Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Цирулёва Мария

Свидетельство

– И смотри, паспорт не забудь! Или его ты тоже уже потеряла?

– Как потеряю – так и восстановлю! Тебе-то какое дело?

– Мне вообще нет дела до твоих документов! Можешь хоть без них жить! Вот мои документы всегда в порядке, в отдельной папке.

– Поздравляю тебя!

– Но когда с меня требуют на работе твое свидетельство о рождении, а ты не можешь его предоставить…

– Да еду, еду уже, мам, не начинай снова!

Даша проверила в сумке паспорт, накинула коричневую кожаную куртку и скорее вышла. Настроение было дурацкое: субботнее утро, нет, чтобы отдыхать после офисной рабочей недели, а ей ехать в ЗАГС, да еще мамино напутствие в дорогу. Как всегда поругались. Да, она перерыла весь дом в поисках этого свидетельства, которое требовалось маме для оформления пенсии, и теперь мама не упускала возможности ткнуть ее носом в неорганизованность и безответственность.

«Замуж мне надо скорее, чтобы с ней разъехаться, – думала Даша, подходя к троллейбусной остановке и щурясь от солнца. Но замуж было не за кого. С последним своим парнем она разошлась пару месяцев назад, а нового еще не встретила. – Двадцать три года – это еще ничего, – успокаивала себя она, поправляя растрепавшиеся на ветру волосы. – Большинство одноклассниц—однокурсниц тоже еще не замужем.

Троллейбус был почти пустой, она села на самое высокое место у окна и поплыла по Ленинскому проспекту. Просторному, нарядному, свежему – с веселыми рядами деревьев по обе стороны, с пешеходными зонами и маленькими дорожками-дублерами по бокам. С широкой лентой газона по центру, вместо разделительной полосы, на которой мелькали клумбы разноцветных тюльпанов – сиреневых, желтых, красных – как всегда в мае. Вдаль до горизонта тянулись сталинские восьмиэтажки из песочного кирпича с чуть покатыми серыми крышами. Где-то там впереди титановый Гагарин, взмывающий ввысь, сам – будто ракета, а за ним два изящных дома с башнями – въездные ворота в город. Но она сойдет раньше.

Даша любила шутить, что неравнодушна к Ленинскому проспекту, потому что это первая улица, по которой она в своей жизни прокатилась. Она родилась в Первой Градской, в начале проспекта, и, выписавшись с мамой из роддома, поехала вниз по всему Ленинскому до улицы Обручева.

А вот и мама, легка на помине. Даша выхватила из сумки готовый пуститься в пляс от оглушительного танцевального трека телефон. Открыла красную крышку.

– Да, мам.

– Ты уже в ЗАГСе?

– Нет, еду в троллейбусе.

– Тебе дадут квитанцию, ее надо оплатить. Сбербанк там рядом, в соседнем здании, надо пройти немного назад.

– Да знаю я! По карте посмотрела! Почему ты держишь меня за идиотку?!

– Кто есть, за того и держу!

– Отлично! Пока!

Нет, это было невозможно. Разговаривать с мамой спокойно было невозможно. То Даша вспылит, то мама, то они обе – казалось, их раздражала сама необходимость общаться друг с другом, решать какие-то дела. «Скорее получить повторное свидетельство и больше с ней не разговаривать!» – решительно подумала Даша и вышла на нужной остановке.

ЗАГС находился на первом этаже одной из вытянутых вдоль проспекта восьмиэтажек. Возле него уже был припаркован длинный кремовый лимузин, украшенный спереди пластмассовыми золотистыми кольцами и искусственными цветами. Даша зашла в боковую дверь, где был архив, взяла квитанцию, сходила в банк, оплатила и вернулась к прозрачному стеклу архива с окошком посередине.

