо, которое заканчивалось так:

«P.S. Да, не хочу тебя расстраивать, но Платон Андреевич, с которым ты так сдружился, к нашему большому огорчению умер. Полез к полынье спасать провалившегося мальчишку. Достали обоих, но у учителя начался сильный жар и через два дня он представился. Все кричал в горячке: „Софья! Софья!“. Не знаю, о ком это он».

Максим Овчаров

Вот вам картина из прошлого: 1995 год, детский сад «Ручеек» – свежевыкрашенная горка во дворе, под пальцами чувствуются бугристые волны старой краски, на заборе солнце с лучами—щупальцами. После «тихого часа» дети рисуют воображаемых существ. Слабенькая, испуганная Катя (кажется, у нас была любовь) выводит, не отрывая карандаша, огромный сгусток с глазами по всему телу. Бойкий Володя рисует двух матрешек, причем бОльшая помещается в меньшую. Лупоглазый Григорий по прозвищу «дедуля» протягивает воспитательнице набросок крылатого дирижабля – «Крыломаха».

– Гриша, ты молодец! Как красиво! Ты хочешь стать пилотом? Ж-ж-ж-ж (молодая воспитательница расставляет руки, изображая самолет).

Я рисую Каркушу. Не цыганскую ворону из телевизора, подсадившую Степашку на героин, не пластилиновую массу из мультфильма, а существо из самых глубин океана.

***

Прошло двадцать лет. В мире я обжился, но не укоренился, и время несло меня, как волна, выплеснув вместе с дождем на Киевский вокзал. В 23.40 я сел на электричку до станции «Мичуринец». Сегодня пятница, полупустой вагон возвращает домой остатки трудовых ресурсов.

Прозрачный двойник смотрит, отражаясь в окне вагона. В такие моменты, когда смена картинок за стеклом гипнотически сворачивается, расслабляя и убаюкивая, в голову начинает просачиваться голос из прошлого, становясь все громче, пенясь, нарастая. Голос кричит: все будет по-другому, должно быть. Голос становится громче, и свет в вагоне дрожит. Мутные от дождя окна превращаются в крылья насекомого, одним резким движением что-то живое, многокрылое, в хитиновой броне сбрасывает ржавую шкуру поезда и устремляется в черное, твердое небо. Твердое? Удар о стекло, я проснулся. Воображаемое насекомое быстро свернулось, снова прикинувшись вагоном. Сердце нервничало: удар-удар-тишина, снова удар.

Я вышел в пустой тамбур, закурил. Дверь вагона заклинило, и половина оставалась открытой на ходу, впуская острые капли. На платформе «Мичуринец» горел одинокий фонарь, поезд тронулся, сигналил встречный экспресс, лаяли собаки, жидкий лес полз в сторону, перекатывались по асфальту билетики, окурки. Чуть не прозевав станцию, я спрыгнул на ходу и, неудачно приземлившись, растянулся на краю платформы.

***

Лениво обнимая воздух, пролетела газета, я встал, нащупал в кармане телефон, и что—то нежное хрустнуло – разбитый при падении, он жалобно мерцал и гас. Путь домой шел через прерывистую черту леса и котлованы будущих новостроек. Фундаменты огорожены заборами, создавая лабиринт, от уложенных рядами труб воняло мазутом.

Я шел на ощупь, помня дорогу, под ногами трещал первый лед. Самолет заходил на посадку во Внуково, летел очень низко.

В темноте я отклонился вправо от основной дороги, вымощенной бетонными плитами, и уперся в забор, за которым лепились друг к другу хибары строителей. Испачканная краской голая лампа качалась на тонком проводе возле калитки. Можно было вернуться к дороге или пройти напрямую, напрямую – быстрее. Я приоткрыл дверь, собака прыгнула навстречу из темноты и пробежала мимо, мокрая шерсть волочилась по земле.

***

В свете луны я увидел во дворе между казармами нечто похожее на остов корабля, подойдя поближе, рассмотрел плавники и хребет огромной рыбы. Рыба гнила, пахла сыростью и тухлятиной. Тишина за воротами была тише, чем обычно, я отчетливо слышал собственное дыхание, слышал, как где-то вдалеке бежит сторожевая собака, как скрипит электричество в лампе. Возле одного из сараев стояла сушилка для белья, с раскисшей одежды лило потоком.

В поисках укрытия я зашел в ближайшую сторожку и закрыл дверь. Внутри я увидел приросшее к стене тело строителя в форменной одежде, он был покрыт ракушками и коралловыми полипами. Огромная лопнувшая личинка. Я смотрел спокойно, безразлично. Выключатель не работал и, длинно сплюнув на пол, я посветил разбитым экраном. По тонкой, влажной стене из досок и гипсокартона тянулся непрерывный геометрический узор: треугольники, эллипсы, линии. Я вел тусклым лучом от пола к потолку, и рисунок начал обретать форму, треугольники обернулись когтями, параллельные линии – тонкими лапами, хвостом, чешуей, плавниками и, наконец, огромным, изогнутым как ятаган клювом.