Девушка за столом что-то писала, и в ожидании Даша стала рассматривать стеллажи за ее спиной. Там были книги. Много больших книг-альбомов, на белых корешках которых значилось: «Рождение 1973», «Брак 1958», «Смерть 1965». Множество разных дат, и везде слова «рождение», «брак» или «смерть». И в Дашиной голове понеслись по Ленинскому проспекту с разной скоростью поколения москвичей второй половины двадцатого века. Как, интересно, приезжали регистрировать рождение в 1973? Наверное, на смешном желтом «Икарусе» с удивленными круглыми фарами. А брак в 1958? Должно быть, брали напрокат «Победу» – тоже с круглыми фарами и с вытянутым горбатым носом. Ленинский же был совсем пустой тогда, и «Победа» новобрачных могла никого и не встретить по пути. А свадебные платья? Чуть ниже колен, с широкой юбкой-колокольчиком?

Дашины размышления прервала сотрудница архива. Она принесла толстую книгу, на корешке которой значилось «Рождение 1986», открыла на нужной странице и прочитала:

– «Отец: Емелин Александр Иванович. Мать: Емелина Марина Ивановна. Ребенок: Емелина Дарья Александровна, дата рождения: второе февраля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года». Все верно?

– Да, – тихо ответила Даша.

Даша смотрела сквозь окошко на черный чернильный каллиграфический почерк, которым были выведены имена ее родителей – ровно двадцать три года назад. Подумала, что их как будто потревожили после долгого сна: достали с полки, где те стояли неподвижно, бог весть, сколько лет, произнесли – а последний раз они звучали в этих стенах как раз тогда, морозным февральским днем, когда папа пришел регистрировать ее рождение. Наверняка это был папа, который еще не развелся с мамой и не уехал в новую квартиру, – молодой, усатый, в цигейковом пальто, а мама осталась дома с ней, поздним ребенком—первенцем нескольких недель от роду.

Даша представила свою неопытную маму в больших очках как у мухи-цокотухи, по моде тех лет (она видела ее в таких на фотографиях). Как, должно быть, мама возилась с ней – крошечным запеленутым кульком, носила на руках, кормила, укачивала. Прислушивалась, бежала в комнату на каждое младенческое кряхтение, проверяла кроватку. Как мама одна в их хрущевке-коммуналке, и все ее дела и мысли о маленькой дочке, и за окном береза в снегу, а папа поехал в ЗАГС.

– Да, все верно, – повторила Даша как будто самой себе.

Через несколько минут женщина протянула Даше в окошко новенький документ.

– Вот ваше свидетельство.

Даша вышла на улицу. Было ветрено, по небу ходили крупные ворсистые облака, и солнце то появлялось, то исчезало за ними. Ленинский проспект был свободный и пустой, субботний, майский.

Даша пошла к остановке через сквер и вдруг заметила в свежей траве маленькие полевые цветы. Ей показалось, что когда-то давным-давно такие показывала ей на прогулке мама. Она видела эти невзрачные сиреневые в сероватых разводах цветы близко-близко, чувствовала, как неуверенно ставит рядом с ними ножку в крошечном коричневом сандалике, а мама крепко держит ее за руку.

Мария Цюрупа

Загадай на звездочку

– Дорогая звездочка, пожалуйста, убей моего отчима, Хотькова Андрея Васильевича.

Я не произнес этих слов вслух, только подумал, но и в голове они прозвучали так реально, так кощунственно, что я испугался и даже перестал реветь. Можно ли о таком просить? Буду ли я тогда считаться настоящим убийцей? Смогу ли, осмелюсь ли я всерьез пожелать этого, действительно ли я готов хладнокровно ждать смерти человека и надеяться, что желание исполнится?

Я сидел на подоконнике, свесив ноги за окно, в сырой ночной парк. Сильно, даже сквозь заплаканный нос, пахло листьями и дождем. В моей комнате было темно, но слабый свет из соседнего окна, из кухни, немножко подсвечивал бока ближних стволов. Отчим, вероятно, уснул лицом в стол – своим красным, гладко выбритым, распухшим лицом. И до утра я в безопасности, а если успею уйти в школу, то и до вечера. А если и вечером не вернуться?

– Дорогая звездочка, помоги мне уйти из дома.

Тут была одна загвоздка. Дело в том, что желание могло исполниться только через десять лет. Не смейтесь: так сказал старичок—сторож в Планетарии, когда мы ездили туда с классом. Он сказал это так, что я сразу поверил ему. В гардеробе был полумрак, он вышел из-за вешалок, он улыбнулся мне, словно знал меня много лет. Уже почти двадцать первый век на дворе, смешно, я знаю, но вы не видели его глаз, не слышали его голоса, а то бы тоже поверили, или тайком очень—очень захотели бы поверить. У каждого ребенка, сказал он, у каждого человека, мальчика или девочки, есть своя звездочка. И если с ней говорить, она услышит. И исполнит любое желание. Вот это, он сказал, моя звездочка, я всегда могу к ней обратиться. Только нужно помнить, что даже самое горячее желание не может путешествовать быстрее скорости света. Поэтому десять лет: пять туда, пять обратно. Нужно ли мне будет уходить из дома через десять лет? Надеюсь, тогда я и так уже буду далеко отсюда, иначе я просто рехнусь.

Я прижался горящим ухом и щекой к холодному стеклу раскрытого окна и вдохнул ночной воздух. А что, можно уйти и так, хоть прямо завтра. Жить у Женьки, пока не прогонит, потом на вокзале. Все лучше, чем здесь. Буду воровать в супермаркетах, с голоду не помру, сейчас лето, тепло, а там видно будет. «Дорогая звездочка, пусть меня скорее выпустят из тюрьмы». Отличный план на будущее. Или…

– Дорогая звездочка, пусть я просто исчезну, пусть меня не будет.

Ага, прекрасное желание. Жить и знать, что я умру через десять лет. Окончу школу, может, даже с пятерками, поступлю куда-нибудь, найду девушку, выберусь давно из этого адища – и тут как раз исчезну. Ну нет.

Если честно, после дождя было холодно. Я сообразил, что давно замерз и дрожу, но слезать с окна не спешил. Деревья ласково махали ветками, над проезжей частью светил рыжий фонарь, и все это вместе успокаивало. Мои голые коленки, покрытые гусиной кожей, щекотал ветерок. Согреться я еще успею, – неожиданно с радостью подумал я. Я много раз еще успею и согреться, и утешиться, и почувствовать себя в безопасности, и все остальное, чего люди делают в жизни. О!

– Дорогая звездочка, – я взвесил слова в уме, щурясь на чистый кусок ночного неба. – Пусть через десять лет меня полюбит самая красивая девушка на свете.

Тут я серьезно задумался, болтая ногами. На первый взгляд, все прекрасно, можно желать. Но что если через десять лет у меня уже будет девушка – а ведь наверняка будет – а тут эта, красивая, и что я ей скажу? А если я, допустим – просто допустим – захочу жениться на Янке? Янка очень симпатичная, конечно, у нее так здорово щурятся глаза, когда она смеется, а под глазами – веснушки. Она классная, но вряд ли самая красивая на свете. И вот, я женат на Янке, сижу, играю с ней в шахматы, она выигрывает, зараза, конечно – и тут приходит главная красавица и такая: «Люблю тебя, не могу». Я улыбался во весь рот, глядя в небо и болтая ногами.

– Дорогая звездочка, пусть меня полюбит Янка…

Это была приятная мысль, очень приятная. Но при этом – девушек на свете много. Допустим, встречу я ее, самую красивую, и вдруг полюблю. А тут приходит Янка, а мне уже не надо. Детский сад, Кирилл, ты тут нагородил. Просто детский сад. Даже перед звездочкой стыдно. Через пять лет она будет надо мной смеяться. А еще через пять я подойду к окну и услышу ее смех.

И тут я внезапно понял, что хочу сказать моей звездочке. Подумал немного, глубоко подышал несколько раз для смелости, и серьезно сказал вслух, имея в виду каждое слово:

– Дорогая моя звездочка. Я хочу, чтобы ты знала, что сейчас, когда ты слышишь мое послание, у меня все в порядке. Я спасся, я вырос, я справился. Я ничего не боюсь. Я очень-очень счастлив.

***

Мы кричали. Мы бесились, мы хохотали хором, скача по лаборатории. Мы вели себя, как малые дети, и бесконечно качали друг друга по очереди. Я охрип, а рыжий Ленька, с бессмысленной счастливой улыбкой, с многодневными кругами под глазами, все хватал меня за полу халата и говорил: «Кира, она взлетела, Кира, летит, слышишь».

Я слышал, я готов был услышать и повторить это много раз. Летит! Мы нашли ошибку. Мы все пересчитали правильно. Значит, мы молодцы, значит, мы не зря. Значит, диссертация мне обеспечена. И еще много-много всяких «значит».

Кто-то возился с бутылкой шампанского. Я открыл окно, чтобы на минуту подставить лицо ночному ветру. И честное слово, я не придумал: где-то, то ли очень далеко, то ли совсем рядом, в моей голове, прозвучали слова:

«Мой дорогой, сильный и смелый мой мальчик, я знаю».

Наташа Чавес

Ужин

Отец

В Тот вечер, у меня опять не было аппетита. Жена резала, жарила, кипятила. Это единственное что она могла делать в Тот вечер. И светлое пятно ее халата в тумане кухни успокаивало.

Я слушал радио, менял волны, но быстро забывал что передавали.

Было просто приятно крутить ручку радио.

Дочь торопилась, переодевалась, звонил телефон, и я уменьшал звук каждый раз.

Запах лука, пар на кухне, двери хлопали.

Леночка, уже в шубе, прискакала на одной ноге – сапог потеряла.

Запах лака для волос.

Как можно потерять целый сапог в такой маленькой квартире?

– Лена от тебя вещи прячутся. Ты их пугаешь своим макияжем!

Алиска проснулась и засуетилась. Пора гулять собаке.

Сапог нашли под шкафом.

– Надавай ему по морде! А то один сапог приличный, а другой совсем больной!

– Сам ты больной! Я бегу – не хулигань без меня!

«Беги, девочка моя, отсюда!»– это я подумал так.

А сказал:

– Чтоб не поздно!

Страшно хотелось спать, но я должен был дождаться ужина. Жена ведь себе не простит, если я не поем. Упрямая… Тихая, но упрямая. Как 20 лет назад. Нет 18 лет… Какой сейчас год? А число какое? Какая разница. Вторник или четверг? Зачем все это? Бессмыслица…

Я увеличивал звук и чаще менял волны, чтобы не заснуть.

Руки плохо слушались.

Я еще видел спину жены.

Слышал, как захлопнулась дверь за Ленкой.

Кто же Алиску поведет гулять?

Только не спать!

Дочь

Мать злилась – я чувствовала это по ее спине в дыму кухни, по звукам ножа, по молчанию.

Я куда-то опаздывала… но куда? Только помню, что это было очень важно. Мне постоянно звонили.

Радио то хрипело, то вопило – как всегда.

Помню, квартира в тот вечер была особенно мутной и, казалось, не отпускала меня… То дверью цеплялась, то углом задевала. Алиска возилась под ногами.

Я ничего не могла найти. Гель для волос исчез, и я взяла мамин лак. Невыносимый запах.

Платье помню – серое. Нелюбимое платье– шершавое. Но времени уже не было.

Сапог искала с папой. Он все время кашлял и шутил. Он всегда выдумывает глупости всякие, когда кашляет.

Иногда он меня бесит. Особенно когда я опаздываю, и вдруг чувствую его взгляд – тяжелый, усталый… и снова шуточки.

И я вдруг перестаю понимать, где я… Где он… Где мы… И хочется бежать…

Кажется он и сказал мне тогда: «Беги отсюда!»? Или: «Уходи!»?

И улыбнулся как-то странно, как будто мне снова пять лет, и я не хочу идти в детский сад, а идти придется. Он умел так улыбаться – строго и ласково.

Мама что-то крикнула, но дверь уже захлопнулась.

Вырвалась на улицу! Снег на лице, ветер, лед.

Запах маминого лака исчез.

Куда бежала, я не помню…

Но всю жизнь буду помнить откуда я бежала в Тот вечер.

Мать

Я ничего не могла сделать.

Я знала, что это последний ужин, – он все время засыпал. Я видела в зеркало. Я торопилась.

Дочь уходила, и я не смогла ей сказать…

Я повторяла: подожди, поешь, потом пойдешь, не уходи голодной! Но разве ее можно остановить ужином?

Только Алиска все понимала. Прибежит на кухню, посмотрит на меня и опять к Сашке в постель. Не поесть, не погулять не просилась.

Больше ничего не помню.

Только лук был очень злой, и я не могла остановить слезы.

Я не могла оборачиваться, потому что дочь и муж подумают, что я плачу по—настоящему.

Поэтому я злилась на лук, на дочь, на мужа, на радио, на телефон!

Из-за шума я не могла говорить и я кричала:

– Ленка, хоть собаку выведи!

Но никто меня не слышал.

Когда ужин был готов,

дочь уже ушла,

а мой муж уже умер.

Онлайн-курс «Как писать прозу: теория и практика». Осень 2016. Мастера: Евгений Абдуллаев, Роман Арбитман, Михаил Визель, Александр Иличевский, Лиза Новикова, Дмитрий Самойлов, Михаил Эдельштейн

Мария Белицкая

Чужой мальчик

«Полтинник – хороший повод увидеться, приходи». Странное приглашение. Даша всегда поступала странно.

Тридцать лет назад он забыл самарские понятия и поступил по-московски. Подумаешь, переспала с другим. В их компании не треугольники – тетраэдры случались, и ничего – все живы. Не жена ведь. Скурил за ночь две пачки «Беломора» и простил. Ждал если не спасибо, то благодарности в глазах. А она приняла как должное. Ладно, проехали.

Завертелось у них неожиданно. Вокруг этой филологической девочки крутились серьезные ребята. В смысле квартир и денег папашкиных. А у него подфак юридического и дворницкая комната в коммуналке. И хоть похож на Высоцкого, и на куртку кожаную разорился – шансов мало.

Но все же пролез в компанию, заслужил бренчанием на гитаре. Ночами тер глаза над Белым и Черным, да куда там. Оставалось петь о любви.

 
Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.
 

Даша устраивалась на широком подоконнике, рядом дымил в форточку Русик. Они держались вместе – смуглые, с глазами-изюминами, улыбчивые и ладные, как пара воздушных гимнастов.

– Брат? – улучил минутку Веня.

– Друг, – улыбка, задев по касательной, устремилась к вернувшемуся Руслану.

Веня тут же слетел с катушек:

 
Расскажи мне, скольких ты ласкала?
Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?
 

– Какая пошлость, – услышал он ее шепот и больше Есенина не трогал. Переключился на Галича с Визбором.

Однажды Даша осталась. Задремала под яростное обсуждение «Покаяния» и не проснулась, когда спорщики стали расходиться. Ушел и Русик.

Веня поставил раскладушку, улегся под шинелью, как родственник из деревни. Не выдержал, дотронулся. Через минуту они целовались…

О свадьбе не говорили. Не верил, что она с ним надолго. И «друг» Руслан, чертов Русик по-прежнему маячил. Вот только дурака из Вениамина делать не надо. Он ей так и сказал:

– Хочу своего ребенка.

– А это чей?

– Тебе лучше знать.

Даша молча собралась и ушла.

Комната стала пустынным городом, по которому он бродил ночами. Проспект первого взгляда, аллея последнего поцелуя…

Веня оглядывался на каждую темноволосую девушку, бросался помогать беременным, а через восемь месяцев – женщинам с коляской. Вроде отпустило, а потом снова-здорово. Принюхивался в метро – не потянет ли «Анаисом». Так, поводя носом, и доехал до «Университета», узнал на «сачке» новости. Сессию Даша сдала досрочно, родила, но замуж не вышла.

Русик, видать, в отцы не спешил. А Вениамин – дозрел: черт с ним, с чужим ребенком, лишь бы вернулась на полку чашка в синий горох. Ну и в матерях-одиночках гордой Даше несладко, дураку ясно. Короче, это был шанс. Но недоучка-юрист в мужья не годился. Веня бросил универ и через три дня заряжал аккумуляторы в жигулевском автосервисе. Жену с пацаном прокормит.

«Спасибо» и тут не дождался, но она вернулась. Пустынный город схлопнулся до каморки. Кроватка, коляска, манежик. Но и фиг с ним, он радовался тесноте, прижимал крепче, любил шепотом. Даша оттаяла, разрешила гулять с коляской. Веня ходил гордый, кивал «да, сын».

Мальчика не усыновил, но папой называть разрешил. Иначе подросший пацан так и звал бы его Веней (взбрело же мамаше в пергидрольную башку, пришлось расти «веником»). Одна беда: улыбался мелкий, как Руслан…

И Веня сломался. Даша писала диплом, пропадала до ночи в библиотеке (в библиотеке ли?), и они с пацаном оставались вдвоем. Он доводил сына до слез, чтобы не видеть чужой улыбки. Ненавидел себя, но остановиться не мог.

Как-то Даша вернулась домой рано, подкралась к двери, чтобы влететь и расцеловать обоих. И услышала, как Веня муштрует Макса.

– Ну что ты его мучаешь? Ребенок не виноват, что родился у идиотов.

– Да не обязан я любить чужого сына!

Она медленно, словно сержант на утреннем построении, обвела его взглядом.

– Нам нужно развестись.

И весь разговор. Ни тебе извинений, ни слезинки.

Он пережил. Только курить бросил. Веня искал себя, влюбленного, в женских глазах, женился, разводился. Дети не получались. И он все реже вспоминал чужого мальчика. А теперь – «приходи!» Ну и придет. Завтрашний юбилей – не его тема, гости там, тосты. А вот узнать, чего она хочет. Может… Елки-палки, мальчик ведь вырос…

«Мальчик» вырос на пороге, едва затих последний удар. «Дай, дай закурить» – семерку, единственную цифру морзянки, которую знала Даша, Веня оттарабанил машинально.

Подтянутый парень, похожий на мать и на урода-отца. Ну, хорошо, не урода – мордой Русик был хорош.

– Добрый вечер, а Даша… Дарья… я…

– Я знаю, кто вы.

***

Собственное спокойствие казалось Максу удивительным. Подростком он сочинял романы с неизменной репликой отца в финале. «Прости меня», – скупая мужская слеза ползла по щеке…

Живой и вполне здоровый Вениамин Сергеевич стоял на пороге и что-то спрашивал, кажется, не в первый раз.

– …помнишь?

– Проходите. Мамы нет, но все равно. Что вы сказали?

– Ты меня помнишь?

– Да, – он хорошо помнил палец, двигающийся от слова к слову в ритме бездушного метронома. Мамин пальчик весело склевывал буковки, и трехлетний Макс легко угадывали «муху», и «цокотуху», и даже «и-ме-нин-ни-цу». А с отцом группки значков – хоть режь – не становились ни «кустком», ни «мостком».

Макс помнил тяжелый разговор утром четырнадцатого дня рождения – почему у него нет отца. «Прости меня», – сказала мама. Он так жалел глупую мамульку, себя несчастного, что разревелся… Слишком юная и болезненно гордая, она лишила его отца. Но даже подростком Макс не хотел быть прокурором. Он тоже никогда не оправдывался. И не врал близким. А теперь подавно поздно лекции читать. Разберутся, не маленькие.

– Поможете мне? Наши скоро придут, Лиза, жена моя, встречать поехала, а еще дерево вешать.

– Мать в отъезде, значит? Какое дерево?

– Ну да, медовый месяц у нее. А дерево генеалогическое.

– Как медовый, ей же, у нее же юбилей… прости, не то говорю.

– Ага, юбилей, полвека. А она замуж вышла.

– Максим, я что сказать хотел. Не знаю, что ты там помнишь, может, я неправ где был, только непросто это – чужой ребенок. Я на тебя смотрел и его видел, каждую секунду, пойду я, маме не нужно говорить, беспокоить, муж молодой опять же…

Гость споткнулся на полуслове, будто поймав хук в солнышко, и Макс, прилаживающий разлаписто-картонное дерево с листьями-фотографиями, испуганно оглянулся.

– Откуда у вас моя детская фотография?

– Это Ванька. Твой внук. Мама говорит, вам пора познакомиться.